Дежавю

Ноги сами несут. Ступени — раз, два, три — подъем на двенадцатый. Всего восемнадцать ступенек я насчитал. Девятнадцать. Я уже не помню. Лифт сломался к черту. В колене стреляет, ребра ноют при каждом вдохе, на костяшках запеклась кровь. Не моя. Кажется. А может, и моя — уже не отличить. Главное — не потерять его. Он ушел вперед, как всегда, растворился в толпе, пока я разбирался с тем охранником. Если он сейчас уйдет без меня… Если скажет, что я не справился… Плевать на меня, плевать на то, что у меня руки разбиты. Я только что убил их, убил их всех. Всех до единого. Они не ожидали, что я буду драться ногами. Мои ноги не хуже, чем всадить нож в грудину. Но нож входил как по маслу. Я вытирал лоб и думал, что он так делает каждый день. У него бензопила. Он привык, а я никогда не привыкну. Буфетная зона. Стеклянные двери, за ними — свет, белые скатерти, остатки банкета. И он. Он здесь. Он правда здесь. Не сон. Не галлюцинация. Я могу смотреть на него. Ещё немного. Пока он не прогонит. Стоп. Не думать. Только смотреть. Бастер сидит на диване, закинув ногу на ногу. Нет, не Бастер. Бензопила. В руке — сигарета, а запах дешевый. Он не курит такие, он не курил бы. Он не взял свои сигареты? Рядом с ним окровавленная бензопила. Иногда я завидую ей, она стала его правой рукой. Он в очках, я не вижу его глаз. Я знаю, он что-то рассматривает. Потолок. Будто у него вся жизнь впереди, чтобы рассматривать чужие потолки. Будто не мы пять минут назад убрали всех людей в этом здании. Курение убивает, а он живее живых. Забавно, правда? Иронично, да? Он затягивается глубоко, так глубоко, будто хочет втянуть в себя весь этот гребанный отель, со всеми бизнесменами, потолками и столами. Заметит меня? Он сейчас выпустит дым и скажет что-то про то, что я опять в крови. Я замираю в дверях. Нельзя подходить слишком близко. Он не любит, когда нарушают его пространство. Но и уйти нельзя. Если уйду — потеряю. Опять потеряю, как тогда, в той газете, в тех новостях, где было написано. Я подожду. Я умею ждать. Я ждал пять, десять… Сколько лет я ждал, пока считал его мертвым? А он живой. Я подожду еще минут десять. Только бы не прогнал. Только бы разрешал стоять здесь и смотреть, как он курит. Я схожу с ума. Или не скажет? Скорее не скажет, просто посмотрит и отвернется, а я буду стоять. Мне больше некуда идти. Дом там, где он, поэтому я уже не помню, сколько лет я без дома. Я нашел дом, и ни за что не уйду. Пусть даже он меня не помнит. Пусть даже я для него пустое место. Пустое место тоже имеет право стоять рядом. Имеет право смотреть. Имеет право дышать одним с ним воздухом. Особенно если воздух пахнет цитрусом и дешевыми сигаретами. И я. Я пахну цитрусом. Я пахну им. Я пахну нами. Ветер дергает штору. И тут он поворачивает голову. Не ко мне, нет — просто поводит носом, будто почуял что-то. Лимон. Мои духи. Те же, что много лет назад. Он говорил, от меня пахнет конфетой. Маленький дурак, мы тогда бежали в парк, и ты смеялся. Пусть не помнит, я запомню за двоих. Я запомню все: каждую секунду, каждую затяжку, каждый раз, когда он чуть-чуть поворачивает голову в мою сторону. Как сейчас. Он опустил голову. Он чувствует запах? Помнит? Нет. Не может быть. Он даже имени моего не помнит. А запах… запах — это просто запах. Для него я — просто странный тип, просто Неистовый, который вьется рядом. Но почему тогда он так смотрит? — Хватит красться, — его голос выбивает воздух из легких. — Это раздражает. У меня внутри все обрывается и заново склеивается. Он позвал. Он знает, что я здесь. Он не выгоняет. — Я рад тебя видеть. — Унять в голосе дрожь так тяжело. Я делаю шаг. Потом еще один. Хромаю, потому что на лестнице кто-то въехал мне по ноге. Волосы лезут в лицо. На столе — горы еды и его сигаретный пепел на белой скатерти. — Я тоже рад себя видеть. — он поменял положение, закинул другую ногу сверху.– Это от тебя было столько шума. Бензопила смотрит на меня мельком — скользит взглядом по крови, по седым волосам, по тому, как я мнусь на месте, чтобы не дрожать, — и отворачивается к окну. Я не хочу есть. Я хочу спросить: «Ты помнишь? Помнишь хоть что-то? Лимон? Парк? Свое имя? Мое имя?» Я Фэнг, я твой друг, а ты Бастер — мой друг. Друг? Будь ты мне только другом, было ли бы все точно так же? — А тебе не понравилось? — Сажусь на корточки у стола. Волнение плещется между ребрами. Он даже не спросил, откуда кровь. Ему все равно. Ему всегда все равно. Но он позвал. Позвал ли? Значит, не все равно. Или просто лень разбираться — Я тебя не звал. Вот что мне не понравилось. Не позвал. Поставил перед фактом, что знает о моем присутствии. Спроси меня. Спроси, как меня зовут. Я не только Неистовый. Я ведь Фэнг, ты помнишь меня? Спроси, почему я хожу за тобой. Нет, не спрашивай. Если спросишь — придётся врать. Или говорить правду. А правду нельзя. Ты не поверишь. Я не должен показать ему, что волнуюсь. Бастер, Бастер, Бастер. Смотри на меня. Сними эти гребаные очки. — Ты такой мрачный, хотя перед тобой бутылка дорогого вина. Хорошая компания тебе не помешала бы, согласись. Пусть согласится. В прошлый раз он ушел, даже ничего не сказал. Я ждал его, я искал его месяц. Я все помню как вчера. Даже то, что было десяток лет назад. Газетный лист. Черно-белая фотография машины, превратившейся в комок металла. «Никто не выжил». Я перечитывал это сто раз, пока буквы не поплыли. А потом перестал читать газеты вообще. Волосы посыпались через месяц. Мама водила к врачам, те разводили руками: «Нервное, молодой организм, пройдет». Не прошло. Я и не хотел, чтобы проходило. Пусть лучше седина, чем забыть, какого цвета у тебя были глаза. — Мне все равно, — он режет меня, режет больнее, чем цепь его бензопилы, и стряхивает пепел на пол. — Я не за этим приходил. Лампы под потолком слепили глаза, хотя в них всего по сто ватт. Я разбил их все на нижних этажах. А тут темновато. И все же светло. Или это у меня в голове так светло от отчаяния? Запах его сигарет — дешевых, мерзких — кажется единственным реальным запахом в мире. Все остальное — вата. — Я помог тебе справиться быстрее. — А я тебя не просил. Мне не нужны шестерки. Шестерка? Я для тебя шестерка? Рука на столе дрожит, или это пульс? Слишком часто считаю удары. Я не знаю, сколько раз в минуту, но точно больше ста, я сейчас лопну как воздушный шарик. Как тот шарик, который мы не купили на ярмарке, потому что у него не было денег. А у меня были? Но я постеснялся предложить. Идиот, идиот, идиот. Может, все сложилось бы иначе. Почему мне не плевать? Почему я до сих пор здесь. Почему мои волосы белые. Почему я не могу просто уйти и забыть, как он забыл? Потому что он жив. Я хочу, чтобы он сказал, что я хорошо справился. — Разве мои старания недостойны похвалы? Потому что он сидит в метрах от меня и курит, и дым идет к потолку, и если я закрою глаза, можно представить, что все как раньше. Что мы просто зависаем после школы, что сейчас он обернется и скажет «Че встал как неродной». И я подойду, сяду рядом. И ничего не надо будет делать. Никого не убивать, ничего не доказывать. Он постукивает по бензопиле. Мне не страшно, если ты ее возьмешь. Я боюсь тебя упустить. — Хорошо. Мало кто догадывается использовать стул на колесиках не по назначению. Больше мне нечего сказать. — Он только пожимает плечами. Я хмыкаю. Я ненавижу его. Нет. Я люблю. Что? Он должен умереть за то, что не помнит. Умри. Умри. Он должен жить, чтобы вспомнил. Я уйду сейчас. Я не могу уйти. Хочешь, я умру за тебя? Может быть, может быть, что-то щелкнет в этой его пустой голове. Доктора говорили «амнезия ретроградная — шансы минимальны», они не знали, о ком я спрашивал. А я плюнул на шансы, я вообще на все плюнул, когда его снова увидел. Его сигарета сгорела. Он спокоен, но теперь Бензопила всегда курит две сразу. Бастер никогда не курил, а Бензопила — всегда. Нет, не смотри на эту пачку. Посмотри на меня, вот он я, я здесь. Я не умирал, я живой. Почему ты не можешь ощутить то, что ощущаю я? — Я оставил для тебя Рафаэлку в кармашке. — я улыбаюсь натянуто, тыкнув пальцем на тело под его ногами. — В другом. Видел? Нет никакой Рафаэлки. Там лежали только сигареты. Я просто хочу проверить, узнать, как он отреагирует, что я все еще помню это. — Я не ем сладкое. — Я знаю. Сейчас не ешь. — Продолжаешь следить за мной? Глупости, все глупости. Кровь на губе засохла, уже скоро коркой стянет, и я буду её сдирать, и снова пойдет кровь, и снова будет солёная, и он снова не заметит. Пожимаю плечами, мое лицо вот-вот треснет от улыбки. И я встаю. Иногда люди застревают между прошлым и настоящим, а я застрял между «он жив» и «он мертв». Мне смешно. — Ты пьешь американо. Такой же горький и черствый, как и ты сам. Мне нужна кофемашина. Может, хоть так ты вспомнишь. Слова бессильны, они лгут, всегда лгут. Они соврали мне через газету, что тебя нет в живых. Мои пальцы хватаются за стаканчик со стола. Кофе, сигареты и боль — теперь это все, что ты слышишь. Так послушай, что я хочу тебе сказать, прими мою боль. Твоя боль — моя боль, а моя — твоя. Кофемашина издает писк, и я морщусь. Мне не нравится этот звук. Надо сказать еще что-то, сказать. Рот открывается, а внутри сухо, как в пустыне. Как в той пустыне, которую я пересек, когда он уехал. Они говорили мне «он умер, смирись наконец», а я все равно каждый вечер думал о тебе. Я не верил. Я никому из них не верил и оказался прав. Кофе горячий, стакан в ладони пылает, и я заслоняю ему обзор на картину. Плюй на нее, забудь. Хочешь, я тебе принесу десяток таких? Я принесу тебе любые картины, на которые ты укажешь. Хочешь, я отдам тебе кольцо, которое ношу с тех пор, когда мы впервые встретились снова? Мне не нужно будет. Оно красивое, но не может заменить мне тебя. — Кофе без сахара отвратителен на вкус. — От запаха американо меня уже начинает тошнить, я закрываю нос. Слишком много ассоциаций, а он всего лишь в ответ отбивает ритм ногой об пол. — Ты пьешь его, потому что больше не хочешь ничего пробовать. Он тушил сигарету прямо об диван, потому что ему плевать на чужую мебель. Делает вид, что плевать даже на еду, а я вижу крошки на его рубашке. Рукава, закатанные до середины предплечья, все равно перепачкались следами чей-то крови. — Мне все равно, что ты об этом думаешь. И у меня сердце останавливается. Буквально на секунду «бах». Тишина, а потом разгоняется снова так быстро, что ребра трещат. Как же смешно становится. Ответил коротко, жестко как удар под дых. Не могу остановить смех, меня разрывает на куски, и я не могу стоять прямо. Кофе немного плескается в стакане. То есть ты хочешь пойти так? Неважно. Для него неважно. А для меня важно все: каждая мелочь, каждая секунда, каждый взгляд, каждое слово, которое он сказал мне за те годы знакомства, включая те десять, где я думал, что он мертв. Нет, не десять, больше… Мне тяжко их считать. Я не хочу считать то время, когда не мог найти свой дом. Я сбиваюсь каждый раз. Он сосредоточился на мне, я это чувствую. Моя рука опрокидывает стакан с кофе. Горячо, горячо, везде горячо, но это не так больно, как тогда, когда он захлопнул передо мной дверь. Видишь, до чего ты доводишь меня? — Кажется, у меня будет ожог. Он подозрительно завис. Вспомнил что-то? Нет. Смотрит сквозь меня, сквозь мое тело. А потом я чувствую мурашки по коже. Его взгляд на мне. Кофе остывает. Кожа горит. Но это ничего, это хорошо, это хоть что-то. Он должен был заметить. Должен был дернуться, спросить, убрать стакан. Как тогда. Как в тот раз, когда я опрокинул на себя кипяток на кухне, а он схватил мою руку и сунул под кран. Вода была ледяная, а его руки — теплые. Сейчас я сам себе ледяная вода. И ему все равно. — Я должен любезно подать тебе полотенце? Ты это хотел услышать? Нет. Нет, нет, нет, совсем не это! Во мне столько всего, что кожа не держит. Он не понял. Надо что-то сделать. Что угодно. Рухнуть. Прямо сюда. На этот дурацкий стол с его бутербродами. Пусть хрустит. Пусть всё летит. Может, тогда он поймет. Может, тогда… Я еще никогда так быстро не ходил. К черту все! Шагаю как в пустоту и падаю на спину. Спиной в салфетки, в крошки, опрокидываю своим телом бокалы. Хорошо. Мокро. Противно. Зато громко. Зато не как все. Тишина. Только звон в ушах и его дыхание. Он не встал. Не подбежал. Просто сидит и, кажется, даже не поперхнулся. Он усмехается краем рта, этой своей кривой усмешкой, которую я помню. Он ничего не помнит, а усмешка та же. Тело одно и то же, память мышц, память губ, память того, как он кривит рот, когда ему смешно, или когда он думает, что я идиот. Я — идиот, да. Я идиот, потому что ползу ближе к нему через весь стол. Лежу здесь, весь в крови, в еде, кофе, с вином на волосах, и смотрю на него, как побитая собака. Однажды дали ей поесть — она теперь ходит к этому дому всю жизнь. Я та собака. Если нужно будет, я готов лизать его руки, готов лежать у порога, готов выть на луну. Если он скажет. Только будь рядом, только не исчезай, только не умирай снова. Он хмыкает и подпирает голову рукой, как тогда, когда заинтересован. Наконец-то… — У тебя красивые глаза, почему ты их прячешь? Под локтем неудобно стоит тарелка. Рука плашмя раздавливает нарезанные киви, и я небрежно пихаю посуду на пол. Плевать. Очки. Я уже не могу их видеть. Раньше ты носил прозрачные, потому что путал пакеты с котом. Смотрю и не пойму, что ты в новых очках нашел. Теперь ты носишь эти черные, отвратительные линзы, скрывающие самое сокровенное. Твои глаза всегда говорили больше слов. Я снимаю очки, а он дергает головой от касания. Бастер, не избегай меня, прошу… Но на меня смотрит Бензопила. Его лицо… Оно такое же. Раньше он был рыжим, мне нравилось, а теперь соломенный цвет волос выжигает мою сетчатку. Лицо. Оно точно такое же, только вот веснушек стало еще больше. На скулах, на носу, на щеках… Хочется коснуться каждой. Но глаза. В них всегда было что-то такое, от чего у меня внутри все переворачивалось даже в детстве, когда мы просто сидели на лавочке, и он рассказывал про свои дурацкие проблемы с отцом. Я смотрел в его глаза и думал какие же они. Сейчас они другие. Старше. Злее. Усталые, но всё равно красивые. Суровый прищур под длинными ресницами. Ты прожжешь во мне дыру, сам того не зная. Или заморозишь. Я примерз к столу, посмотри. Мне идут твои очки? — Знаешь, вот, вроде зеленые, а веет холодом… — делаю паузу, застревая в глубине своего разума от яркости его радужки, — Как из холодильника морга. Такие красивые, что хочется смотреть вечно и забыть про все: про кровь, про драку. Про то, что я только что убил людей, про то, что он меня не помнит. Но во мне закипает что-то тёмное и липкое, потому что комплименты на Бензопилу не работают. Я уже пробовал, я говорил ему, что он круто справляется, что у него классная техника, что я восхищаюсь им. А он только плечами пожимал, ухмылялся и уходил в себя, как улитка в раковину. — Своеобразные у тебя комплименты. — зелень глаз неодобрительно закатывается в такт кивку головы. — Мог бы и постараться… Слова не работают. Нежность не работает. Ничего не работает. Ему не нравится. А что, если… — Меня это выводит. Я бы вырвал их вместе со всеми сосудами. — Говорю и слышу свой голос со стороны — хриплый, больной, почти безумный. Он замирает. И я вижу, как в его глазах мелькает что-то новое. Не отвращение, не страх, а интерес. Тот самый странный, звериный интерес. Тот, с которым он наблюдает за мной все это время, только теперь ярче. Опускаю очки, глядя ему в глаза. — Ого, это уже интереснее. Да, да, очень интересно. Нет, правда. Обычно или боятся, или хотят убить. Или трахнуть, или забыть. А я? А я хочу твои глаза. И чтобы ты не посмел никуда уйти. Я не знаю, что тебе сказать, потому что это правда и неправда одновременно. Я хочу не глаза, я хочу его, всего хочу, чтобы помнил, чтобы вернулся, чтобы перестал быть этой ледяной статуей, которая позволяет мне сидеть рядом, но не пускает внутрь. Бастер. Нет, не Бензопила. Или даже ты, если Бастера уже не вернуть. Я бы добровольно отдал тебе свои глаза. Чтобы ты посмотрел на мир моими глазами и увидел то, что я вижу, когда смотрю на тебя. — Если сумеешь, может, я пойму, что ты способен на большее, чем доедать объедки за мной. Я не пытаюсь доедать за тобой объедки, но каждый проклятый раз будто происходит именно это. Но ты ошибаешься. Рано или поздно я покажу, кто ты есть, кто мы были. Я буду рядом каждый день, и однажды ты проснешься и вспомнишь. А что будет, если нет? Я создам новые воспоминания. Он смотрит, смотрит, смотрит. Сейчас. На меня. Это ощущается иначе, уже есть надежда. Но он пихает сигареты в карман и встает с дивана. Оу. Он собирается уходить. Он еще здесь, но я уже ощущаю горечь на языке. Забирает свои очки, слегка зацепив мой нос пальцами. Я невольно задерживаю дыхание. Стой. Вернись, я хочу еще. Прикоснись ко мне снова. Мне безумно холодно без тебя. Вместо этого из моего горла вырывается абсолютно другое, короткое и бессмысленное: — Даже так. Мне становится тяжело лежать вниз головой. Переворачиваюсь на бок, а под моим телом что-то придавливается и хрустит. — На тебя смотреть тошно. Приведи себя в порядок и в другой раз постарайся удивить меня. Будет очень разочаровывающе, если ты отъедешь сейчас от моего чиха. Потемневшие от вина волосы прилипли к лицу. Я лежу в этой жиже и чувствую, как мое смятение смешиваются с остатками еды. Потому что он прав. Я выгляжу неважно. Я выгляжу так, как себя чувствую — как будто меня переехали и забыли. Он пытается уйти. Я не дам тебе так просто уйти… Или дам? — Конечно, как скажешь. Я не позволю тебе смотреть на то, как умираю. И он правда тормозит. Я смотрю в спину, а он продолжает стоять на месте. Я будто слышу, как крутятся шестерки в его голове. Колеблешься? Помнишь мое лицо? Ты был другим. Подойди, посмотри, Бастер, я знаю, что ты еще там. Ты помнишь, да, ты помнишь… Повернись ко мне. Я хочу этого больше, чем ты. Или ты тоже? Хочешь? Я жду тебя. Пожалуйста. Останься, останься, останься. Ну же. Пожалуйста. Я снова схожу с ума. Бастер не двигается, а мне хочется закричать. Ты есть, есть! Просто ты спрятан глубоко, внутри этой скорлупы, этого панциря из цинизма, злости и боли. И я достану тебя. Я расколю, я пробьюсь. Но я молчу. Слова застревают в горле. А он машет головой и захлопывает дверь. Я слышу, как завыла сирена. Холодно. Холодно так, что кости ломит, хотя в отеле тепло, и батареи жарят, а меня трясет. Трясет изнутри, будто под кожу налили жидкий азот, и теперь он циркулирует вместо крови. Или это не холод. Это страх. Или пустота. Или то, что остается, когда теряешь всех. Стены отеля дрожат по краям, или это у меня в глазах двоится? Не пойму, комната то сужается, то расширяется, как легкие, и дышит вместе со мной. А в углах кто-то шевелится оборачиваюсь — никого. Только тени. Тени от ламп. Тени от стульев. Тени от того, что могло бы быть, но не случилось. Мерещится. Все время мерещится. То газета на столе лежит с той самой статьей, то рука чья-то тянется к горлу, а когда моргаю — исчезает. Рука моя. Это моя рука тянется к моему горлу, потому что я задыхаюсь, здесь задыхаюсь, от того, что он рядом и не помнит. После похорон, которых не было. После десяти лет в пустоте. Или больше? Спотыкаюсь о собственную ногу, сворачивая к черному выходу. Тело ноет, но это ничего. Я должен бежать, иначе меня поймают, и я больше его не увижу. Бежать, бежать, бежать. Теперь мой черед уходить. Я найду тебя снова. Отталкивай меня сильнее, и тогда я не смогу уйти прочь. Позови меня, как раньше. Я буду рядом, как и обещал.

* * *

За стеной снова — крики, глухие удары, звон посуды. Опять. Я знаю, что это произошло снова. Залез к нему через окно и теперь сижу рядом, прижавшись плечом к плечу. — Устал, — говорит он. — Так устал, что иногда хочется просто… исчезнуть. Моя голова опускается ему на плечо. Не могу вынести, когда ему так плохо. — Не исчезай. Я без тебя не смогу. Он смотрит на меня. В полутьме видно блеск его глаз. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого отворачивает голову. — …Глупый ты. Улыбаюсь, а на душе кошки скребут. — Я знаю. Его рука опускается мне на макушку. Гладит, расчесывая пальцами распущенные волосы. — Даже если ты захочешь исчезнуть, я буду рядом, слышишь? — подвигаюсь ближе и шепчу на ухо. Он долго молчит. Только сердце бьется так часто, что я ощущаю это своим телом, когда он подвигается ближе и наклоняется к моему лицу.