Дежавю

Мне опять снится тигр. Он не рычит, не бросается. Просто ходит по клетке, его жёлтые глаза смотрят сквозь стекло. Я маленький, стою рядом с кем-то. Я чувствую его руку в своей. Тёплую. Пальцы тонкие, детские. — Не бойся, — говорит голос. — Он не выйдет. Я знаю этот голос. Но не помню, чей он. Потом стекло трескается. Тигр просовывает лапу, когти скребут по полу. Я хочу отступить, но рука не отпускает. — Не бойся, — повторяет голос. — Я рядом. А потом вместо тигра — машина. Фары, удар, крик. Чья-то рука сжимает мою, и я лечу куда-то в темноту. — Ты живой, — голос срывается. — Ты живой, ты живой… Я просыпаюсь с криком. Не громким. Так, хриплый выдох. Я весь мокрый. Сердце колотится так, что рёбра трещат. Как будто их переломает и вывернет наизнанку. Рядом кто-то есть. Опять. Сидит на стуле, смотрит на меня. В темноте его глаза блестят. Они испуганные, но спокойные, как будто он ждал этого. Неистовый. — Приснился кошмар? — спрашивает он тихо. Я не отвечаю. Дышу глубоко. Пытаюсь понять, где я, какой сейчас час, какого чёрта он здесь сидит. Я ведь уже давно лучше себя чувствую. А ведь он видел. Слышал, как я ору во сне. Просто блеск. Сейчас начнет жалеть. Или лезть с расспросами. Ненавижу, когда так происходит. Кого из нас сильнее пока не понял. — Выйди, — говорю я. Голос севший после сна, звучит как чужой. Он не двигается. Какого черта он не уходит? Всегда не слушается. Сказал же — выйди. Что ему надо? — Выйди, я сказал. — Не выйду, — отвечает он спокойно. — Ты весь трясешься. Я принесу воды. Он встаёт, идёт к столу, наливает из кувшина. Протягивает кружку. Я беру — пальцы дрожат, вода плещется на одеяло. Блять. Надеюсь, он не разглядел. Пью воду. Горло дерёт. Какого хрена я трясусь? Это просто сон. Глупый сон. Опять этот тигр… И этот голос. Почему мне кажется, что этот голос похож его? Да ну, бред какой-то. Он садится, однако не на стул, а на пол, рядом с кроватью. Прислоняется спиной к тумбочке. Смотрит на меня снизу вверх. — Мне часто снятся кошмары, — говорит он. — После аварии. Я просыпался и не мог дышать. Думал, что ты умер. Я молчу. Опять та же шарманка, которая вырывается из него в неожиданные моменты. Прорыв плотины сентиментальности, после которого меня обязательно пытаются утопить с головой. Фыркаю. Мне нечего ему сказать. Я не помню никакой аварии. Но в груди что-то сжимается. Особенно после того, как он начал вот так усердно торчать рядом даже пока я сплю. Шальная пуля запустила какой-то необратимый процесс. Не могу отделаться от мыслей, что стал слишком хлипким. Его безумные слова из раза в раз начинают действовать мне на нервы, но сказать что-то против не получается. Я явно схожу с ума следом. Он говорит так, будто знает меня сто лет. Будто мы… Нет. Не может быть. Я не хочу знать. Не сейчас. И все же. — Ладно, сиди — говорю я. Сам не знаю, зачем. Зачем я это сказал? Дурак. Слабость. Он подумает, что я… Ну и пусть. Мне плевать. Плевать. Он не отвечает. Просто остаётся. Я закрываю глаза. Чувствую, как он рядом. Слышу его дыхание. И перед тем, как провалиться в сон, чувствую, что почему-то становится легче.

***

Днём я чувствую себя придурком. Ночная слабость бесит. Я злюсь на себя, на него, на Мэйси, которая возится со своими железяками и не лезет в душу. Не лезет, но спасает мою тушу после чужих уговоров. И не возвращает пилу до полного выздоровления, потому что по её словам «моя детка» слишком тяжелая. А могла бы тоже оставить меня подыхать в подворотне. Вчера я чуть не разревелся из-за какого-то сна. Неистовый сидел на полу, как пёс, и смотрел на меня. Смотрел. Я это запомнил. И ненавижу себя за то, что запомнил. На кой черт мне все это? Неистовый ходит за мной тенью. Я выхожу в коридор — он сзади. Я иду сделать кофе— он уже там, достает кружки. Я пытаюсь делать зарядку, чтобы разработать мышцы — он стоит в дверях и смотрит. — Кончай сверлить меня глазами, — рычу я, ощущая фантомное жжение от взгляда на затылке. Он пожимает плечами. — Я просто слежу, чтобы ты не упал. — Я не упаду. — Знаю. Но я всё равно посмотрю. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел, как дёргается мой кадык. Быстрым жестом поправляю очки, прижимая их к переносице. Еще бы я позволил в глаза смотреть снова. Почему мне не плевать, что он наблюдает? Раньше было. Я просто игнорировал его. А теперь… Теперь я чувствую этот взгляд кожей. И бешусь от того, что не могу его прогнать. И от того, что не хочу. Дурдом. Потом я решаю выйти на улицу, чтобы проветрить голову. Он, естественно, увязывается. — Не нужно, — говорю я, потирая висок. Голова начинает болеть. — Нужно, — отвечает он, догоняя, но оставаясь чуть позади. Я не спорю. Потому что знаю: он все равно пойдет следом, даже если я прикажу. И потому что… я не хочу идти один. Кажется. Вот это самое страшное. Я не хочу идти один. Я привык быть один. Всегда был один. А теперь этот седой псих прибился, и я… я жду, когда он появится. Проверяю, на месте ли он. Злюсь, когда его нет. Что со мной не так? Мы выходим в город. Идем по окраине, где не стоят камеры, потому что местные обитатели их ломают каждый раз. Хоть какая-то польза от дебоширов. Впрочем, а чем я лучше? Мне нужно на будущее оценить более удачный маршрут отступления. Я проверяю одну дорогу, потом другую. Неистовый молчит, не мешает. Но когда мы проходим мимо парня, который слишком долго смотрит на нас, я чувствую, как внутри поднимается волна злости. На что он смотрит? Чего уставился? Постоянно кто-то пялится. Неистовый даже не замечает. Или делает вид. Надо увести его отсюда. Быстро. — Пошли, — говорю я и тяну его за плащ. — Что случилось? — спрашивает он, ускоряясь. — Ничего. Не нравится мне этот тип. Неистовый оглядывается, но ничего не говорит. Идёт за мной. Я знаю, что он догадывается. Но молчит. И это бесит ещё больше. Конечно, догадывается. Я долго ошибался насчет него. Он, оказывается, всегда все понимает. Я только чувствую, как внутри что-то жует, когда он рядом. Читает меня как открытую книгу, а я не могу его прочитать, потому что он слишком спонтанный. Сумбурный. Шумный. Нестабильный. Тьфу.

***

Через несколько дней я уже почти здоров. Рана затянулась, я могу двигаться свободно. Неистовый все еще рядом. Что ж, придется смириться. Я ловлю себя на том, что покупаю две порции кофе. Когда беру бутерброды — беру два. Когда иду по улице, смотрю, нет ли угрозы для нас со стороны. Для него. Что я делаю? Зачем? Он не просил. Он вообще, в общем-то, больше ничего не просит. Только глазеет. После выстрела я чувствовал себя должным. Как дурак таскал ему еду, незаметно проверял, не замерз ли, не устал ли. С каких пор меня это волнует? Это бесит. Потому что я не должен. Я никому ничего не должен. И все же оказался. Когда на улице мы проходим мимо лотка с пирожками, я остановился. Взял один. С повидлом. Неистовый стоял рядом, ждал. Зачем я это взял? Я не люблю сладкое. Не люблю повидло. Но этот пирожок… он пахнет знакомо. Каким-то отдаленным ощущением. Не уверен. Но рука сама потянулась. Я протягиваю ему. — На. Он шокировано смотрит на пирожок, потом на меня. Его зауженные глаза округляются до размера крупных монет. — Откуда ты знаешь, что я люблю с повидлом? Я не знаю. Я просто взял. Он показался мне правильным. Но я хочу, чтобы он съел это. Как будто понравится. Снова оно. Глупо. Сентиментально. Фу. — Не нравится — выбросишь, — говорю я и иду дальше. Он догоняет, идёт рядом. Ест. Молчит. Но я чувствую его улыбку, хотя не смотрю на него. В груди что-то растекается. Вязкое. Я не хочу это чувствовать. Но оно есть. Ненавижу это чувство. Оно делает меня слабым. Уязвимым.

***

Мы шли через старый жилой квартал. Я решил сократить путь через подземный переход, который соединял два дома. Неистовый шёл сзади, дожёвывал пирожок, и я слышал его шаги — ровные, спокойные. Это бесило. Почему он не может топать громче? Или кашлянуть? Или просто исчезнуть? Нам нужно было подняться на третий этаж, чтобы там через запасную лестницу на балконе выйти к другой улице. На других этажах балкон не открывался. Лифт в подъезде выглядел так, будто его не чинили со времён динозавров и метеорита. Я нажал кнопку. Двери со скрипом открылись. Мы зашли. — Тесновато, — заметил Неистовый. Голос у него был спокойный, но я заметил, как он сжал кулаки. Напряжение. Опять началось. Он всегда так делает, когда нервничает. Я ничего не ответил. Нажал на кнопку третьего этажа. Лифт дернулся, поехал. И через секунду остановился. Не приехал. Просто встал. — Твою мать, — выдохнул я. Лампочка под потолком мигнула и погасла. Стало темно. Совсем темно. Только тусклый свет пробивался сквозь щели в дверях. Отлично. Просто отлично. Застрять в лифте с этим… с ним. В темноте. Почему именно сейчас? Я нажал кнопку вызова. Тишина. Ещё раз. Тишина. А что бы мне дало, если бы ответили? Не хотелось бы даже с лифтером пересекаться. Я пнул дверь. Нога отозвалась болью, дверь даже не скрипнула. Зато в боку немного кольнуло. — Похоже, застряли, — сказал он. Голос у него дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но я услышал. — Спасибо, кэп, — огрызнулся я, поднимая очки наверх. — А я-то думаю, в чем дело. Я прислонился спиной к стене лифта, засунул руки в карманы. Дышать было тяжело. Не от духоты, от чего-то другого. От того, что он рядом. В темноте. И я не вижу его лица, но знаю, что он смотрит на меня. Почему он не боится? Нормальные люди в такой ситуации начинают паниковать. А он… он дышит часто, я слышу. Но молчит. Стоит в углу, наверное, и ждёт. Как всегда. — Давно так бывает? — спросил Неистовый. В его голосе появилась хрипотца. — Что? — я не понял, что он от меня хочет. Кажется, опять будет длинный диалог. — Что ты злишься, когда что-то идёт не так. — Всегда. Это нормально. — Нормально — злиться на обстоятельства, — сказал он тихо. — А ты злишься на себя. Я промолчал. Откуда он знает? Как он, блять, меня читает? Я же ничего не сказал. Не дышал даже. А он чувствует. Это бесит ещё больше. В лифте было тихо. Слышно только наше дыхание. И где-то далеко — гул, будто работает вентиляция. — Слушай, — начал он. Его голос сорвался, он замялся, потоптался на месте и прокашлялся. — Тот парень, на рынке… Ты тогда сказал «к моим». Ты имел в виду меня? Я замер. Ну нет. Зачем он это вспомнил? Для чего? Сказал же, что просто оговорился. Сам себе соврал, что оговорился. — Я имел в виду дело. — Врёшь. — Не вру. — шумно выдыхаю. — Врёшь, — повторил он. Теперь в его голосе звенело что-то отчаянное. — Потому что ты купил мне пирожок. И с повидлом. И ты не мог знать, что я люблю повидло, но почему-то взял. Я так думал. Потому что… потому что… Не знаю. Просто взял. Рука сама. И теперь он меня раскусил. И что мне делать? Сказать правду? Какую правду? Я сам не знаю. — Заткнись, — сказал я. Самое лучшее решение, за которое захотелось самому себе оторвать голову. Расхлябанный стал. — Не затыкай меня. — Я сказал — заткнись! Я ударил кулаком по стене лифта. Больно. Металл звякнул, бок заболел. Неистовый замолчал. И вдруг я услышал, как он всхлипнул. Тихо, почти беззвучно. Но я услышал. У меня внутри всё перевернулось. Стоп, чего? — Ты плачешь? — спросил я. Не поверил своим ушам. Я слышал, как он кричал, смеялся, рычал на меня. Но не плакал. — Нет, — ответил он. Но голос был мокрый. — Теперь ты мне врёшь. — Какая, блять, разница? — он почти выкрикнул. — Ты всё равно не помнишь! Не чувствуешь! Я для тебя никто. Я хотел сказать «да, никто», но язык не повернулся. Он плачет. Этот идиот, который всегда улыбается, который таскается за мной как пёс, который… он плачет. Из-за меня. Или из-за себя. Я не знаю. Но мне больно это слышать. — Перестань, — сказал я, а в легких закололо. — Не ной. — Я не ною, — он всхлипнул снова, уже громче. — Я просто… я просто не могу больше. Ты рядом, но тебя нет. Ты смотришь на меня, но не видишь. Я лет десять, даже больше, а ты… Он замолчал. Я слышал, как он дышит — часто, прерывисто. Опять эти десять лет. Он упоминал про них уже несколько раз. Что это значит? Откуда он меня знает? Я зашипел, сжимая ладонь в кулак. Ногти впились в кожу. Это не просто злость. Почему у меня в груди так неприятно? Я почувствовал, как он двигается. Шорох плаща, скрип пола. И вдруг — его рука коснулась моей. Не специально, кажется. Или специально. Я дернулся, но не отдернул. — Не отталкивай, — прошептал он. — Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Хотя бы в темноте. Я молчал. Не нашелся, что ответить. Не оттолкнул. Ноги к полу лифта прилипли намертво. Что со мной? Почему я не могу его оттолкнуть? Он же прикасается… Никто не прикасается ко мне просто так. А он… он делает это, как будто имеет право. И плачет. И я… я не хочу, чтобы он плакал. Не хочу? — Ты меня боишься? — спросил я вдруг. Вырвалось само по себе. — Нет. — Должен. — Знаю, — его голос дрожал. — Но не боюсь. Потому что ты меня не тронешь. — Откуда такая уверенность? — спрашиваю, щипая себя за переносицу. Снова эта песня. — Ты мог. Но не сделал. В подворотне, когда мы первый раз… ты не добил. И потом — ни разу. И пирожок купил. Ты свернул шею тому придурку, когда он пытался в меня выстрелить. Перед глазами смутно пролетела картинка. Он прав. Чёрт возьми, он прав. Я не могу. Что-то мешает. Что-то внутри… — Не трогай меня, — сказал я тихо. — А ты отодвинься. Я не отодвинулся. Его пальцы сжали мою руку крепче. Я чувствовал, как они дрожат. Как поступать в ситуациях, когда синоним слову «спонтанность» начинает изливать душу? — Я люблю тебя, — вдруг выдал он. — С того дня, как ты уехал. С того дня, как я прочитал ту газету. Ещё раньше, намного раньше. Я почти похоронил тебя, а ты живой. И я не могу. Не могу тебя отпустить. В ушах зазвенело, как будто по голове молотком ударили. У меня перехватило дыхание. Что он вообще несет.? Он настолько чокнутый? — Ты… ты чего? — выдавил я. — Мы знакомы пару… — Не надо, — перебил он. — Не надо про пару месяцев. И не пару, а три. Ты не помнишь, но я помню. И однажды ты вспомнишь. Или нет. Но я все равно буду рядом. О боже, блять. Он сумасшедший. Полностью. Нет, нет, нет, это полная бессмыслица. Ахинея. Я всегда знал, что однажды у него окончательно крыша потечет. Почему я тогда хочу, чтобы он замолчал и не делал этого вообще одновременно? — Тогда кто ты, черт возьми? — спросил я. Голос сорвался. Он не ответил. Только сжал мою руку крепче. Я чувствовал, как его ладонь горит. — Ответь. Это уже пиздец как не смешно. — Не сейчас, — сказал он, убирая руку. — Ты не готов. — Да к чему я не готов?! Что ты несешь? — Нет. Ты злишься. Ты испуган. Ты не поверишь мне. Или поверишь, и это сломает тебя. — Меня не сломать. Он засмеялся. Тихо, грустно, сквозь слёзы. — Уже сломало. Ты просто не заметил. Я хотел возразить, но не нашёл слов. Я действительно сломан. Давно. С того дня, как очнулся в больнице и не помнил ничего. Я не знал, как буду жить дальше. Пришлось выкарабкиваться самому, потому что никого рядом не было. Но он… вот он появился, и что-то поменялось. И теперь я не могу. Не могу быть сам с собой. Не могу быть прежним. И когда он плачет, мне хочется… Не знаю. Сделать что-то. Чтобы он перестал. Это невыносимо. Лифт дёрнулся. Лампочка замигала, зажглась. Свет ударил в глаза. Я зажмурился, позабыв, что стою без очков на глазах. Когда открыл, увидел Неистового. Он отошел, встав в полуметре, смотрел на меня. Глаза красные, щёки мокрые. Он быстро отвернулся, вытер лицо забинтованными костяшками. — Починили, — сказал он. Голос сел, но он старался говорить ровно, словно ничего не произошло. — Пойдем. Двери открылись. Я не дал ему шагу, вышел первым, почти выбежал. Напряжение слишком давит. Не оборачивался. Но чувствовал его взгляд на своей спине. На улице я судорожно закурил. Дым приятно обволок легкие, отвлекая от происходящего. Руки дрожали. Я знал, что это не от холода. Он вышел следом. Встал рядом. Молчал. Я видел краем глаза, как он сжимает и разжимает кулаки, как тяжело дышит. — Не смей больше лезть в мою голову, — сказал я. — Не обещаю, — ответил он. Голос хриплый, но в нём снова появилась та самая упрямая нота, граничащая с усмешкой. От слабости не осталось и следа. — Придется постараться избавиться от меня. Я выкинул сигарету, пошёл вперёд. Он — за мной. Он не отстанет. Я знаю. И это… это уже не бесит. Это пугает. Потому что я начинаю привыкать. И мне это не нравится. Но и не нравится, когда его нет. Что произошло пару минут назад я так и не догнал. Кто ты? Кто ты, чёрт возьми? И почему я так реагирую? Почему мне неприятно, когда ты плачешь? Почему я хочу… не знаю. Утешить? Я никогда никого не утешал. А тебя… тебя хочется. Как будто это будет чем-то правильным. Я шел и слышал его шаги за спиной. Ровные, спокойные. Снова. Словно ничего не случилось. Будто он не разбивал мне голову своими признаниями. Будто не плакал в лифте. Притворяется. Или правда успокоился. Неважно. Главное — он не сбежал. Странно, но, начинаю этому радоваться. Чёрт бы побрал этот пирожок. Чёрт бы побрал этот лифт. Чёрт бы побрал его самого. И меня в том числе.

***

Ночью я не сплю. Лежу, смотрю в потолок. Неистовый спит на стуле в углу. Не уходит, хотя я его не просил оставаться. Я смотрю на его седые волосы, на его усталое лицо, которое такое только когда он не ухмыляется. Странно. Раньше я не привязывался к людям. Сейчас люди — это расходный материал. Инструменты. А он не похож на инструмент. Он что-то другое. Что-то, чего я не понимаю и не хочу понимать. Но без него… без него пусто. Я злюсь на себя за это. За то, что жду его. За то, что проверяю, на месте ли он. За то, что купил этот дурацкий пирожок. За то, что не успел добить тех уродов, потому что они посмели поднять руку на него Но я ничего не могу с этим сделать. Он застрял во мне. Как заноза. Как тот запах цитруса, который я чую за версту. И чем больше я пытаюсь его вытолкнуть, тем глубже он заходит. Еще и эта странная сцена в лифте. Я встаю, подхожу, накрываю его пледом. Он вздрагивает во сне, но не просыпается. Идиот. Спит на стуле. Простынет еще Придется лечить. Я возвращаюсь в кровать, закрываю глаза. Завтра будет новый день. Я буду делать дела. Он будет рядом. Это бесит. Но — странно — не так сильно, как раньше. Может, я схожу с ума. Может, это последствия выстрела. Может, я просто устал быть один. Не знаю. Но… пусть будет рядом. Хотя бы пока. Я все еще не знаю, зачем ты здесь, откуда взялся, что тебе нужно. Но теперь я сам не позволю тебе уйти.

***

— Что скажешь, Фэнг? — Чувак, это очень крутой комикс! Где ты его… — Хочешь, я тебе его подарю? — А? Почему? Он же тебе так нравится… — Просто так. Ты мой… друг. Мне для тебя ничего не жалко.