Дежавю

Вокруг было тихо. Мэйси ушла спать пару часов назад. Бензопила — за стенкой, дышит ровно, спит тоже, наверное. Либо тоже лежит. Я сидел в углу мастерской, обхватив колени руками, и смотрел на свои пальцы. Они не дрожали. Уже нет. Я уже успокоился, но внутри все неприятно бултыхалось. Воспоминания накатывали волнами, одно за другим. Я не мог их остановить. Не хотел. Сидел, долго не мог сомкнуть глаз. Каждый раз, когда я опускал веки, я видел темноту лифта, слышал свой голос, который говорил «я люблю тебя», и чувствовал его руку, которая не оттолкнула. Это не был ответ. Это не было посылом катиться куда подальше. Почему все так складывается? Почему? Не такой исход я ожидал. Вообще не то. Все совсем не так. В голову начинали лезть события предшествующих дней, потрясшие меня не менее своим количеством в масштабе. Те, что тоже застряли под рёбрами.

***

Заброшенный цех. Мы должны были провести сделку. Точнее, он. Я помню, как мы зашли внутрь. Бензопила — впереди, я — за ним, на полшага. Он всегда так ходит. Проверяет обстановку первым. И я привык. Привык к его спине, к его молчанию, к тому, что он решает проблемы, а я могу вмешиваться извне, когда он не ожидает. Или ожидает. Потому что я так хотел. В цехе было темно, пахло пылью и сыростью. Я наблюдал с лестницы, потому что мое появление, могло все испортить. Я был лишним в ситуации. Знакомый — мутный тип с большим количеством колец на пальцах — оказался не один. С ним был еще мужик. Я сразу понял, что нас тут очень ждали. У них на роже было написано, что просто так мирно разойтись они не собирались. Начали грузить Бензопилу, мол, ты нам должен за прошлый раз, а без бабла они не отпустят. Бензопила молчал. Под очками невозможно разглядеть его глаза. Зная его, они, вероятно, болтали много лишнего. Он слишком хорошо закрывал долги. Их просто не могло быть. Я видел, как напряглись его плечи. Знал, что сейчас что-то будет. Они начали его обступать. Все случилось быстро. Один схватил Бензопилу за грудки, намереваясь заехать кулаком по лицу. Я даже не заметил, как он сломал этому парню пальцы — хруст, вскрик, тот упал на колени. Второй достал нож. Я вскочил, готовясь вмешаться. Вцепился в перила, чтобы спрыгнуть вниз. Сердце забилось где-то в глотке, и я перемахнул через перила. Я должен помочь. Этот почти не уступал Бензопиле в силе, и когда он выбил у мужика нож одним движением, тот въехал ему кулаком прямо в заживающий бок, и они еще продолжали пытаться завалить друга друга. И вдруг я заметил движение справа. Тут был и третий. Он бросился в мою сторону, доставая что-то из кармана. Пистолет. Я никак не успел среагировать. Бензопила оказался между нами раньше, чем я моргнул. Я не понял, как он переместился. Как успел вырубить того придурка, который теперь валялся с перекошенной челюстью. Просто увидел его спину, а потом — прозвучал выстрел. На секунду я подумал, что тот попал. Нет. Пуля отлетела в окно и разбила стекло вдребезги. Бензопила хватает того парня за горло, бьет головой об стену. Раз. Другой. Третий. Пистолет вылетает из чужих рук. Еще, еще, еще. Я замер. Громкий треск черепа эхом отскакивает от стен цеха, застревая в ушах. Кровь брызгами летит во все стороны, пачкая пол и нас обоих. Хрустнула шея. Тело сползает, оставляя мерзкий бордовый след на кирпичах. — Хватит. — сказал я, пытаясь переварить происходящее и отдышаться. — Он уже не встанет. Бензопила посмотрел на лежащего. Тот не дышал, не сипел, глаза уродливо выкатились наружу. Я слышал хрип одного из оставшихся в попытках закричать. — Этот не встанет, — сказал он и с размаху пнул того в живот. Тело откатилось в сторону, оставляя за собой неровные кровавые полосы. Рука пострадавшего, на которую тоже пришелся удар, выкрутилась в другую сторону. Он намеревался подойти к раненым. Я схватил Бензопилу за руку. Пальцы впились в предплечье. Он был напряжен, как стальной канат. — Не смей. Бензопила повернулся ко мне, слегка опустив голову. Из-за линз показались зеленые глаза. В них не было ярости. Вообще ничего. Пустота. Холодная, страшная пустота. Как зеленое болото, гиблое место, куда засосет моментально, если неосторожно шагнуть. И в этой пустоте я увидел себя — такого же напряженного, шокированного. — Они живы, — сказал он невозмутимо. — Но этого мало. — Они и так одной ногой в могиле. — И что? Они первые начали. — Он выдернул руку, отказываясь от контакта со мной, стряхнул кровь и отвернулся. — Это говорит мне тот, кто приперся за мной выкосить весь отель. Он плюнул в их сторону, а потом забрал свою стопку денег со стола. Именно только свою. Вышел на улицу. Я остался стоять, глядя на трёх человек на полу. Один тихо стонал. Другой пытался встать на колени, но рука не слушалась. Третий не двигался вообще. Что только что было? Он спас меня? Защитил? Жестоко, быстро, безжалостно. Бензопила приложил этого парня сильнее, чем тех, кто напал на него. А потом я вспомнил банкет. Ту ночь, когда я сам набросился на них, потому что хотел помочь. Я ударил, бил снова и снова, пока никто не остался в живых. Хотел быть ему полезным. Мы разные. Он убивает, потому что так надо. Потому что эти люди — не люди для него. Они сделали что-то, чего он не прощает. И только я только я почему-то… исключение. Я еще раз окинул их взглядом и вышел на улицу. Бензопила курил, прислонившись к стене. Дым уходил в серое небо. Я встал рядом. Молчал долго. — Ты поэтому не добил меня тогда? В подворотне? — спросил я. Он затянулся крайний раз, бросил окурок и растоптал его ботинком. — Ты не враг. — А они? — Никто. Отбросы, которые слишком много на себя берут. Никто. Все, кроме меня — никто. Он не помнит меня. Не знает. Но я уже не «никто» для него. Я на секунду подавился воздухом от восторга. Он вел себя так, будто ничего не сделал. Стряхивал капли крови с руки. И это страшно. И прекрасно одновременно. Мы пошли обратно. Я смотрел на его спину. Он спас меня. Перешёл черту. Ради меня. Он не стал стоять и смотреть. Я не могу сдержать широкую улыбку, которая после пугает уже меня самого.

***

После той стычки Бензопила опять отлеживался. Резкие движения дались ему тяжело, рана ещё не зажила до конца. Мэйси выгнала меня на улицу, чтобы я проветрил голову. Как будто ничего тяжелее в моей жизни не было. Но я послушался. Вышел, не глядя на карту, и побрёл куда глаза глядят. Наверное, стоило бы самому город поизучать на этой стороне. Знания могут оказаться полезными. Я свернул в переулок, даже не глядя на табличку. Все равно куда. В голове всё ещё был тот разговор с Мэйси. «Ты ему не нянька, выдохни. Иди, проветрись, пока он спит. Хоть поешь нормально». Я не выдыхал. Шел как загипнотизированный. Что я вообще делаю? Брожу по городу, как потерянный. Бензопила спит, а я даже не знаю, куда иду. Это затягивалось слишком серьезною Мне правда нужно было проветриться. Но почему-то стало только хуже. Мысли о нём лезут в голову, даже когда его нет рядом. Особенно когда нет. Я хотел знать, почему он это сделал. Отплатил за спасение? За тот раз, когда его ранило, а я долго корчился над его постелью? Наверное. То самое чувство долга. Он отплатил мне обратно. Я не заметил, как кончились привычные улицы. Вместо них начались глухие стены, помятые ржавые гаражи, и какой-то странный знак на кирпиче. Граффити. Огнестрельное оружие, которое я не смог идентифицировать, потому что я такого еще не видел, и буквы чуть ниже на другом языке. — Эй, белобрысый. Голос звонкий, но с металлом. Я замер. Потом вдруг понял, что голос принадлежал не парню. Ну и куда меня занесло? Интонация не очень дружелюбная. Надо было смотреть по сторонам. Мне, кажется, пора перестать витать в облаках. И думать о нем постоянно. Не заслужил этого. Я и так ему слишком много времени уделяю. Повернулся лицом на голос. Из-за угла вышла девушка. Фиолетовая куртка, черные штаны, кеды. Темные волосы с начесом, глаза по форме почти как у меня. Среднего роста, ниже меня, но держалась так, будто выше на целую голову. Бита наперевес. У неё жвачка во рту — пузырь лопнул. Она хлопнула губами. — Там стой. С какой улицы? — спросила она деловито, наклоняя голову. Я молчал, оценивая расстояние до неё, до ближайшего выхода. Не похожа на случайную прохожую. А потом я вдруг вспоминаю, что видел её на рынке. Бита. У нее бита. И она не боится. Значит, либо дура, либо уверена в себе. Второе. — Ну и? Ты язык проглотил? — Вот это ты борзая для коротышки. Выход ищу, — сказал я, подхватывая наглый тон. Голос звучал насмешливо, хотя внутри все напряглось, готовясь напасть первым. — Не видно что ли? Не хотелось бить девушку, но если будет нужно, ударю. Она напоминала мне человека, готового к бою. Как и я. Только вот у нее была бита, а у меня только кулаки и ноги. Пинком отбивать удары будет неудобно. Спокойно. Она не нападает. Пока что. — Базар фильтруй. Ты не в том положении, чтобы прикалываться. Она прищурилась. Разглядывала меня серьезно от обуви до седых волос. О чем-то подумала, затем протяжно промычала, как будто догадалась, и усмехнулась. Уперлась битой в асфальт, глядя на меня. — А, это ты. Дружок Бензопилы. — подняла бровь, издав смешок. Что? Она знала его? Или видела меня с ним? Конечно, мы же рядом стояли. Значит, следила? Или просто запомнила. В любом случае, это не случайность. — Видела вас в трущобах, — подтвердила она. — Когда он потащил тебя от Честера, как голодный пёс сосиску. Хотя ты глазел на него не лучше. Честер? Так вот как звали того парня… Я почувствовал, как уголок губ моих нервно дернулся, а щеки от неловкости загорели. Она что-то просекла? Девушка засмеялась. — Расслабься. Босс сказал: Бензопила — свой. Значит, и ты проходи. Но, — она махнула битой в сторону стены, где я заметил тот самый знак — стилизованный знак в виде граффити, — не шляйся тут без него. У нас нервные бывают. — Да больно надо мне у вас шастать, — сказал я. А потом зачем-то добавил, — Я просто гулял. Что вам в таких случаях говорят, когда пересекают зону? Типа, извините? — «Извините»? — она снова усмехнулась. — Ты из вежливых? Смешной. Смотри, тут такое не канает. Будут вопросы — отвечай, но без сюсюканья, если жизнь дорога. И не язви там, где не просят. Я кивнул. Мне вдруг стало любопытно. — А если бы я сейчас напал первым? — А ты напал бы? — она пожала плечами. — Было бы трое на одного. Я, мистер Бита и вон тот, — она кивнула куда-то в тень. Я не сразу заметил парня. Он стоял у стены и смотрел на нас. Высокий, в джинсовке. Даже выше, чем я. Перекидывал нож из руки в руку. Тот самый, лицом похожий на птицу. — Какие-то проблемы, Биби? — его цепкий взгляд светился в полумраке. Его я тоже помню. — Отбой, Кроу, расслабься. — Он всё время там стоял? — спросил я, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Я его не заметил. Совсем. А он мог меня убить. Бензопила бы не оценил такой просчет. Или он бы просто промолчал и сделал вид, что ему всё равно. Опять эти дурацкие мысли о нем. — А ты не заметил? — девушка хлопнула жвачкой. — Наивный. Думал, я одна буду патрулировать территорию. Ты в нашем районе не ходи один. Тут не только мы. Наивный? Нет, скорее легкомысленно повел себя. Слишком привык, что Бензопила рядом, знает все места и прикрывает спину. В детстве было наоборот. А сейчас я тут один. — А что, есть ещё группировки? — спросил я. — Я думал, он один такой в городе. Она громко рассмеялась. — Бензопила — один такой. Псих. Одиночка. Мы с ним не пересекаемся, характерами не сошлись. Это все к Кроу или к боссу. Некоторые гиены стаями здесь ходят. Забыл? — она ткнула битой в граффити. — Территории. Это тебе не центр. Тут наши места. Она права. Я теперь живу в этом городе, но ничего о нём не знаю. Для меня существовали только двое: Бензопила и Мэйси, которая ему помогала. Оказалось, вокруг была еще и целая «экосистема», о которой я даже не догадывался. Почему? Потому что думал только об одном. — Понял, — сказал я, посмеиваясь. — Спасибо. Я уж было подумал, что ты тут, типа, главная решала, и драка неизбежна. Угрожающе выглядишь. — Хах, и все же ты много болтаешь. Так могло быть, но тебе повезло. В данный момент твою судьбу решаю я. Она закатила глаза, но усмехнулась. — Ладно, пошли, выведу тебя. А то заблудишься тут ещё. И передай Бензопиле: пусть не расслабляется. Хоть он и помог боссу, когда нашу точку накрыли. Долг — долгом, но если его дружок начнёт шастать без спросу каждый день, могут и не спросить. Она пошла впереди, бита на плече. Я за ней. Парень с ножом бесшумно двинулся сбоку, в тени. Я слышал только свои шаги и её жвачку. Она идёт впереди, открыто. Не боится, что я ударю в спину. Или уверена, что не ударю. Или потому что её напарник рядом. И то, и другое — не в мою пользу. — Ты не местный, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — я же вижу. Откуда ты? — Я из Ретрополиса, — ответил я. Она резко остановилась, повернулась. В глазах мелькнуло что-то вроде удивления. — Ого, земляк мой, получается. — Девушка хлопнула жвачкой. — Вдвойне тебе повезло. Или нет? Свои своих быстро вычисляют. Но ты… ты не похож на наших. Слишком… чистый. Хотя лохмотья на тебе странные. Чистый. Она говорит «чистый». Что это значит? Не битый? Не циничный? Не знаю. Но мне становится не по себе от непонятного ответа. — Знаешь. Она окинула меня взглядом и снова пошла вперёд. — Ты выглядишь крепким, — заметила она, так же не оборачиваясь. — Шрамы, боевой вид. Глаза горят, но когда тебя застают врасплох, ты теряешься. И ведешь себя наивно. Она остановилась, повернулась ко мне лицом, ловко перекинула биту на другое плечо. — Ты можешь, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Но не давай себя удивить. В прошлый раз, когда он тебя потянул прочь, ты выглядел растерянным. Возьми парочку уроков у своего дружка, как не показывать эмоции. Он в этом профи. Уроки у Бензопилы. Она даже не представляет, как это смешно. — Зачем ты мне это говоришь? — задал рациональный вопрос я, вздергивая козырек на лбу. — Иди давай, пока я добрая. Я раньше такой же была, когда приехала. — Плечи девушки на мгновение будто дернулись. То ли от веса биты, то ли от воспоминаний. — Наивной. Дорого обошлось, короче. — Жизнь знатно потрепала, да? — Не так важно. Рассказываю, потому что ты левый и все равно обо мне ничего не знаешь. Это мне не повредит. И дальше никто из нас не проронил ни слова. На выходе из квартала она остановилась. — Всё. Дальше сам. И запомни: глаза у тебя выдают все. Не давай другим заглядывать. — она указала битой в переулок. — Эй, Кроу, выходи уже. Он тебя видел. Поздоровайся, а то некрасиво. Похоже, она продолжала меня дразнить за неуместную вежливость. В этот момент из тени бесшумно выступил тот самый парень с крючковатым носом. Он сложил нож и убрал его за пазуху. — Я не рассчитывал на долгие разговоры, — сказал он негромко. Голос у него был низкий, спокойный, без угрозы. Он посмотрел на меня. — Вечера. Девушка фыркнула, опять упираясь битой в асфальт. — А ты сомневаешься, что я смогла бы прогнать чужака? — Никак нет, — парень чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Но я правая рука не только для босса. Раз ты уже пояснила ему, что к чему, нам тут больше нечего делать. — Ладно, хорош. Пошли. Она хлопнула жвачкой, но без напряжения. Согласно махнула рукой и только бросила напоследок: — Сайонара. Ушла, не оборачиваясь. Парень исчез так же тихо, как появился. Я стоял на пустынной улице и смотрел им вслед. В голове было пусто. Только одна мысль: она права. У меня все на лице написано. Она как будто знала, о чем говорила. Думает, что он может научить меня не показывать эмоции. Но он сам сам не умеет их прятать. Он просто не понимает, что чувствует. Или не хочет понимать. А я чувствую слишком много. И это меня убивает. Надо возвращаться. Бензопила, наверное, уже проснулся. Или ещё спит. Мэйси сделает вид, что не заметила, где я был. А я сделаю вид, что ничего не случилось. Потому что ничего и не случилось. Ему не обязательно знать сейчас, что мы пересекались. Уже на рынке реакция на того парня у него была неоднозначная. Я развернулся и пошёл обратно. Шаги отдавались в тишине, как удары сердца. Поступил бы Бензопила так же по отношению к этим людям? Стал бы вступаться за другую банду, как за меня? Нет, вряд ли. Они были знакомы, но не более. Как сказала эта девушка — Биби — уже с ней не сошлись характерами. Они просто позволяли ему быть нейтральным и не устраивали проблем. Я не задумывался о том, что ему так или иначе приходится с кем-то взаимодействовать. На секунду я подумал, что эти двое чем-то похожи на нас. Только вот, кажется, они помогают друг другу добровольно. Со всем уважением. Я бы смог. Я бы смог справиться с ними, если бы они напали. Остался бы с перебитым лицом, но это не страшно. Было бы сложнее, чем с напыщенными мудаками, которые в жизни только деньги считать могут, а не драться. И все же. Повезло.

***

Но самым ярким, самым болезненным воспоминанием был лифт. Та проклятая кабинка, которая застряла между этажами, оставив нас в темноте наедине. Я не планировал этого. Я не хотел. Но слова сорвались сами. Я не знаю, почему я заговорил. Не знаю, зачем. Всё внутри кричало: заткнись, не надо, он не поймёт, он прогонит, он уйдёт, я останусь один. Но рот открывался сам. Слова лезли, как рвотная масса. — Слушай.— в горле першит, я кашляю в кулак —Тот парень, на рынке… Ты тогда сказал «к моим». Ты имел в виду меня? Он молчит. Я слышу, как он дышит — ровно, спокойно. Как будто мы обсуждаем погоду. Как будто я не трясусь, как заяц перед удавом. Я не боюсь его, я боюсь услышать ответ. Эмоции лезут наружу, контролировать их становится все тяжелее. — Я имел в виду дело, — говорит он. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь! — Мой голос срывается на визг. Я ненавижу себя за это. Но не могу остановиться. — Потому что ты купил мне пирожок. И ты не мог знать, что я люблю повидло, но почему-то взял. Я так думал. Почему? Почему, чёрт возьми, почему? Я хочу кричать, хочу биться головой о стену, хочу, чтобы он наконец сказал — да, ты мне не безразличен. Или нет. Скажи что-нибудь. Только не молчи. — Заткнись, — бросает он. Дыхание спирает. Слова пробивают кожу, как кинжалы, вгоняясь как можно глубже. — Не затыкай меня. — Я сказал — заткнись! Слышу глухой удар. Он ударил кулаком по стене. Металл звенит. Я вздрагиваю всем телом, но отступать некуда. Стена сзади. И его гнев — рядом. меня начинает мутить. Он ударил. Не меня. Стену. Но мог бы и меня. В любой момент. А я… я бы даже не защищался. Потому что это он. И я… я люблю его. Даже злого. Даже чужого. Я не могу так. — Ты плачешь? — спрашивает он. — Нет, — вру я. Но голос мокрый, и я вытираю щёки рукавом, как ребёнок. Ненавижу себя за эти слёзы. За то, что он их видит. За то, что мне не всё равно. — Теперь ты мне врёшь. — Какая, блять, разница? — выкрикиваю я. — Ты всё равно не помнишь! Не чувствуешь! Я для тебя никто. Никто. Пустое место. Пятно на обоях. Я мог бы умереть сегодня, и ты бы просто перешагнул. Или нет? Пирожок. Ты купил мне пирожок. Не выкидывай это, пожалуйста. Дай мне за что-то зацепиться. Я чувствую, как он двигается где-то в темноте. Ненавижу. Умри. умри. Умри. Я должен убить его за то, что он не помнит. — Перестань, — сказал Бензопила со странной задержкой между словами. — Не ной. — Я не ною, — Вру опять, всхлипывая, и ненавижу это желание вывернуться наизнанку. — Я просто… я просто не могу больше. Ты рядом, но тебя нет. Ты смотришь на меня, но не видишь. Я лет десять, даже больше, а ты… Поддаюсь вперед, в намерении вцепиться руками в горло. В плечи. Да куда угодно. Натыкаюсь на тепло его рук и вдруг замираю. Не могу сдвинуться. В мозгу как будто переключатель нажимают. В горле становится ком. Нет, я не могу. Не могу, не могу. Я не хочу причинять ему вред. Он столько сделал для меня. Я сдаюсь под напором мыслей. — Не отталкивай, — шепчу я с отчаянной надеждой в голосе. — Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Хотя бы в темноте. Он молчит. Не отталкивает. Боже. Боже. Он не убрал руку. Он не убрал. Значит, что-то есть. Что-то, что он не понимает. Или понимает, но боится. Как я. Только я боюсь потерять, а ты— найти. — Ты меня боишься? — спросил он, выдохнув. Я сам не заметил, как подвинулся настолько, что ощутил его теплое дыхание на себе. — Нет. Боюсь. Боюсь того, что ты умрешь. Уйдешь. Оттолкнешь меня. Боюсь остаться один. — Должен. — Знаю, — отвечаю и хмурюсь, потому что ладони потеют, — Но не боюсь. Потому что ты меня не тронешь. — Откуда такая уверенность? Ты уже не тот, кем был. Но ты остался. Он есть. Бастер, твою мать, я знаю, что ты там. — Ты мог. Но не сделал. В подворотне, когда мы первый раз… ты не добил. И потом — ни разу. — Тараторю на одном дыхании, а глаза начинают щипать от слез. — И пирожок купил. Ты свернул шею тому придурку, когда он пытался в меня выстрелить. Я жду его ответ. Пусть скажет хоть что-то. Мне нужно слышать его голос. Жизненно необходимо. — Не трогай меня, — сказал он уже тише. Нет. Ни за что. Даже не пытайся. — А ты отодвинься. Он не отстранился. Замер. Я сжимаю его руку крепче, и ощущаю, как впервые за долгое время он кажется мне меньше, чем он есть. Это то самое чувство. Я помню его. Когда он испуган и хочет сбежать. Я слышу, как он дышит часто-часто, как у него сердце колотится, я чувствую пульс на его запястье под пальцами. Нет, ты не убежишь, пока я не позволю. Ты никуда отсюда не денешься, Бензопила. Бастер. — Я люблю тебя, — говорю я. И мир рушится. Слова падают в темноту, как камни в колодец. Я жду эха. Его нет. — С того дня, как ты уехал. С того дня, как я прочитал ту газету. Я почти похоронил тебя, а ты живой. И я не могу. Не могу тебя отпустить. Дурак. Идиот. Сопливый псих. Зачем ты это сказал? Теперь он точно прогонит. Или засмеётся. Или сделает вид, что не расслышал. Все три варианта одинаково смертельны. — Ты… ты чего? — голос Бензопилы срывается, он судорожно дышит. — Мы знакомы пару… — Не надо, — перебиваю я. — Не надо про пару месяцев. И не пару, а три. Ты не помнишь, но я помню. И однажды ты вспомнишь. Или нет. Но я всё равно буду рядом. Буду. Клянусь. Даже если ты никогда не вспомнишь. Даже если ты убьёшь меня. Даже если я умру сам от этой боли. Я буду рядом. Потому что без тебя — пустота. Пять, десять лет пустоты, еще больше. Я не выдержу ещё один день. — Тогда кто ты, черт возьми? — спрашивает он. Голос сел, дрожит. Я слышу это. Слышу, как он боится. Моего ответа? Себя? Меня? Он пытается держаться холодно, но передо мной снова тот напуганный мальчик, которого я видел в детстве. — Ответь. Это уже пиздец как не смешно. — Не сейчас, — говорю я. — Ты не готов. — Да к чему я не готов?! Что ты несешь? Я правду говорю. Только горькую правду, которая рвет на куски. Ты не был таким раньше. Бастер, так плохо без тебя, так одиноко. — Нет. Ты злишься. Ты испуган. Ты не поверишь мне. Или поверишь, и это сломает тебя. — Меня не сломать. Я засмеялся. Горько, давясь слезами. Он все еще думает, что в порядке. Он не в порядке. Я не в порядке. Мы оба не в порядке. — Уже сломало. Ты просто не заметил. И меня сломало. Перекорежило, как бумагу в переработке. Давно. В день аварии. В день, когда я прочитал «никто не выжил». В день, когда увидел тебя в этом городе. Каждый раз как заново. И каждый раз я собираю себя по кускам, чтобы быть рядом с тобой. Потому что ты — моя единственная причина не рассыпаться окончательно. Лифт дергается. Свет зажигается. Я вижу его лицо без очков на миг — бледное, растерянное, почти испуганное. Его руки дрожат. Он смотрит на меня, и в его глазах — не холод. Не злость. Растерянность. Боль. А потом он жмурится и натаскивает на глаза очки. Он боится. Не меня. Себя. Того, что чувствует. И тот редкий момент, когда я вижу его таким. Прямо как тогда, когда он истекал кровью. Уязвимым. — Починили, — говорю я. — Пойдем. Двери открываются. Он выходит первым, нет, почти выбегает. Я смотрю на свою руку. Там, где его держал. Кожа горит. На улице он закуривает. Думаю, он едва сдерживается, чтобы не отойти еще дальше. Я подхожу, встаю рядом. — Не смей больше лезть в мою голову, — бросает он в привычной манере, придя в себя. — Не обещаю. — Мне стыдно за этот порыв, и я хочу нервно улыбнуться, но едко усмехаюсь. — Придется постараться избавиться от меня. Потому что я уже там. Навсегда. Как ты — в моей. Даже если ты этого не знаешь Я смотрю на его профиль, на дым, на сжатые челюсти. Я сказал. Я сделал это. Теперь он знает. И не прогнал. Не ударил. Не ушёл. Значит… значит, есть надежда. Или нет. Не знаю. Но я буду ждать. Я всегда буду ждать. Потому что ты — моя жизнь. Даже если ты не помнишь. Когда он покурил, мы пошли обратно. Он впереди. Я — сзади, как всегда. Но теперь… Как ты поступишь теперь? Я чувствую твое смятение кожей. В воздухе вокруг нас. Не уйду. Мы всегда были друг за другом, хоть ты и не помнишь. Даже если мне придётся что-то доказать — я докажу. Если придется умереть — я умру. За тебя.

***

Потом мы вернулись на свалку. Молча. Мэйси там не было. Я не заметил, как часто мы стали задерживаться в её бункере. Между нами с ним ни слова от двери до порога. Он даже не взглянул. Прошел к дивану, лёг, отвернулся к стене. Спина напряжена, плечи сжаты. Он не спит. Я знаю. Я встал в проходе. Смотрю на его туловище, на то, как свет от лампы падает на его затылок. Хочется сказать что-то. Вопросов миллион. Но язык прилип к нёбу. — Ты… — начинаю и замолкаю. Он не оборачивается. — Забудь, — голос глухой, жесткий. — Этого не было. — Не смогу. — А я говорю — забудь. И не лезь ко мне с этим. Понял? Я молчу. Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Он тоже молчит. Дышит — неровно, сбивчиво. Не как обычно. Потом, чуть тише, добавляет: — Просто… не лезь. Он сказал «не лезь». Не «отвали», не «уйди». Не лезь. Значит, я всё ещё рядом. Значит, он не выгоняет. Я киваю. Он не видит. — Услышал, — шепчу я. Он не оборачивается. Я закрываю глаза. Слушаю его дыхание. Оно становится ровнее. Он засыпает. Если встану шагну ближе, то нить порвётся. Или это не нить — а паутина, в которой мы оба запутались. Я ушел, налил себе чай и просидел так до поздней ночи, пока не задремал на пару часов. Утром очнулся, лежа на столе, с кружкой возле лица. От шума. Хозяйка убежища вернулась, кивнула мне и ушла в подсобку. Я поднялся, размял мышцы и решил зайти к Бензопиле. Выглянул из-за угла, потом подошел ближе. Смотрел на его руку, которая свесилась с дивана. Она близко. Очень близко. Я мог бы дотронуться. Но не дотрагиваюсь. Потому что боюсь, что он отдёрнет. Или не отдёрнет. И тогда я не знаю, что делать. Ему надо поспать. И мне тоже. Так лучше. Пусть будет так.

***

— Сильно болит? Фэнг, давай я в аптеку сбегаю. — Не надо, я в порядке! Как огурчик, видишь? — Вижу, что у тебя теперь синяк под глазом. — Зато теперь будут знать, что моих друзей обижать нельзя!