Во мраке закулисья

Все мы когда-нибудь умрем, ведь так?

Глава 1

Ненависть тонкой липкой струйкой стекает по шее, попадает на выцветшую футболку, с который еще несколько лет назад стерся принт «Slipknot», пропитывает ткань вдоль торса. Она стремится заполнить собой как можно больше. Она проникает в мое тело, обволакивая каждый орган. Добирается до сердца, до мозга. А до души? А где находится душа? Как выглядит? Раз я никогда не видела ее, раз не могу коснуться, раз учеными ее существование не доказано — ее нет. Это как с Богом. Люди слепо верят в существование кого-то, кто распоряжается их жизнями. Людям проще быть марионетками. Ни страха, ни неизвестности, ни страха неизвестности. А я так не хочу. И в Бога не верю. Только если иногда, когда совсем тошно. Но мы вернемся к ненависти. Я не знаю, как правильно ненавидеть, но, мне кажется, я ненавижу. Что именно, я пока не определилась. Может быть людей. Они такие глупые и наивные, смешное зрелище. А может и себя. Я ведь тоже человек. Во мне много чего можно ненавидеть. Внешность, например. Непослушные кудри, грязный блонд, бывший когда-то пепельным, толстые ляжки, прыщи по всему телу. И куча родинок. Их просто неописуемо много. И это так раздражает. А еще имя такое странное. Особенно в сочетании с фамилией. Владислава Нойманн. Лада.

***

— Лада, надеюсь ты не забыла, что сегодня театральный кружок? — голос матери нарушил блаженную тишину моего укромного уголка. Театральный кружок, спектакли, сцена — все это невероятно достало меня. Почему я должна делать то, что мне не нравится? Почему, по мнению родителей, я обязана стать актрисой? Если моя мать пробилась в театр, не значит, что я хочу повторить ее судьбу. — Владислава, ты меня слышала? Я лишь тяжело выдохнула. Да пошли вы все к черту! — Я не глухая. — сил хватило только на то, чтобы захлопнуть дверь в комнату. Она ударилась о стену с такой силой, что чуть не слетела с петель. Страшный скрип и громкий удар отозвались звоном в ушах. И, видимо, не только у меня. Но к крикам матери я уже привыкла. Я легла на кровать, которая была еле видна под горой скомканной одежды, и накрылась старым вонючим пледом. Перспектива задохнуться была в разы привлекательнее, чем смерть от маминых рук, которые так и норовят схватить, и отвести на занятия в театре. Театральный кружок не был самым страшным моим наказанием, но и хорошего в нем было не много. Самой сложной задачей было — не умереть от скуки. Вел наши занятия старый дедуля, который вот-вот сам коньки отбросит. Мрачные дни, на которые выпадал кружок, скрашивала только Маша. Симпатичная девчонка, года на два младше, хотя внешне так и не скажешь. Странноватая, конечно, но выбирать там особо не из чего. Я включила экран телефона. Вторник, без пятнадцати три. Это означало одно — меньше, чем через двадцать минут я должна быть в центре города, а дома ожидать криков по поводу моих постоянных опозданий на «дорогущие» занятия (рано или поздно мама узнает, что мне известно о том, как она «оплачивает» их). Торопится я, конечно же, не собиралась. Неспешно оделась и вызвала такси. Опоздаю всего-то… на полчаса. Сильно страшно, что ли? Спустя десять минут я уже стояла на заснеженном тротуаре у подъезда, выгнанная матерью почти пинками. Снег, совсем свежий, хрупкий, тонким слоем обволакивал отсыревший асфальт, клумбу с пожухлой травой, за которой ухаживала не менее вялая бабулечка, и меня. Полупрозрачные снежинки опускались на черное пальто, едва доходившее мне до колен — моя единственная гордость; касались лица, обжигая кожу, путались и замирали мелкими каплями в кудрях. Было красиво. Настолько красиво, насколько применимо это понятие к старому дворику, заключенному между двумя, видавших виды, пятиэтажками. Мы живем в «культурном центре» нашего города, как говорит мама. Хотя из культурного тут только пара памятников каким-то меценатам и старенький парк, который уже лет так десять не пользуется спросом (не считая собачников, чьи шавки загадили последние его достопримечательности). Я давно не была внутри него, хотя каждый день прохожу мимо огромной арки с выцветшими буквами на вывеске. Даже не смотрю на нее, приелся этот вид за шестнадцать лет моего существования на этой земле. В этом доме напротив парка. В этой, убитой временем, квартире. Последний раз я была в этом парке с папой. Когда этот парк еще был. Когда папа еще был.

***

Рев мотора разрезал тишину, ненадолго образовавшуюся во дворе, и в моем сознании. Большая белая машина остановилась около меня. Я бы сказала, что это джип, только раза в два меньше. Я всегда ездила на дорогих машинах, ела в лучших ресторанах, одевалась за баснословные деньги, но при этом жила, и по сей день живу в халупе с совковым ремонтом. Еще в моем детстве родители затеяли перепланировку и крупные изменения, но из всех намеченных планов в жизнь преисполнилась только кухня. Точнее сказать, ее маленькая часть. Остальное родители осуществить не успели. Банкротство отца, потеря статуса, развод… Эти мучительные двадцать минут поездки на такси подошли к концу. Я пулей вылетела из машины, сегодня меня особенно сильно укачало. Я еле как доковыляла до входа в театр, держась за живот, но мысленно ликуя, что отговорка на сегодняшнее опоздание придумана и вполне может прокатить (если старичок не поверит, мне не составит труда облевать красный бархатный ковер, которым устлан пол, в качестве доказательства). От занятия прошло уже минут тридцать, но торопиться я и не думала. Я растянула подъем по лестнице настолько, что уже самой стало тошно переставлять ноги в темпе полудохлой старушки. Добравшись до входа в зал, я бесцеремонно распахнула алый занавес, и равнодушно глядя перед собой, пошла сквозь ряды. Меня никто не заметил, я слилась с сероватыми скрипучими креслами. По крайней мере, я надеялась, что смогла стать с ними одним целым. Я вскарабкалась на сцену и только тогда подняла глаза. Сделать это — было самой моей огромной ошибкой. На меня смотрели два светлых глаза, я так и не поняла какого цвета. Смотрели с подозрением и некоторым недовольством. — Что за юная особа пожаловала к нам посреди занятия? — Приподняв густые темные брови спросил обладатель этих самых необыкновенных глаз. Я молча смотрела на него. Он, и все остальные в группе смотрели на меня в том же безмолвии. Образовалась неприятно давящая тишина. Благо, рядом со мной оказалась Машка. Я чуть наклонилась к ней и спросила вполголоса: — Это че за мужик? Мой вопрос прозвучал неожиданно громко, даже слегка отдаваясь эхом по залу. Легкие смешки наполнили сцену. Этот «мужик» слегка нахохлился, и прокашлявшись, ответил: — Для опоздавших повторяю, я — ваш новый преподаватель театрального искусства. Алексей Иванович взял другую группу, помладше. А «мужика», как Вы выразились, — он сурово посмотрел в мою сторону — зовут Евгений Владимирович, и будьте добры в последствии называть меня именно так. Он развернулся спиной ко мне и начал вальяжно расхаживать вдоль сцены, пока мы, стоя полукругом, и словно завороженные смотрели на него. В нем правда было что-то особое, притягательное. — Итак, цель нашего сегодняшнего занятия — распределение ролей в постановке «Евгений Онегин». Ваша задача — максимально раскрыться и проявить себя. Как вы относитесь к театру, так и он относиться к вам. Евгений Владимирович окинул нас оценивающим взглядом. — Начнем с девочек. Может быть, есть желающие попробовать себя в роли Татьяны Лариной? Воцарилась тишина. Никто не имел особого желания и энтузиазма заучивать кучу огромных реплик. Главная роль — это всегда большая ответственность. Я, как и многие, такой ответственности старалась избегать. Неожиданно одна девочка выступила вперед. Я даже сначала не поняла, что это Ксюша Резнова. Та еще стервоза и выскочка, но в главные роли не рвалась — прокрастинация была сильнее ее высокомерия. Ключевое слово — была. Неприятно громкий голос резал мои барабанные перепонки, а надменный тон лишь усиливал боль моих бедных ушей. — Я хочу! — Ксюша уставилась на Евгения Владимировича своими огромными голубыми глазищами, которые делались еще больше из-за нарощенных ресниц. Она выглядела, как кукла «барби». Но скорее, как «барби», которым я перерисовывала лица гуашью, когда была маленькой. Страшное зрелище. — Прекрасно! — воскликнул Евгений Владимирович — но, увы, не совсем тот типаж. Вам я предпочту отдать роль сестры Татьяны — Ольги. Новый преподаватель медленно шагал вдоль линии, в которую мы выстроились. Он внимательно рассматривал каждого из нас. Вернее, каждую. Едва ему стоило отвернуться от Ксюши, как та, закатив глаза, начала нашептывать что-то своей подружке, с которой внешне была почти идентична. С каждым человеком, которого преодолевал Евгений Владимирович, мне становилось все тревожнее. Холод пробирал меня изнутри. Не мне ли прикажете играть эту несчастную Татьяну? Шаг за шагом высокая тень становилась все ближе ко мне. Секунды тянулись долго и вязко. И вот, он оказывается передо мной. Я чувствую его взгляд на себе, но не отрываю глаз от пола. — Идеально — воодушевленно, почти по слогам, проговорил он. — Мария, Вам только парик и платье, и Вы уже будете блистать в этой роли! Я подняла глаза. Я была в замешательстве и некотором негодовании. Да, Машка красивая, но она же мелкая! И на задумчивую, унылую девушку с томным взглядом она не тянет… А чего я возмущаюсь, собственно? Я, что ли, тяну? А может и тяну… Да даже если тяну, мне-то зачем это? Только если Ксюше назло. Да пошла она, эта дура! Еще я буду выделываться из-за нее… Еще какое-то время я прокручивала в голове эту сцену, пока в один момент голос Евгения Владимировича не вырвал меня из размышлений. — На занятия не спать приходят. — он выдохнул и устало потер переносицу — Вы в массовке. После своих слов, он удалился в глубь сцены, ближе к ребятам, которых избрал главными действующими лицами. А я же осталась стоять между занавесками, осмысляя его фразу. Вроде ничего такого не сказал, но одно несчастное слово стало подтверждением того, что я всего лишь «серая масса» в этом мире. Я — всего лишь организм. С одной стороны — целая экосистема, с другой — простой механизм, ничем не отличающийся от восьми миллиардов таких же. Я просто тело. Тело, которому повезло меньше, чем остальным.

***

Занятие подошло к концу. Ребята выглядели веселыми и воодушевленными. Новому преподавателю удалось впустить жизнь в стены театрального кружка, и подогреть интерес тех, кто учился здесь только для галочки. Я выходила из зала в числе последних, быть хвостиком — плохая, но привычка. Я не успела даже далеко отойти от сцены, как ощутила прикосновение крепкой руки, схватившей меня за плечо и заставляющей остановиться. — Извини, не знаю твоего имени, — послышался знакомый голос за спиной — задержись ненадолго. Я тут же обернулась. Мне пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы посмотреть в глаза тому, кто меня остановил. Сомнений, что это Евгений Владимирович, не было. Я молча смотрела на него, лишь хлопая ресницами через стекла очков. «Лолита тоже в театралку ходила…» — посетила меня любопытная мысль. Евгений Владимирович опустился на подлокотник ближайшего кресла. Он задумчиво склонился над блокнотом, в котором был намечен какой-то список. В этот момент его волосы цвета горького шоколада (которые, между прочим, были едва короче моих, и слегка задевали мое эго) волнами ниспадали на его плечи. Он поднял на меня свои глаза, которые показались мне необыкновенными, когда я увидела их впервые. И правда ведь они были таковыми. Левый глаз был темно-ореховым, почти карим, а правый — серо-голубым, цвета пасмурного неба. Может быть так казалось из-за тусклого театрального освещения, а может и правда Евгений Владимирович имел такую особенность. — Имя? Мне потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что ко мне обратились с вопросом. — Владислава Нойманн — отозвалась я, пытаясь скрыть нарастающий интерес к новому персонажу, появившемуся в моей скучной, наполненной бытовухой и однотипной рутиной, жизни. — Владислава, значит. — произнес он, записав мое имя в свой блокнот. — Так вот, Владислава, я надеюсь, опоздание твое было первым и последним. Я вас в театре силком не держу, не нравится — не ходите. Как вы относитесь к театру, так и он к вам. Тоже самое и со мной. Закончив говорить, он поднялся с кресла и уже собирался уходить, как вдруг я не выдержала. — Лада. — Я выпалила это резко, с ноткой угрозы. Совершенная случайность, за которую мне сразу же стало стыдно. — Что «Лада»? — Он слегка нахмурился, вопросительно оглядывая меня. — Не называйте меня полным именем, пожалуйста. Меня зовут Лада. — Я постаралась звучать мягче. — Как скажете. До свидания, Владислава. Евгений Владимирович пошел в сторону сцены. Он ступал по бархату с кошачьей грацией и осанкой, к которой стремятся танцоры балета. Я сжала кулаки, растворяясь в беспомощном гневе. Мне не оставалось ничего другого, как просто уйти. Я была уверена в том, с каким наслаждением он злорадствует своей пакости.