do it for me

Скрежет застает Хонджуна врасплох — слишком уж он долгий, ничуть не похож на звук зацепившейся за стекло ветки. Да и стекла в этом подвале не найдется, ни одного окна нет на стенах, только огромное старое зеркало у дальней стены, которое ни разбить, ни вынести. Нет жизни собаке без хозяина, и его хозяин терпеливым нравом не отличается — следит за каждым шагом, насмехается. Не так давно эхом отдавались по стенам крики, но сейчас тихо, темно, сладко, если не считать назойливого царапания ногтями где-то прямо у него под висками. Мистер Кан, такой ранее умиротворенный и милый, от шума ворочается во сне, морщась и вздрагивая веками. Хонджун, конечно, злится. — Чего тебе? — шипит он, поворачиваясь к зеркалу. То мерцает, вспыхивая красным, расходится волнами, и в темном отражении проступает бледное красивое лицо, печально нахмурившееся. Глаза только полностью залиты черным, не моргают, а губы, алые и припухшие, жмутся к стеклу с той стороны, прилипнув к раскинутым длинным пальцам. Юнхо стучит ногтем по изнанке, выгибая бровь, смотрит на него будто с сожалением. Его тело то проявляется в воздухе, иногда совсем от головы отдельно, то опять исчезает. Он умеет держать оболочку целой, просто не хочет. Распахивает рот в беззвучном крике, обнажая острые, как у акулы, зубы, и чернота липнет к его деснам, стекает на подбородок. — Хватит, — не выдерживает Хонджун, когда темная жижа начинает сквозить на пол из-под позолоченной рамы, пачкая его идеальные, хлоркой пахнущие полы. Юнхо беззвучно смеется, от чего зеркало опять идет рябью. Приходится вытащить пальцы, которыми он сжимал сонную артерию под тонкой бледной кожей, из шеи мистера Кана, стряхнуть с себя грязь его души, прилипшую к коже. Хонджун ненавидит, когда его прерывают в такие моменты. Он не любит торопиться, готовит блюдо по всем своим высоким стандартам, создает предвкушение, прежде чем хотя бы подумать о том, чтобы попробовать. Трапеза ощущается иначе, когда долго в ней себе отказываешь. Юнхо не понять, он жадный, берет все и сразу, но знает, как Хонджуна из себя выводит, когда ему не дают насладиться плодами его кропотливой работы. Мистер Кан делает судорожный вдох, и все спокойствие с его лица испаряется — кошмары вновь проникают в его разум, ничем не сдерживаемые. Долгие часы, которые Хонджун потратил на то, чтобы сделать его вкус изысканным и насыщенным, испаряются в одно мгновение из-за назойливости маячащего в отражении демона, ничего не знающего о терпении. Его все еще можно съесть, но придется начать сначала, и такого выверенного, яркого результата второй раз уже не выйдет добиться. — Счастлив? — спрашивает Хонджун, просовывая руку в зеркало, и хватает Юнхо за шею. Лицо вжимается в стекло с другой стороны округленными от удивления глазами, бледной щекой, измазанной черным, когда Хонджун дергает его к себе. Юнхо смотрит на него, сгорбившись, и ухмыляется, царапая стекло зубами. Под пальцами Хонджуна расплывается вибрациями довольное урчание, когда Юнхо прикрывает глаза, лениво на него щурясь, не замечая ни боли, ни неудобства. Он не выглядит виноватым, даже не пытается. Ладонь Хонджуна сводит леденящим холодом от того, что он его трогает. Мистер Кан ворочается от звуков его голоса, и Хонджун, выругавшись себе под нос, отталкивает Юнхо назад, а потом ступает внутрь рамы. Как всегда, все тело сводит судорогой, стоит пересечь грань, а больно так, что дышать больше никогда не хочется, но так хотя бы их не будет слышно. Юнхо открывает рот, собираясь что-то сказать, но Хонджун выворачивает себе запястье, резко выгнув пальцы, и демона впечатывает в пол. Он потешно взмахивает своими длинными конечностями, пытаясь удержаться, но невидимая сила вдавливает его в размытые контуры пола, облепляет, не давая лишний раз пошевелиться. Юнхо кашляет черной жижой, смеется обиженно, глядя на Хонджуна снизу вверх своими блестящими глазами, корчится и дрожит, насколько позволяет воздействие. — Не надо срываться на мне, — хрипло и спокойно говорит Юнхо. — Мистера Кана велено отпустить, босс сказал, его нельзя трогать. — Это еще с какого перепуга? — хмурится Хонджун, сжимая пальцы. Голову Юнхо, взъерошенную и красивую, прижимает к камню, как если бы он наступил на нее ботинком. Юнхо мямлит в ответ что-то раздражающе нечленораздельное, мажа по полу губами. Хонджун выворачивает руку, и голова Юнхо выкручивается назад, напрягая бледную, гладкую до смешного шею до предела. Юнхо сплевывает жижу, облизывая губу, хмурится обиженно. — То, что меня это не убивает, не значит, что я от твоих фокусов в восторге, — обиженно сипит он, потому что связки у него пережаты, едва работают под давлением. Хонджун наклоняет голову, думая, не прокрутить ли его вокруг своей оси еще раз, если у него смелости хватает дерзить в таком положении. Вот только перед глазами у него вдруг все вспыхивает алым, а тело схватывает приступом острой боли, из-за чего Юнхо он отпускает, падая на колени. Его подбородок тут же ловит большая холодная ладонь, очерчивая контур его лица и заставляя взглянуть наверх. Юнхо наклоняется к нему так близко, что глаза его сверкают темнотой прямо напротив. Он выдыхает, обдавая кожу Хонджуна морозным воздухом, а потом целует его, бесцеремонно языком раздвигая губы. Дурак, Ким Хонджун, убери руки, не трогай — шепотом раздается в его голове голос хозяина, недовольный и расстроенный. Юнхо щипает его за щеки, липнет своим языком к его небу, мурча. За него поручились, за него заплатили, у тебя будут проблемы, у нас будут, он принадлежит небу, нельзя воровать чужие игрушки, дурак — оглушающе тихим, пронзительным эхом пульсируют слова в его черепе. Юнхо отлипает от него, кусая за губу и слизывая капельку крови, на ней проступившую, смотрит довольно, не моргая, схватившись ладонями за свои согнутые ноги. — Видишь, — говорит Юнхо. — Скажи спасибо. Никто не хотел тебя трогать, только я согласился. А ты драться. Хонджуна всего передергивает, когда шум в голове сменяется тишиной, а колоть изнутри болью перестает мгновенно. Он выравнивает дыхание, оглядываясь в скрытую за отражением комнату, чувствуя досаду и разочарование. Юнхо падает перед ним на колени, шурша плотной тканью юбки, сочувственно сжимает его за бедро, головой качая, как кукла. — Ну чего ты, — тянет мелодично, жалостливо, заглядывая Хонджуну в лицо. — Найдешь другого. Что бы он понимал в том, что говорит. Ему такие проблемы незнакомы, его разум, под служение заточенный, ничего не знает о личных удовольствиях. Юнхо сделает все, что ему скажут, лишь бы его похвалили, лишь бы не привязали обратно к аду. Дурное, покорное, печальное создание. — Мне надоело, — выдыхает Хонджун, стряхивая с себя его руку. Он продавал душу не для того, чтобы ему раз за разом мешали, радуясь его раздражению. Хозяин слишком ревностно относится к чужому величию, и Хонджун уверен, что еще утром мистер Кан никому не принадлежал. Просто в нем так много всего было намешано, что Хонджуну это здорово помогло бы набраться сил перед поединками, а там, глядишь, и в иерархии взлетел бы, и это хозяину пришлось бы перед ним потом кланяться. — С меня хватит. Передай боссу, что я ухожу. Пощечина прилетает по его щеке так быстро, что Хонджун цепенеет, широко раскрыв глаза. Юнхо судорожно сглатывает, оглаживая его лицо в извинениях, но контуры его тела дрожат и расплываются — чего же ты так нервничаешь, маленький демон? — Нет-нет, — мотает головой Юнхо, резко наклоняется, утыкаясь своим лбом в голову Хонджуна. — Ты не можешь уйти. Тебя же тогда вообще не станет. — Тебе какое дело? — морщится Хонджун, но отстраниться не может, Юнхо когтями цепко держит его на месте. — Нет-нет, — повторяет Юнхо, и в тоне его проскальзывает паника. — Тебя не может не стать. Как мы без тебя будем, глупый? Хонджун его не понимает — для послушной куколки Юнхо слишком много лишнего себе позволяет. Да и что значит — мы? Юнхо тянет к себе его голову, к груди прижимая, шепчет горячечно: — Тебе так немного осталось, мы тебя отпустить не можем. Останься, забери нас, он душит, головы дурит, память забирает, я помогу, Минги поможет, слышишь? Возьми все, что хочешь, ты первый, кто так долго продержался, никто больше не сможет. Хонджун цепляется за его ногу, проезжаясь пальцами по ремням, фиксирующих на бедре форменную юбку. Кровь стучит у него в висках — как вообще воспринимать такие откровения? Юнхо ощущается огромным куском льда, облепившим его со всех сторон, давящим и настойчивым, Хонджун даже не знал, что он так умеет. Он и не должен так уметь — не по статусу. Если только… — Я дышать не могу, — растерянно отвечает Хонджун. Юнхо смеется нервно, оплетая его руками только сильнее, и Хонджун чувствует себя беспомощной игрушкой. Сосредоточиться не выходит, в мыслях ужасная путаница. — Юнхо, я не понимаю, ты хочешь?.. — Да, — перебивает Юнхо резко, дергает его волосы, смеясь нервно. — Давай покажу? Можно я покажу? Вслух он не даст. — Хорошо, — соглашается Хонджун, и не успевает даже порадоваться, что демон от него отцепился, как тот роняет его на спину, забираясь сверху. Ремни впиваются в обнаженное бедро, но у Юнхо нет крови, и даже если вспороть его кожу, ничего, кроме бесцветных мышц, внутри не покажется. Тяжесть его тела кажется невыносимой, но секунду спустя кажется, что Юнхо не весит совсем ничего, когда его всего подергивает дымкой. Он морщится, судорожно разрывая рубашку Хонджуна, дергает молнию его брюк, стягивает вниз белье. — Времени нет, я… — вздыхает Юнхо и облизывает губы, нервно глядя на Хонджуна, который кивает, соглашаясь, хоть и не осознает даже на что. Юнхо стекает вниз, щекой к его ноге прижимаясь. Черные глаза блестят в полумраке, и Хонджуну чуется в них такая нужда и голод, что ему все внутри сводит, когда он понимает, что они его касаются. Длинные пальцы обхватывают его член, сжимаются слишком сильно, обдавая болью. Юнхо дергает запястьем нетерпеливо, едва дожидаясь, когда плоть в его руке затвердеет, а потом прижимается ртом к головке, резко до конца опускаясь. Ритм он берет бешеный, хаотично языком скользя по члену, и когда вокруг него сжимаются гладкие стенки горла, непривычно горячие, Хонджуну приходится вцепиться в его пряди, оттянув от себя, потому что вряд ли Юнхо это делает просто для того, чтобы Хонджун кончил. Тот моргает, мотнув головой в сторону, и прикусывает Хонджуна за запястье, как недовольная кошка. И тут это и происходит — вместе с болью в разум Хонджуна ворохом врываются картинки, осознать которые сразу не получается. Раз — Хонджун вздрагивает, зажмуриваясь, когда чувствует в своей гортани чужие пальцы, проталкивающиеся вверх из пищевода. Ногти проезжаются по небу, надавливая, проникают выше, просачиваясь и сквозь кости, и сквозь мягкое вещество мозга. Два — голос хозяина, тихий, бесцветный и слабый, по-детски молит о снисхождении, руки цепляются за подол тяжелого кружева, развевающегося вокруг голых ног. Макушка упирается в свод пещеры, а человек перед ним кажется таким крохотным, что его раздавить проще, чем выслушать, но он наклоняется, сгибаясь пополам, завороженный стуком его сердца, и… Три — человек и не человек теперь вовсе, а он не помнит, кто он, только кажется, что это не его тело, и каждое движение ощущается неправильным, скованным, в голове полный бардак, и одна лишь мысль возвращает в сознание (меня не должно быть здесь, но почему меня не должно быть здесь?). Злость вспыхивает ярко, но тухнет, подчиняясь договору, ни единого слова из которого Юнхо не может вспомнить. Минги стонет, метаясь по комнате в забытье, и тоже ничего вспомнить не может. — Вот так, — шепчет Юнхо, снова его седлая, хватается за его лицо, кончиками пальцев по вискам постукивая. Белья под юбкой у него нет, откуда бы ему там взяться, демон и одеждой-то озаботился лишь потому, что ему нравилось, как она терлась о его кожу. Между ног Юнхо такой мокрый, даже не по себе становится, когда он жмется пахом к члену Хонджуна, потому что делает это слишком серьезно и сосредоточенно. Хонджун выворачивается в сторону, и большая часть чужих мыслей выходит из него густой черной жижей, которая липнет к языку, отказывается покидать его тело. Часть он проглатывает, и хоть живот скручивает яростью, поверх нее расцветает возбуждение. Он смотрит на лицо Юнхо, бледнеющее над ним, и видит, как стекают темные слезы по его щекам, а глаза белеют на мгновение, потом вновь заливаясь черной краской. Юнхо приподнимает бедра, выгибаясь в пояснице, ладонью упирается в грудь Хонджуна, нащупывая под собой его член и направляя его в себя. Он весь сжимается, опускаясь на него до предела. Блуза съезжает с плеча, обнажая плоскую упругую грудь, маленький сосок, торчащий у края ткани, и Юнхо почти плачет, начиная двигаться, не отрывая от Хонджуна напряженного взгляда. — Возьми, возьми, возьми, — бормочет Юнхо, раздвигая ноги шире, и Хонджун кладет ладони на внутреннюю сторону его бедер, не давая ему вновь сомкнуть их. Под его пальцами дрожат мышцы, так похожие на человеческие, и Хонджун не знал, что Юнхо внутри теплый. Даже не думал о том, как обжигающе сладок секс с ним. Мягкие влажные стенки сжимаются вокруг его члена, пульсируют, не выпускают. Юнхо ловит и накрывает его руки ладонями, которые кажутся еще больше обычного, и тянет к своей талии, всхлипывая. Четыре — хозяин смеется и вьет из Юнхо веревки, в этот раз — буквально. Разматывает его плоть, обвязывая вокруг деревянного идола, украденного с поверхности, напевает детскую песенку. Это больно, но не так больно, как чувствовать под своей оболочкой что-то знакомое и родное. Не так больно, как слышать плач тысячи детей, молящих его о помощи, не зная, что он их против воли покинул. Хонджун дергает Юнхо на себя за пояс, сбивая его с ритма. Он показывает ему много всего, но не дает имени, и, может, если увести его за грань достаточно, то… Юнхо вскрикивает, когда Хонджун обнимает его крепко, к себе прижимая, и вбивается в него глубоко и быстро, не давая отстраниться. Пахом Юнхо трется о низ его живота, пачкая его своей смазкой. Дыхание сбивается, но демон (демон ли?) так сладко стонет в его ухо, что останавливается он только тогда, когда Юнхо электричеством всего пронзает, и он впивается в плечи Хонджуна ногтями, кончая. Этого мало. Хонджун стаскивает его с себя, роняя на пол, переворачивает лицом вниз, давя сверху своим телом, входит снова, придерживая за бедра. Юнхо разводит колени так широко, как может, но они все равно разъезжаются от каждого толчка. Такой беспомощный, такой потерянный в своем возбуждении — Хонджун забывает, зачем он это делает, застревая взглядом на мокрой от пота шее, спутанных волосах, острых вздрагивающих лопатках. Пять — хозяин приводит Хонджуна, швыряет его к изножью своего кресла, цепляя на него ошейник. Хонджун дергает его в сторону, срывая с себя, и кричит так громко и так разъяренно, что Юнхо впервые за очень долгое время видит в глазах хозяина страх, и, наконец, вспоминает. В глазах темнеет, сбрасывая алую пелену, и Хонджун жмурится, хватая Юнхо за шею и впиваясь зубами в его загривок, когда его накрывает оргазмом. В ушах стучит истинное имя, и нет, демоном Юнхо только притворяется. Хонджун не может дышать от ужаса и восторга, когда понимает, что Юнхо ему предлагает. — Заберу, — обещает он, с восхищением мажет губами по щеке Юнхо, не желая ни выходить из него, ни освобождать от тяжести своего тела. Юнхо облегченно вздрагивает, поворачивая голову набок, и чуть ли не плачет. Хонджун садится на колени, поправляя на себе одежду, разглаживает его юбку, сбившуюся к поясу, с нежностью и уважением, оставляя его в покое. Пол испещрен потеками черной жидкости, сходящимися к сердцу Юнхо по спирали. Узор такой старый, что Хонджун не должен его помнить, но: Шесть — темнота, сырость, отчаяние. Они звали, и он появился, собрал себя из уголков пещеры, обрел внешний облик, не в силах делать вид, что не понимает, к кому обращены их молитвы. Ящерицы, насекомые, мелкие змеи ползут по камням полукругами, встречаясь в центре, и пока они живы, Юнхо существует. Пока есть хоть один человек, зовущий его истинным именем. Хозяину не стоило злить древних богов и думать, что они будут одурманены его магией вечно. Но Хонджуну его нисколько не жалко. Юнхо позвал, отдал ему все, и за одно это Хонджун готов встать перед ним на колени и начать молиться. Они об этом никому не расскажут — пусть станет сюрпризом. Хонджун оборачивается в сторону комнаты, и оттуда от него смотрят широко распахнутые глаза мистера Кана, пытающегося вглядеться в тени, пляшущие в отражении. Юнхо смеется, когда Хонджун встает, просовывая руку сквозь зеркало, и щелкает пальцами у уха мистера Кана, потом тут же выходя и подхватывая его потерявшее сознание тело на руки. Юнхо смотрит за тем, как Хонджун погружает его в сон во второй раз, собираясь напитаться, с воодушевлением, но больше Хонджуна это не раздражает. Ему теперь предстоит слишком много работы, чтобы отвлекаться на такие мелочи.