последний танец

shortparis — скука

Виски пронзает острая боль. Глаза слезятся не от конъюнктивита, не то от нестерпимой мигрени. Ландо наспех выталкивает из таблетницы пару капсул обезбола, дрожащими руками тянется за полупустым граненым стаканом, осушая одним глотком. Во рту остается горечь, а одна из таблеток, кажется, застряла в глотке, заставив поперхнуться. — Ты же ничего не ел, какой обезбол, Ландо, — Макс залетает на кухню с осуждающими воплями, тут же прибирая аптечку в дальний угол. Ландо не реагирует, в горле продолжает першить. Фьюрелл услужливо наливает воды и подает Ландо наполовину полный граненый стакан, который тут же становится пустым в дрожащих руках друга. Глубокий вдох. Облегчение. Мгновение. Выстрел. За окнами бьют колокола, созывая на воскресную службу, под лай собак. Виски разрезает новый укол невыносимой боли. Ландо роняет стакан из рук, хватается за голову и сползает по стене в истошном стоне. — Боже, что же с тобой делать, — Макс спешит закрыть окно и поднять осколки с пола. — Дружище, ты в курсе, что у тебя сегодня роспись? Нас уже ждут. Ландо едва заметно реагирует на голос, отрицательно кивая не хочу. — Пойдем на балкон, перекурим. Может тебе поможет свежий воздух, — Ландо слышит, как голос друга начинает едва заметно ломаться от страха. Он хмыкает. Непривычно. Его берут под руки, помогая подняться. — Господи, у тебя ледяные руки. Ты вообще ещё с нами? — Вопреки, — выхватывает брюнет, неохотно поднимаясь на ноги, держась за Макса и хромой стол с выцветшей скатертью. Таблетки начинают действовать. Боль не исчезает. Плавится. Тяжелеет. Оседает в затылке. Пожимает огромным булыжником по плечам. За что. Свысока, с восточного угла комнаты на Ландо смотрят обрамлённые сусальным золотом иконы. Кто-то поставил гореть свечу с утра, отчего в комнате смердило морозом и ладаном. Мама. Макс вытолкнул парня на балкон, услужливо укутав в куртку. Балкон не застеклен. Бетонные плиты запорошило снегом. На стене возвышалась выцветшая икона богоматери. Мама. Макс стряхнул снег с консервной банки-пепельницы и достал сигареты. Во дворе также лаяли собаки. С частного сектора доносился дым печной трубы. Приятный запах гари. Дым сигарет вытолкнул Ландо из навеевшей настальгии по детству, когда вся эта хтонь казалась большой удачей и дарила надежду на светлое и неземное. — Как ты себя чувствуешь? — Поршиво. — Понимаю. Затяжка. Глубоко. До ожега легких. Клуб дыма на вздохе. — Ты уверен, что готов? — Я никогда ни к чему не был готов. Всегда откладывал этот момент в дальний ящик, надеясь, что у меня есть время. Ещё будет время. Но с того дня, как его не стало, — он взял вынужденную паузу, затянувшись снова и закрыв глаза ладоняли, лишь бы не позволить самому себе расплакаться на ровном месте. — С того дня, как его отняли у меня, я больше не верю в то, что у меня осталось время. Что-то в настоящем и, тем более, будущем. Только воспоминания о том, что было. На балконе повисла тишина. Лай собак не утихал. Макс глубоко затянулся, спрятав в этом тяжелый болезненный вздох сочувствия и сожаления, пытаясь подобрать верные слова. — Послушай, — начал он, — Оскар разбился в авиакатастрофе. Это случайность. Ты не должен винить себя за это. И, тем более, ставить на паузу свою жизнь из-за этой истории. Внутренняя сторона ладоней взмокла, с ресниц потекла слеза. К пальцам стал подбираться прогорающий фетиль, обжигая кожу. — Дело не в этом, — Ландо стряхивает пепел о бетонную стенку балкона, игнорируя пепельницу и делает новую затяжку, глядя куда-то вдаль, где в куполах храма напротив отражалось рассветное солнце. — Я так и не сказал ему. Он всё ещё не знает. Мы были знакомы столько лет, но... Я так и не нашёл верного момента сказать, что люблю его. Больше этого момента не будет, понимаешь, Макс? — ему не нужно было подтверждение, они оба об этом знали. Макс лишь стряхнул пепел и шумно вздохнул, продолжай. — У меня нет больше будущего, которое я рисовал себе каждый день, находясь рядом с ним. Я виню себя не в авиакастрофе, а в том, что отобрал у себя жизнь. Над небом, будто нарочно, пролетал самолёт. Сердце кольнуло больнее прежнего, заставив Ландо подавиться собственной горечью. — Зачем тебе тогда эта свадьба? — Так надо. — Потому что она залетела от тебя? — Так будет правильно, — выстрелил он, глядя сквозь Макса на икону у него за спиной. — Но ты же не любишь её. — Я никого больше не люблю. — Главное, не падать духом. — Ага, всё остальное уже упало. Он выкинул незатушенную сигарету с козырька балкона, целясь в блядский самолёт в небе и харкнул ему вслед. Голова всё ещё гудела. Желудок переваривал сам себя. Лёгкие жгло от никотина. А в душе раздавался лай собак.

***

Накрахмаленная рубашка скрепит у воротника. Пиджак больше нужного, наспех подколот булавками, что врезаются в бока. Серебрянная брошь на груди режет кожу. Мигрень всё ещё отбивает такт в висках до странного, почти приятного головокружения. Всё тело фокусируется лишь на болезненных ощущениях, будто только они помогают ловить связь с настоящим поментом. По правую руку стоит Макс, единственный осознающий истинное состояние жениха. Они постоянно пересекаются взглядами, безмолвно перебрасываясь ты уверен — всё под контролем, пусть ничего и не было с самого утра. По левую сторону она. Платье — белый шёлк с тонким кружевом на груди, чуть дрожит от её дыхания. Глаза сияют, на лице улыбка — которой он не заслужил. Красивая до тошноты. Сегодня самый счастливый день в её жизни. Ландо заставляет себя улыбнуться в ответ. Улыбка натянутая, словно нарисованная, от неё болят щеки и каменеют скулы. Челюсть сводит судорогой. Каждый раз, когда она смотрела на него с такой доверчивой верой, под рёбра втыкалось что-то острое. Не любовь. Не нежность. Стыд. За вынужденное притворство. Так надо. — Потрясающе выглядишь. Как же он не любил врать. В толпе зевак и близких Ландо безошибочно выцепляет маму. Сегодня она единственная, помимо него, чьи глаза на мокром месте. Только в отличие от себя самого, это были слёзы счастья. Так надо. Это всегда были её слова. И Ландо всегда соглашался. Не мог иначе. Так правильно. Это ради неё.

***

Так меняют имя, меняют цвет Так уходит разом из рек вода Так старея сука теряет след И собака лает на холода

От того и сложно смотреть в глаза От того и прячешь свои хвосты За моей сетчаткой стоит вина За моей виной затерялась ты

***

Банкетный зал находился в здании администрации города — бетонный высотный кирпич в лучшем стиле советского модернизма. Ни одного работающего лифта. Тринадцать этажей. Им был нужен одиннадцатый. Ландо едва пересек три этажа, свалившись на бетонный пол. Голова кружилась. Сердце выстукиволо грузный ритм, надеясь выпрыгнуть из рёбер. Силы были на последнем издыхании. Желание жить покинуло ещё этим утром на кухне. Рука потянулась к внутреннему карману пиджака, достав флягу с коньяком. — Стой-стой, дружище. Потише! — словно из ниоткуда подоспел Макс, перехватывая хрючево у жениха. — Ты с ума сошёл? Ты ведь всё ещё ничего не ел. Уже второй день как. Ты же отключишься. Капля коньяка, успев макнуть по нижней губе, обожгла кожу. Ландо промычал истошно, протянув руку в воздух, почти вслепую, вслед за флягой. — Верни. — Нет, уважаемый. Мы сейчас встанем, дойдём до банкетного зала, ты что-нибудь перекусишь, станцуешь свой первый танец молодожёнов и, может быть, потом я дам какому-нибудь мерзкому пойлу попасть тебе на язык. — Хмм, какой ещё танец? Зачем танец... — Здрасте приехали. Мы его учили последний месяц с тобой как ужаленные. Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, — Макс разбавил счёт дифирамбами на ступеньках, вальсируя вокруг друга, пытаясь поднять настроение. Ладно хмыкнул. — Ты что, забыл? — К сожалению... Не забыл. Хотя очень бы хотелось. — Давай, скорее. Нас снова все ждут. Напоминаю, мистер Норрис, вы главный герой сегодняшнего эфира. — Фу... — Поднимайся! — Не хочу... — Сам идти можешь? — Не хочу... — Клянусь, придурок, я сейчас возьму тебя на руки. — Тебе придётся взять меня в жёны. — В мужья, идиот. Они оба рассмеялись. Шутка за шуткой, Максу удалось растормошить друга. Минуя один этаж за другим, они почти были у цели. Ландо в какой-то момент поверил, что они с Максом, как и всегда, просто идут отдыхать и проводить время вместе. Беспечно. Беззаботно. Бессмысленно. Как раньше. Чем ближе был одиннадцатый этаж, тем громче билось сердце. Тем очевиднее был груз ответственности, которым окрашен день. Силы снова покинули его. В один миг. — Вот они наши красавцы, — звучал голос Циски, — наконец-то дошли! Дороги назад уже не было. — Максик, спасибо, что привёл это недоразумение. — Разумеется, миссис Норрис. Ему от меня не скрыться сегодня. — Гости заждались. Мы уже произнесли кучу тостов. Все ждут первый танец. Милый, ты готов? Боже, только не это... Только не сейчас... — Да, мам. Разумеется, — он улыбнулся. Самой искренней улыбкой из тех, что оставалась в его скудном запасе. Так надо.