Главное в споре - не потерять цель

Утро. Сторожка. Лютик проснулся оттого, что замерз. Не с той стороны, где к нему прижимался Геральт — там было жарко, почти невыносимо, будто кожа плавилась. Геральт дышал ровно и глубоко, его грудь вздымалась, прижимаясь к спине Лютика, рука тяжело лежала на талии, нога перекинулась через бедро — он оплел его, как плющ оплетает старую стену. От него шел такой жар, что Лютик чувствовал, как по спине стекают капельки пота. А с другой стороны, где одеяло сползло и открытый бок встретился с утренним холодом, кожа покрылась мурашками. Сторожка выстыла за ночь, сквозь щели в стенах тянуло сыростью и прелой листвой. Где-то капала вода — то ли дождь, то ли просто конденсат. Лютик поежился, попытался натянуть одеяло обратно, но Геральт лежал на нем. В прямом смысле — рукой придавил, ногой зацепил, и теперь эта дурацкая тряпка не двигалась с места, как будто ее прибили гвоздями к полу. — Геральт, — просипел Лютик, пытаясь вывернуться. Голос сел за ночь, в горле пересохло. Он кашлянул, попробовал снова. — Геральт! — М? — голос сзади был хриплым, сонным, но рука только крепче сжалась на талии. Геральт притянул его ближе, уткнулся носом в затылок, щетиной поцарапал шею. — Руку убери. — Не хочу. — Я замерз. — А я нет. — Ты горячий, как печка. Мне с одной стороны жарко, с другой холодно. Я сейчас разорвусь пополам. Как в тех балладах, где герой не может выбрать между долгом и любовью. — Интересно будет посмотреть. — Сволочь. — Знаю. Лютик попробовал вывернуться по-настоящему, дернулся, забился, как рыба в сетях. Геральт только вздохнул, прижал его крепче, зарылся носом в волосы — Лютик чувствовал, как тот вдыхает, как щетина царапает затылок. — Ты как собака, — буркнул Лютик. — Которая нашла любимую кость и теперь не отпускает. Даже если эта кость замерзла и хочет в туалет. — Ррр. — Геральт! — Что? — Так нечестно. Я же не могу с тобой бороться, ты вон какой здоровый. У тебя мышцы, у тебя мутации, у тебя рефлексы ведьмачьи. А у меня — лютня и чувствительная натура. — А кто тебе обещал честно? — Ну знаешь... вообще-то в приличном обществе принято считаться с желаниями партнера. — А мы где, по-твоему? В приличном обществе? — Ну... нет. — Вот. Заткнись и лежи. Лютик засмеялся. Глупо, счастливо, уткнувшись лицом в его плечо. От смеха плечи тряслись, и Геральт только вздыхал ему в макушку. Пахло от него потом, дымом костра и еще чем-то — тем самым, что Лютик теперь будет помнить всегда. — Ты невыносим, — сказал Лютик, отсмеявшись. — Знаю. — Я люблю тебя. — Знаю. — И это тоже знаешь? — Догадываюсь. — И как тебе живется с этой тяжелой ношей? — Привык уже. Пятнадцать лет почти. Лютик замер. Поднял голову, посмотрел на него. Утренний свет пробивался сквозь щели в стенах, ложился полосами на лицо Геральта. Одна полоса света перерезала его лоб, другая легла на скулу, третья — на шею. Лютик видел каждый шрам, каждую морщинку, каждую седую прядь в волосах. Глаза у Геральта были прикрыты, ресницы лежали на щеках — длинные, темные. И в этом свете, в этой тишине, он казался таким... уязвимым. Таким живым. — Ты правда все это время... ждал? — спросил Лютик тихо. — Правда. — И не надоело? — Бывало. — И что ты делал, когда надоедало? — Смотрел, как ты выступаешь. — И это помогало? — Ага. — Почему? — Потому что ты дурак. А дураки живут долго. Значит, и я с тобой проживу. Лютик смотрел на него и не верил. В груди разливалось что-то теплое, огромное, почти болезненное. Глаза защипало. — Красивый, — сказал он. — Врешь. — Не вру. — Сам на себя в зеркало посмотри. — Я не про себя. — А про кого? — Про тебя, балда. Геральт открыл глаза. Посмотрел на него. В желтых глазах плясали отблески утреннего света. — Совсем дурак. — Это мы уже выяснили. В прошлом веке, кажется. — Тогда молчи. — Не хочу. — Хочешь. — Не хочу. Я вообще много говорю. Ты же знаешь. Это моя профессия — говорить. Петь. Трепаться. Иногда даже по делу. — По делу — редко. — Обижаешь. — Правда глаза колет. — Геральт! — Что? — Ты должен говорить мне комплименты! А не правду! — А я тебе вчера говорил. — Вчера — это вчера. Сегодня новый день. Новые комплименты. — Ты невыносим. — Это я уже слышал. — И услышишь еще не раз. — Так и жить будем? — Похоже на то. Они лежали молча. Где-то за стеной шумел лес — ветер шевелил ветки, и они скребли по крыше сторожки. Птицы орали так, будто им за это платили — кто-то свистел, кто-то щебетал, кто-то выводил заливистые трели. Дятел стучал где-то недалеко — мерно, настойчиво, как заевшая пластинка. Лютик слушал эти звуки, чувствовал тепло Геральта, вдыхал его запах и думал о том, что никогда в жизни не был так счастлив. — Геральт, — позвал он. — М? — А что теперь? — В каком смысле? — Ну... мы теперь... вместе? — А ты хочешь? — Хочу. — Тогда вместе. — И ты будешь таскать меня с собой? Как раньше, только теперь... — Только теперь буду знать, что ты мой. — А я и так был твой. Ты просто не замечал. — Замечал. — Правда? — Правда. Просто делал вид, что нет. — Зачем? — Чтобы ты не сбежал. — Я бы не сбежал! — Сбежал бы. Ты тогда даже не знал, что тебе такое нравится. Испугался бы и сбежал. — Откуда ты знаешь? — Я тебя знаю. Лютик задумался. Потом вздохнул. — Наверное, ты прав, — сказал он. — Я бы реально сбежал. Написал бы какую-нибудь дурацкую балладу про несчастную любовь и свалил в закат. А ты бы потом ее слушал в каждой таверне и мучился. — Мучился бы. — Представляешь? Сидишь такой, пиво пьешь, а я пою: "Он ушел, он пропал, он оставил меня одного..." — Хватит. — Не нравится? — Нравится. Но хватит. Лютик усмехнулся. — Ладно. Но теперь-то я не сбегу. — Откуда такая уверенность? — А ты меня не отпустишь. — Это да. — И потом... я теперь знаю, каково это. Быть с тобой. — И каково? — Хорошо. Странно. Больно немного. Но хорошо. — Больно? — Ну... вчера было больно. Сейчас уже нет. Просто саднит. Как будто я на лошади проскакал три дня без остановки. Только лошади не было. — Была. — Что? — Я был. Лютик замер. Потом заржал — громко, заливисто, до слез. Он смеялся и не мог остановиться, уткнувшись лицом в плечо Геральта, и плечи тряслись, и в глазах выступили слезы. — Геральт, — выдавил он сквозь смех. — Ты... ты сейчас... сравнил себя с лошадью? — А что? — Это самое... это... — Лютик уже не мог говорить, согнулся пополам, держась за живот. — Ох, не могу... лошадь... Геральт-лошадь... Белый Волк оказался Белым Конем... — Смейся-смейся. — Буду! — Лютик вытер выступившие слезы. — Я теперь это никогда не забуду. Геральт из Ривии, гроза чудовищ и... лошадь! Я даже балладу напишу! "О скакуне, что носит меч"! — Договоришься. — Убьешь? — Посажу на лошадь. И привяжу. На три дня. — Жестоко. — Я ведьмак. Лютик наконец справился со смехом, вытер глаза, посмотрел на Геральта. — Знаешь, — сказал он. — Я за столько лет сочинил про тебя столько баллад... героических, трагических, всяких. А ни одной любовной. — Сочини. — Сочиню. Обязательно. Только ты не ржать. — Не буду. — Обещаешь? — Обещаю. — Ладно. Я тебе верю. Два часа спустя. Та же сторожка. Они наконец выбрались из-под одеяла. Лютик сел на краю лежанки и замер, прислушиваясь к себе. Тело ныло — приятно, по-хорошему. Каждая мышца, каждая жилочка напоминали о прошедшей ночи. Между ног саднило, поясница гудела,屁股 чувствовал себя так, будто по нему прошелся тролль. Но в груди разливалось такое тепло, такое спокойствие, что на все эти мелкие неудобства было плевать. Он потянулся, хрустнув позвонками, и начал одеваться. Каждое движение отдавалось в пояснице и ниже. — Ты как? — спросил Геральт, наблюдая за его мучениями. Геральт уже был одет — натянул штаны, сидел на лавке и точил меч. Обычное утро ведьмака. Только в глазах было что-то другое. Мягче, что ли. — Нормально, — Лютик скривился, пытаясь натянуть штаны. — Ноги не слушаются. — Пройдет. — Ты уже говорил. — Повторю. — И сколько это будет длиться? — День. Может, два. — Два дня? Я два дня буду ходить как вареный рак? — Будешь. — И что мне делать? — Радоваться. — Чему? — Тому, что было. Лютик замер. Посмотрел на него. — Ты сейчас серьезно? — А что? — Ты... ты такой... я не знаю. Нежный, что ли. Геральт хмыкнул. — Нежный. — Ну да. Для тебя это редкость. — Для тебя — могу. Лютик улыбнулся. Натянул штаны, подошел, сел рядом. Привалился к его плечу. — Знаешь, — сказал он. — Я думал, после таких ночей люди расходятся. Ну, там... перепихнулись и забыли. — Люди — да. — А мы? — А мы нет. — Почему? — Потому что ты не "люди". — А кто? — Мой. Лютик замер. — Геральт, — сказал он тихо. — Что? — Ты сейчас опять сказал что-то очень важное. — Знаю. — Ты специально? — Нет. — А почему тогда? — Потому что это правда. Лютик смотрел на него. Долго. Очень долго. На его профиль — резкий, вырезанный будто из камня. На руки, лежащие на мече — руки, которые прошлой ночью были такими нежными. На шрамы, на седину, на морщины. — Красивый, — сказал он. — Врешь. — Не вру. — Ну ври. — Не буду. Правду буду говорить. — И какую правду? — Что ты мой. Что я твой. Что мы теперь вместе. Что я люблю тебя. Что буду петь тебе каждый вечер. Что буду бесить тебя каждое утро. Что... — Заткнись. — Не хочу. — Хочешь. — Не хочу. — Тогда я тебя поцелую, и ты заткнешься. — Обещаешь? Геральт поцеловал. Лютик заткнулся. Вечер. Таверна в Оксенфурте. Они сидели за отдельным столиком в углу. Лютик доедал третью порцию жаркого, Геральт пил пиво и смотрел на него. В таверне было шумно — кто-то пел, кто-то ругался, кто-то бил посуду. Пахло жареным мясом, дешевым пивом и потом. У стойки двое мужиков выясняли отношения, девушка с подносом ловко лавировала между столами, в углу какой-то старик рассказывал молодым парням страшные истории. Обычный вечер в Оксенфурте. — Ты лопнешь, — сказал Геральт. — Не лопну. — Лопнешь. Я тебя знаю. Ты когда в прошлый раз так наелся, потом три дня мучился. Вспомни Вызиму. — В прошлый раз я не тратил столько калорий. — На что? — На то, чтобы с тобой справиться. Геральт усмехнулся. — Это я с тобой справлялся. Ты только лежал и стонал. — Я не просто лежал! Я... участвовал. Эмоционально. — Эмоционально, — повторил Геральт. В его голосе слышалась усмешка, но глаза были теплыми. — Да! Это тоже важно. Без эмоций секс — просто механика. — А с эмоциями? — А с эмоциями — это... ну... ты сам знаешь. — Знаю. — И что ты знаешь? — Что ты мой. — Это я уже слышал. — И еще услышишь. Лютик отложил вилку, посмотрел на него. Свет свечи падал на лицо Геральта, выхватывал из темноты скулы, шрам, глаза, в которых плясали отблески огня. — Геральт, — сказал он. — Что? — Ты сегодня ночью... — Что? — Ну... когда мы... это... — Говори уже. — Не могу. Я краснею. — В темноте не видно. — А я все равно краснею. Это физиология. Я не могу это контролировать. — Можешь. — Не могу. — Можешь. Ты все можешь. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Лютик вздохнул. — Ты невыносим. — Знаю. — Я хотел сказать... что это было... не знаю, как сказать. — Лучшее, что было в твоей жизни? — Ну... да. Наверное. — Не наверное, а точно. — Самоуверенный. — Опытный. — Врешь. Ты сам говорил, что у тебя было всего пару раз. — Пару раз — это опыт. — Не считается. — Считается. — Не считается. Потому что с тобой было по-другому. — По-другому? — Да. С ними было просто. А с тобой... я не знаю. Как будто я всегда этого ждал. Все эти годы. Геральт смотрел на него. Долго. Очень долго. Потом протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. — Ждал, — сказал он. — Чего? — Этого момента. — И дождался? — Дождался. Лютик улыбнулся. Глупо, счастливо, по-детски. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаю. — И это тоже знаешь? — Догадываюсь. — И что теперь? Геральт встал, бросил на стол монеты. — А теперь пошли. — Куда? — Спать. — Так рано? — Ты устал. — Я не устал! — Устал. Я вижу. — Откуда ты знаешь? — Ты третий раз зеваешь за последние пять минут. — Я не зевал! — Зевал. — Не зевал! — Зевал. И глаза красные. — Это от свечей! — От свечей. — Да! — Иди спать, Лютик. — А ты? — А я рядом буду. Лютик смотрел на него. На его руку, все еще лежащую на его ладони. На его глаза, в которых не было привычной холодности. На его губы, которые чуть улыбались. — Ладно, — сказал он. — Пошли. --- Поздно ночью. Комната в таверне. Они лежали на широкой кровати с настоящей периной. Лютик уткнулся лицом в плечо Геральта, слушал, как бьется его сердце. За окном шумел город, где-то пели пьяные студенты, где-то лаяла собака. А здесь было тихо и тепло. — Геральт, — шепнул Лютик. — М? — А ты правда думал обо мне все эти годы? — Думал. — И что ты думал? — Что ты идиот. — А кроме? — Что без тебя скучно. — И все? — Что ты красивый. Что у тебя руки красивые, когда ты играешь. Что ты улыбаешься во сне. Что ты единственный, с кем я могу молчать. Лютик замер. — Ты это сейчас придумал? — Нет. — Правда? — Правда. — И давно ты это замечал? — Всегда. — И молчал? — Ждал. — Чего? — Пока ты сам поймешь. Лютик поднял голову, посмотрел на него. В темноте лица было почти не видно, только блеск глаз. — А если бы я не понял? — Понял бы. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Геральт. — Что? — Ты невозможный. — Знаю. — Я люблю тебя. — Знаю. — И что теперь? Геральт повернулся к нему. Притянул ближе, поцеловал в лоб. — А теперь спи, — сказал он. — Завтра ехать. — Куда? — Куда-нибудь. — Вместе? — Вместе. Лютик улыбнулся. Закрыл глаза. Под веками — тепло. В груди — спокойно. Внутри — ни капли сомнения. — Геральт, — позвал он уже сквозь сон. — М? — Я никуда не денусь. — Знаю. — Правда. — Знаю, Лютик. Спи. — Сплю. — Не спишь. — Сплю. — Разговариваешь во сне. — Ага. — Спи давай. — А ты? — А я посторожу. — От кого? — От всего. Лютик улыбнулся во сне и прижался крепче. Геральт смотрел в потолок, слушал его дыхание и думал о том, что пятнадцать лет ожидания — это, наверное, не так уж много. Если потом вот так. Утро. Комната в таверне. Лютик проснулся оттого, что Геральт гладил его по голове. Он открыл глаза. Геральт сидел рядом, уже одетый, и смотрел на него. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — Лютик потянулся, зевнул. — Ты чего такой серьезный? — Думаю. — О чем? — О том, что мне с тобой делать. — В смысле? — В прямом. Ты теперь мой. Насовсем. Я должен знать, что с этим делать. Лютик сел, потер глаза. — А что тут думать? Жить будем. — Как? — Ну... как раньше. Только теперь... вместе. — Вместе, — повторил Геральт. — Да. Ты будешь убивать чудовищ, я буду петь песни. Ты будешь ворчать, я буду болтать. Ты будешь ревновать, я буду тебя дразнить. — Звучит как план. — Это план. — У тебя всегда дурацкие планы. — Но они работают. — Работают, — согласился Геральт. Лютик потянулся и поцеловал его — просто так, потому что мог. Геральт ответил. За окном вставало солнце. Город просыпался. Где-то закричал торговец, застучали колеса телеги, запел петух. Новый день начинался. И они были вместе.