binded

      Единственная истина этого мира, известная всем — омега никогда не сбежит от альфы, от которого понëс. Учёные выдвигали множество теорий, строили догадки, проводили эксперименты, подвязывали психологические и социальные особенности, но итог был один: если омега беременел, он никогда не покидал своего альфу.       Дазай поступил опрометчиво, попытавшись покинуть мафию. Опрометчиво, потому что явно забыл, что его прямым начальником был врач.       Он открыл глаза, чувствуя, как голова кружится, а всё тело плывёт, словно он стоял на палубе корабля. Ноги, зафиксированные кожаными ремнями, были привязаны к металлу, успевшему согреться от его тела за тот срок, что Осаму был в отключке; его руки были вытянуты вперёд, ладони касались железных прутьев, а крепкие наручники с кожаной обивкой не давали ему двинуть локтями ни на сантиметр. Дазай не понимал, где он находится, не чувствовал даже самого себя, его сознание плыло, перед глазами рябило, но одна вещь выделялась среди тумана: его горящее, дикое желание кончить. Течка. Медикаментозная течка, спровоцированная с увеличенной силой, с такой, что смазка текла по его ногам, капая на пол, а дырочка пульсировала, слегка поджимаясь от контакта с прохладным воздухом. Грудь была тяжелой, болезненной, низ живота ныл, а член потирался о что-то мягкое внизу, пачкая это предэякулятом.       Голос Огая раздался по передатчику равнодушно, спокойно: — Прости меня, Дазай-кун, но ты сам меня на это вынудил. Неужели ты не мог просто поговорить со мной? Уверен, решение бы нашлось — и не такое радикальное.       Сразу после этого пиликнул какой-то датчик — омега услышал это краем сознания, единственной вещью, которая, вроде как, все еще была при нем, так как остальное тело не планировало его слушаться. Это был сигнал открытия дверей. Никогда в своей жизни Осаму не ассоциировал звук открытых дверей с чем-то хорошим, вот и сейчас, услышав тяжелые шаги и ощутив, как от глубокого, низкого рыка по его пояснице прокатилась волна возбуждения, а в нос ударил грубый запах мускуса и апельсина, он понял: предчувствие не ошиблось.       Мори, видимо, не особо задумывался над способом задержать омегу в своей организации, выбрав самый очевидный и простой: накачать его напарника, который так плохо выносит яды, возбудителями, тестостероном и прочим дерьмом, что валялось в лаборатории, а потом засунуть его в одну комнату с почти бессознательным Дазаем.       — Я оставлю вас, — вновь загудел передатчик. — Развлекайся, Чуя-кун!       В качестве ответа Накахара, стоящий позади него так, что Осаму не мог его увидеть никак (да он и не старался, запертый в собственном сознании), только зарычал. От него несло гоном, его запах заполнял комнату, заставляя омегу захлебываться в нем, тонуть, но даже не пытаться всплыть на поверхность, просто оседая на дно, неспособный и мускулом двинуть; Чуя явно был возбуждён и напичкан наркотой, его сознание не принадлежало альфе, всё, что у него сейчас было — это инстинкты и омега в самом пике течки, привязанный к подобию треноги.        — Чиби, — прохрипел Дазай, ворочая языком и прекрасно понимая, что больше этих пары слов вряд ли сможет сказать что-то еще. — Не надо, Чиби…       К сожалению, у альфы текли слюни от запаха, и трезвого сознания в нём не осталось совсем.       Его грубые руки легли на ягодицы омеги, растягивая их в сторону; Накахара удовлетворённо зарычал, наблюдая, как из розовой дырочки стекает очередная порция полупрозрачной вязкой смазки, опускается на промежность, капает на яйца, скатывается на член, где смешивается с естественной смазкой; но стоило очередной капле появиться на входе, как к колечку мышц прижался горячий язык Чуи, жадно пропихиваясь вглубь, слизывая каждую струйку, прокатываясь кончиком по напряжённым стенкам, проникая так глубоко, как позволяла анатомия. Дазай застонал, разводя ноги шире — подсознательная реакция, не более — и почувствовал, как плечи начинают дрожать от стимуляции. Альфа лизал его глубоко, вытаскивал смазку наружу, сглатывал её, его язык вибрировал от утробных звуков, и эта слабая вибрация проникала внутрь парня, отдаваясь от матки. Тело само подставлялось под чужие прикосновения, оно не хотело прекращения, не хотело, чтобы склизкий язык выходил из него, чтобы внутри вновь ощущалась пустота, чтобы горячие губы переставали ласкать влажные края дырочки, чтобы сильные пальцы оставляли в покое его задницу, переставая пятнать ее красными следами от рук…       Но Накахара жаждал продолжения, и выедать омегу насквозь было для него недостаточно. Наверняка у него уже голова ехала от собственного возбуждения: быть в одной комнате с течным омегой, чувствовать собственный гон, разрываться от желания оставить на нём метки абсолютно везде и одновременно с этим повязать, кончить так глубоко, как было возможно… это было тяжело даже для такого сильного альфы, как Чуя. И когда толстая головка его члена прижалась к дырочке Осаму, вталкиваясь внутрь, не позволяя омеге даже привыкнуть к толчкам, Дазай не был удивлен. Его пальцы вцепились в металлические ручки перед его ладонями, пятки взмыли в воздух, а пальцы ног упёрлись во влажный от его собственной смазки пол, слегка скользя назад; рот раскрылся в немом стоне, стоило Накахаре грубо толкнуться бёдрами вперёд, вгоняя член по самое начало узла, выбивая из него весь воздух. Никакой паузы не последовало: стоило головке члена слегка соприкоснуться с шейкой матки, как альфа двинул тазом назад, выходя практически до самого конца, после чего толкаясь с еще большей силой.       Его ладонь вцепилась в волосы Осаму, вынуждая того прогнуться в спине, пока колени омеги подводили его, прогибаясь вперёд — если бы Дазай не был прикован к треноге, он бы точно сейчас упал, но его тело поддерживала мягкая подушка, об которую тёрся возбуждённый небольшой член, а соски, как парень только сейчас заметил, были зажаты в слабые тиски, создавая дополнительную стимуляцию. Омега застонал, громко, хрипло, его нутро сотрясалось от сильных толчков; Чую это совершенно не беспокоило. Он рычал, впивался короткими ногтями второй руки в его поясницу, пока его член, горячий и налитый кровью, разрушал его краснеющую дырочку, из которой с каждым толчком сочилось всё больше и больше смазки.        — Ч-чиби… — простонал Осаму, пока из его глаз слабо капали слёзы от натяжения волос и возбуждения. Толстая головка ударяла по его простате и матке, собственный член с каждым толчком ездил по ткани, тёрся об нее, но этого было недостаточно для оргазма. Накахара пихался в него самозабвенно, втягивал ртом его запах, жадно смотрел на то, как член исчезает в жадном теле омеги, как мышцы натягиваются, когда приближается узловое утолщение, как ударяются его налитые яйца о промежность омеги, как вздрагивает чужое тело от каждого проникновения. Он, полный афродизиаков, мог думать только о том, что сейчас хотела его подсознательная часть: повязать, оплодотворить, пометить. Сделать своим, привязать к себе, не отпустить. — Чуя…!       Но даже имя, произнесённое практически на всхлипе, не смогло вернуть Чую в трезвое состояние. Напротив, он наклонился к чужой шее, носом ища запаховые железы, пока рука, рвавшая волосы омеги, перешла на его грудь, надавливая на гортань и не позволяя Дазаю вырваться из хватки. Клыки, острые, словно клинки, полоснули кожу прямо над яремной веной; Осаму зашипел, когда они вошли в плоть, рассекая её на части, как горячий нож разрезал сливочное масло. Накахара впился в него, клеймя добычу. В то же время его толчки усилились — каждое столкновение тел сопровождалось влажными хлюпами смазки и предэякулята, скрипом треноги, хныками Дазая.       Узел оказался вогнан грубо: он растянул колечко мышц, смазка выступила сверху, гонимая наружу давлением, кожа затрещала от натяжения, омега взвизгнул, жмурясь от резкой боли — и затем, с хлюпом, таким похабным, что заставил бы и порнозвезду покраснеть, исчез в чужом теле. Чуя, всё ещё держа зубами напарника, опустил обе руки на его таз, натягивая Осаму на себя, вынуждая его практически насадиться на член до самых яиц, принять альфу так глубоко в себя, насколько позволяло его тело. И ох, его возбуждённое, воспалённое течкой нутро приняло Накахару до каждого миллиметра.       И когда из его члена хлынула горячая сперма, заполняя собой тело Дазая, останавливаясь у перекрывшего выход узла, согревая и одновременно сжигая сознание Осаму, омега тяжело выдохнул. Подушка под ним промокла его собственным семенем. Чуя, выдохнув, разжал тиски зубов, в попытке извинения слизывая чужую кровь с шеи.       Они пробыли в такой позе лишь пять минут, прежде чем Накахара, почувствовав, что его узел спал достаточно, не потянулся назад, вызволяя член из сжатых мышц задницы Дазая, практически завороженно наблюдая за тем, как сперма вытекает из его уничтоженной дырочки белесыми каплями жемчуга.       И, конечно, второй раунд не заставил себя долго ждать.

***

       — Ты уверен, что это было правильным решением? Дазай-кун — мальчик строптивый, — произнесла Коё, делая глоток чая. Она всегда пила чай, когда нервничала; вот и сейчас, когда её воспитанник оказался под воздействием афродизиака, введенного ему в кровь, а сама Озаки дала на это полное добро, женщина переживала за его сохранность. Мори, конечно, очень уверенно убеждал её в том, что переживать не о чем, что беременность влияет на омег волшебным образом, что Осаму успокоится и оставит свои попытки сбежать из Портовой мафии, но всё же… она переживала и пила чай. — Конечно, — усмехнулся Огай, наливая и себе чашку, но, скорее, от жажды. Дазай разочаровал его. Мори не ожидал, что его воспитанник, которому он пророчил большое будущее, так привяжется к этому бете с принципами. Что ж, убил, что дальше? Разве это был повод покидать организацию, взрастившую его? Вовсе нет. — В любом случае, это он сам виноват, что вынудил меня на подобные меры. Если бы он повёл себя чуть более разумно, возможно, мне бы не пришлось прибегнуть к использованию Накахары-куна.        — И ты даже не переживаешь, что это не сработает? - Коё, видимо, была более скептически настроена, нежели её начальник. Или, возможно, переживала, что Чуя подумает про неё, когда очнётся от наркотиков. — Коё-кун, разве возможно не забеременеть после такого? К тому же, в моём коктейле не только афродизиаки, знаешь ли! — мужчина засмеялся, откидываясь на спинку кресла в небольшой комнате, разделенной с помещением основного действия толстой стеной. Маленький экран в углу показывал, что Двойной Чёрный взяли небольшую передышку — Чуя повалился на чужое тело, дыша Дазаю в лопатки, а сам Осаму, кажется, был на грани отключки от перенапряжения. Бедный, бедный Дазай-кун. Огай улыбнулся. — В конце концов, омега никогда не оставит альфу, от которого понёс щенков.