девятая жизнь

      вам известно, насколько жизнь может быть несправедлива?       я вот, например, всегда знала. с пелёнок, можно сказать. потому что просыпаться утром и обнаруживать, что ты не в кроватке, а в коробке из-под обуви, ибо ночью случился «сбой» и ты превратилась в котёнка прямо во сне — это, знаете ли, формирует характер.       меня зовут Мирэ, и я умею становиться кошкой.       звучит как начало дурацкого аниме или как бред сумасшедшей, да? но для меня это самая обычная реальность.       бабушка говорила, что дар передаётся по женской линии и что раньше наши прапрабабки использовали его, чтобы выживать в трудные времена: подслушать разговор врагов, стащить еду с барского стола, незаметно пробраться куда нельзя — кошачья ипостась открывала многие двери.       к двадцати годам я успела оценить все плюсы этого безобразия.       ну серьёзно, где ещё взять возможность ходить по магазинам, не имея ни копейки?       заходишь себе кошкой в булочную, делаешь самые жалобные глаза, какие только можешь — продавщицы тают, кидают кусочек сосиски или чего посытнее. главное в этом деле не наглеть и брать по чуть-чуть, иначе погонят веником.       в разных районах города я была то рыжей беглянкой, то пушистой сибирячкой, потерявшейся, то просто «ой, какая лапочка, на, кис-кис, держи рыбку».       а подслушивание? это вообще отдельный вид искусства.       сидишь себе на лавочке в парке, греешь пузо на солнышке, ушами только шевелишь. сплетни соседок, тайны влюблённых парочек, секреты бизнеса, которые обсуждают по телефону, не глядя по сторонам. я знала о своём районе больше, чем любой участковый, и никогда не считала свой дар проклятием или адом. это была просто я. моя маленькая суперсила, которая делала жизнь чуточку легче и веселее.       я даже думала: «ну всё, теперь я крутая, теперь я справлюсь с чем угодно. с такой-то способностью точно не пропаду».       и я строила жизнь. обычную, человеческую: сняла маленькую квартирку на окраине Сеула, устроилась на работу в кафе, мечтала накопить на учёбу.       способность мирно дремала где-то внутри, изредка напоминая о себе, когда хотелось спать свернувшись клубочком, а не на жёстком матрасе. я была уверена, что она больше не понадобится для выживания, что те времена прошли.       а потом пришла хозяйка квартиры с квитанциями и мой мир перевернулся.       я не буду грузить вас подробностями — там была целая цепочка «не повезло». заболела, пропустила смены, начальница урезала зарплату, а тут ещё и стоимость коммунальных услуг выросла. долг набежал быстро, не успела я и заметить.       хозяйка оказалась женщиной суровой, бесчувственной. выметайся, сказала, и точка. и плевать, что на улице конец осени, что дождь льёт как из ведра и что у тебя нет ни родственников, ни друзей, у которых можно остановиться хотя бы на первое время.       телефон у меня был. смартфон, между прочим, прошлогодняя модель, на которую я полгода копила. только толку от него ноль. интернет отключили за неуплату ещё месяц назад, звонить было некому — подруг я так и не завела, всё работа да дом, а бабушка умерла три года назад. так что валялась эта дорогая стекляшка в кармане мёртвым грузом, напоминая о том, какая я, оказывается, одинокая.       помню, как сидела на ступеньках своего бывшего подъезда с рюкзаком за спиной, в котором поместилась вся моя жизнь, и смотрела, как капли разбиваются об асфальт. в рваном кармане — три тысячи вон. на буханку хлеба хватит. на ночлег — нет. да и эти деньги я успела потерять.       я стала думать, что мне делать дальше. куда идти, как справляться с трудностями? от стресса ничего не приходило на ум, я была готова рыдать до бесконечности. вдруг внутри что-то шевельнулось. будто кошка, которая долго спала, потянулась, зевнула и открыла один глаз.       «ну что, — спросила она меня лениво. — вспомнила, как выживать? давно не практиковалась, да?»       и я усмехнулась. сквозь слёзы, сквозь отчаяние, сквозь холод.       потому что жизнь, конечно, была несправедлива. но у меня всё ещё было девять жизней. ну, почти.       знаете, есть в этом всём один парадокс.       когда ты только оказываешься на улице, первая мысль — не «где я буду спать» и не «что я буду есть». первая мысль — «это временно». вот прямо сейчас, сегодня, я что-нибудь придумаю, и всё образуется. обязательно.       проходит неделя. потом две. потом месяц. и ты перестаёшь думать о том, что это временно. ты просто начинаешь выживать.       октябрь встретил меня золотом листвы и обманчивым теплом. днём солнце ещё припекало, можно было сидеть в парке на лавочке, греться и делать вид, что ты просто отдыхаешь. а ночью... ночью я открывала для себя город заново.       круглосуточные кафе, где можно просидеть за одной чашкой самого дешёвого чая до трёх ночи, если делать вид, что ты ждёшь кого-то и у тебя просто сел телефон. вокзалы с их вечным гулом и равнодушными охранниками, которые рано или поздно всё равно замечают, что ты здесь не пассажир. подъезды многоэтажек, где консьержки спят не очень чутко, но если повезёт найти дом без домофона и с ковриком на лестничной клетке — считай, джекпот.       я быстро выучила карту безопасных мест.       была одна круглосуточная прачечная на востоке города — тёплая, с пластиковыми стульями, где можно было сидеть хоть всю ночь, если иногда делать вид, что ты ждёшь окончания стирки. я даже пару раз пользовалась дешёвым порошком, который оставляли в прачечной, и стирала свои вещи.       хозяйка прачечной, пожилая тётя Ким, однажды спросила меня, почему я всегда такая грустная и прихожу только ночью. я сказала, что работаю посменно, она кивнула и больше не спрашивала. иногда тётя Ким оставляла мне печенье к чаю.       был один парк с беседкой, достаточно закрытой от ветра, где я продержалась целую неделю, пока дворник не наткнулся на меня утром с раскладушкой. его испуганное лицо до сих пор стоит у меня перед глазами. я сделала вид, что просто пришла встретить рассвет. не уверена, что он поверил, но вызывать полицию не стал.       был даже один бизнес-центр с круглосуточным туалетом на первом этаже. там можно было умыться, почистить зубы и даже причесаться, если не жалеть бумажных полотенец. правда, охрана менялась, и новые ребята быстро вычисляли, что я прихожу «не по делу». приходилось менять локации каждые пару дней.       в кошачьем обличье было проще. намного. я могла проникнуть куда угодно, спрятаться где угодно, согреться где угодно, но была одна проблема.       кошачья еда.       вот это было жёстким испытанием. я не знаю, как это работает биологически, но человеческий организм в кошачьем теле отказывался воспринимать вискас как еду. китикет вызывал такое отвращение, что меня чуть не выворачивало. паучи с подливкой пахли для меня так, будто их делали из резины и химии. я пробовала, честно, несколько раз, когда была совсем на мели. и каждый раз мой кошачий желудок говорил мне твёрдое «нет».       так что воровать еду в кошачьем обличье было бесполезно. я могла выпросить у уличных торговцев кусочек рыбы или мяса — нормальной, человеческой еды, но в маленьком формате. а всякие консервы для котов были под строгим запретом. ирония судьбы, да? я могу стать кошкой, но питаться как кошка не могу.       ноябрь наступил незаметно.       вместе с ним пришли ветра и первые мысли о том, что так дальше нельзя. лавочки стали холодными. сидеть в кафе до утра стало сложнее — официанты менялись, новые ребята косились подозрительнее. в прачечной тётя Ким сказала, что будет ремонт и помещение закрывается на неопределённый срок.       я сидела на набережной, смотрела на тёмную воду и считала дни.       я искала работу. активно искала: ходила по собеседованиям, мыла руки до дыр перед каждой встречей, одёргивала единственную приличную кофту, которая уже давно перестала быть приличной, улыбалась, говорила, что живу здесь, временная регистрация скоро будет, я ответственная, я справлюсь.       работодатели кивали, улыбались в ответ и говорили, что перезвонят. но никто не перезванивал.       тогда я пошла на стройку. мужчины в касках посмотрели на меня, на мои тонкие руки и сказали: «девочка, иди отсюда, тут не женское дело». в доставку еды — нужен велосипед. в уборщицы — там везде спрашивали прописку или хотя бы постоянный адрес. даже в макдональдс, где вечно не хватает рук, мне отказали, потому что «выгляжу ненадёжно».       я не воровала. почему-то нет. может быть, потому что бабушка в детстве настрого запретила. «люди, которые становятся кошками, должны быть честными людьми, — говорила она. — иначе дар уйдёт». глупость, наверное, но в той ситуации я цеплялась за любую чушь, которая позволяла мне оставаться человеком в прямом смысле слова.       до зимы оставалось две недели, когда я поняла: пора включать режим экстренного выживания.       я перестала стесняться просить мелочь у прохожих. не у магазинов, не у тех, кто идёт с покупками, а так, просто — извините, не хватило на проезд, помогите, пожалуйста. люди отводили глаза, ускоряли шаг. кто-то бросал монетку, не глядя. пара тысяч в день набиралась. хватало на булку и иногда на баночку сока.       ночевать становилось холодно. пальто, которое я нашла в благотворительном центре, было тонким, на рыбьем меху, как говорила бабушка. я заворачивалась в него, поджимала ноги к подбородку и думала о тёплых домах за высокими заборами, мимо которых проходила.       в одном из таких районов я и оказалась в середине ноября.       я забрела сюда случайно — просто шла, куда ноги несут, и зашла туда, где было чуть тише, чуть спокойнее, чуть меньше машин. обычный спальный район, каких полно в Сеуле. дома не новые, но ухоженные, деревья вдоль дорог, маленькие кафе на первых этажах, где старушки продают домашние пирожки.       мне нужно было просто пересидеть ветер, и я нашла щель. буквально — между забором и огромным кустом форзиции, который давно никто не стриг. кто-то явно ленился ухаживать за участком, и эта лень стала моим спасением.       за забором оказался частный дом, крепкий, старый, с облупившейся краской на ставнях, но от этого ещё более уютный. двухэтажный, с мансардой и крыльцом, на котором стояли глиняные горшки с чем-то засохшим. наверное, летом здесь красиво.       я забилась в свой угол, поджала ноги и смотрела на тёплый свет в окнах.       кто-то ходил внутри, иногда мелькал в проёме. обычная жизнь, обычные люди. ужинают, смотрят телевизор, греются. то, что ещё месяц назад было у меня и что теперь казалось несбыточной мечтой.       в ту ночь я превратилась в кошку. нужно было чувствовать себя в своей тарелке. в кошачьем теле даже самая паршивая подстилка из листьев кажется почти гнездом.       утром меня разбудил дождь. холодный, противный, с ледяными иголками вместо капель.       я выползла из укрытия, отряхнулась и поняла: сегодня край. если я сейчас ничего не сделаю — просто лягу и не встану где-нибудь на газоне, и никто не заметит до весны.       я обошла дом и вышла к воротам. обычные железные ворота, крашенные синей краской. домофон сбоку, камера над калиткой, никакой охраны, никаких шлагбаумов — просто частный сектор.       я стояла под дождём, сжимая лямки рюкзака, и смотрела на эту калитку.       пальто промокло насквозь. волосы висели сосульками. в кроссовках хлюпало так, что каждый шаг отдавался мокрым звуком.       я шагнула ближе, сама не зная, зачем. может быть, попросить вызвать полицию. может быть, просто постоять под козырьком, если откроют. может быть, рухнуть прямо здесь, и пусть всё катится к чёрту.       калитка щёлкнула и приоткрылась, я замерла, не успев сообразить, что делать.       изнутри вышел парень. молодой, чуть старше меня, в свободной толстовке и растерянным выражением лица, будто он намеревался проверить, не забыл ли закрыть почтовый ящик, но, увидев меня, остановился.       он смотрел на меня не так, как смотрят на бездомную. не с брезгливостью, не с жалостью, не с желанием поскорее пройти мимо. смотрел прямо в глаза, словно пытался разглядеть что-то, что я сама в себе давно не искала.       дождь хлестал по лицу, по его капюшону, по асфальту между нами. я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то — извиниться, объяснить, попросить о помощи, — но слова застряли где-то в горле.       и угадывать не нужно, что сделала я. взяла и побежала прочь, противно хлюпая кроссовками по лужам. рюкзак подпрыгивал на спине, ветер бил в лицо, а я бежала и не понимала, почему.       почему я не сказала ни слова? почему сбежала от единственного человека, который потенциально мог мне помочь?       наверное, потому что в его взгляде было что-то такое, отчего моя жалкая, промокшая, разбитая жизнь показалась мне ещё жальче. и я этого не вынесла.       я бежала, пока не кончились силы. пока не нашла другую щель, в другом заборе, в другом районе. свернулась там мокрым комком и просидела до вечера, глотая слёзы вперемешку с дождевой водой.       а потом у меня созрел план. достаточно глупый и рискованный. я бы назвала бы его идиотским.       но другого не было.       через три дня я снова стояла у тех самых ворот, только теперь — на четырёх лапах.       я вылизала шерсть до блеска (насколько это вообще возможно уличной кошке), сделала самые жалобные глаза, на какие была способна, и села прямо перед калиткой.       ждать пришлось недолго.       калитка открылась, и вышел он, тот самый парень. в этот раз в компании ещё одного — пониже, с мягкими чертами лица и тёплым взглядом.       — Чонгук, смотри, — сказал второй, заметив меня. — какая красивая.       Чонгук. значит, одного зовут Чонгук.       он посмотрел на меня. опять тот самый взгляд — долгий, изучающий, будто он снова пытается разглядеть во мне что-то, чего быть не может.       — замёрзла, маленькая? — спросил он тихо и присел на корточки, протягивая руку.       я мяукнула. жалобно, тонко, отчаянно. не пришлось даже играть — холод, голод и три дня без нормальной еды сделали этот звук абсолютно натуральным.       — возьмём? — спросил парень с тёплым взглядом. — Намджун будет ворчать, но...       — возьмём, я упрошу хёна оставить её, — перебил Чонгук, не сводя с меня глаз. — идём, кисуля, будешь жить у нас.       я повторно мяукнула.       если бы они только знали, кого на самом деле впускают в свой дом...