девятая жизнь

      дорога петляла вверх, уводя от шумных магистралей в прохладу соснового леса. город остался где-то далеко внизу, напоминая о себе лишь далёким гулом. когда машина остановилась и дверца открылась, в салон ворвался совершенно другой воздух — прозрачный, пахнущий сырой землёй и хвоей.       любопытные соседи сразу же повысовывали головы, заприметив машину у дома семьи Чон. все знали: приехал сын, Хосок.       декабрьский воздух звенел от мороза, и их дыхание вырывалось наружу белыми клубами, похожими на дымок из печных труб.       сначала показалась тётушка Ким из дома напротив — она как раз развешивала на верёвке только что выстиранные одеяла, которые тут же задубели на морозе. увидев знакомый автомобиль, она застыла с простынёй в руках, а потом её лицо расплылось в широкой улыбке.       — омо! Хосок-и приехал! — крикнула она в сторону дома, даже не спрашивая, а утверждая. — а мы уж думали, до самой весны не дождёмся!       из соседней калитки высунулся дедушка Пак в стёганой тёплой тесогве. он делал вид, что проверяет, не замёрз ли его любимый перец-кочи, укутанный в агроволокно, но на самом деле его взгляд был прикован к гостю.       — холодно ведь, зачем приехал? — проворчал он, пряча улыбку в седых усах. — мать, небось, заставила? кимчи передать хочет?       Хосок, не глуша двигатель, несколько раз одной рукой коротко посигналил. звук получился весёлым, отчасти озорным — два звонких «бип-бип», которые разорвали декабрьскую тишину деревни, вспугнув синиц с заснеженной антенны. потом он звонко хлопнул дверью, звук этот упругим эхом ударился о замёрзшие стены соседских ханок и утонул где-то в полях.       на пороге родительского дома показалась крохотная женщина. мама.       она вытирала руки о фартук, и её лицо ещё не успело принять нужное выражение, потому в нём было всё сразу: удивление, радость и некоторая усталость от ожидания.       — сына! — протянула женщина и поспешила к калитке.       Хосока всегда трогала эта картина, то, как его встречают родители, и то, как на их лицах расцветает улыбка от того, что он приехал. тяжёло было не погрязнуть в мыслях о том, что счастье — оно здесь, и никакой успех, известность и слава не нужны.       однако стоило калитке захлопнуться за его спиной, а руке отца опуститься на плечо, а дорогой маме посмотреть на него — той самой маме, которая последние деньги отдавала на его занятия танцами, которая трудилась не покладая рук, чтобы он мог танцевать, — как тихий голос внутри напоминал: этот дом — лишь остановка. сегодня-завтра провести время с ними и вновь в путь, зажигать сердца других людей, нести свет в этот мир и самое главное — творить.       — мам, я к тебе не один! — сообщил Хосок, крепко-накрепко обнимая её.       женщина тут же удивилась и, чуть отстранившись, но не выпуская сына из объятий, покосилась на дорожку за его спиной. её ладони продолжали лежать на его плечах, сжимая ткань куртки, ознаменуя предвкушение. взгляд её забегал с Хосока на пространство за калиткой и обратно, словно пытаясь угадать, с кем он именно приехал.       вернулся парень быстро, с клеткой в руках, где сверкали глаза, боязливо оценивая обстановку. ощутив движения внутри, Хосок ойкнул и обеспокоенно стал смотреть в темноту:       — Красавица, ты чего такая пугливая? вылезай, тут тебе все рады!       пушистая мордочка уткнулась в сетку дверцы и глаза заходили туда-сюда. вся эта поза и действия кричали об искреннем интересе, смешанном с недоверием: передние лапы нетерпеливо перебирали по пластику, уши то прижимались, то снова настороженно поднимались, а нос безостановочно втягивал новые запахи. здесь абсолютно всё было другим: запах чужого дома, атмосфера, новые люди.       Хосок осторожно откинул щеколду, приоткрыл дверцу и убрал руки, позволяя кошке сделать первый шаг самой. та замерла на мгновение, будто собираясь с духом, следом высунула мордочку наружу. мама расплылась в улыбке, когда сумела разглядеть это существо.       она в принципе любила животных, но эта любовь у неё была особенной, молчаливой и какой-то очень домашней, без лишних нежностей, но с готовностью встать в пять утра, чтобы накормить бездомного котёнка или отдать последний кусок хлеба дворовой собаке. Хосок помнил, как в детстве она подбирала всех раненых птиц и приносила их в дом, перевязывала сломанные крылья, а потом плакала, когда не получалось спасти.       и сейчас она смотрела на этот пушистый комок, застывший на пороге клетки, с тем же выражением — бережным, почти благоговейным, словно боялась спугнуть.       — иди, иди, маленькая, — прошептала мама, приседая на корточки и протягивая руку ладонью вверх. она не делала резких движений, не пыталась схватить при удобном моменте. лучшим вариантом было замереть, как статуя, и ждать, когда кошка решит самостоятельно подойти, довериться. морозный воздух уже успел разрумянить её щёки, но она была так увлечена процессом знакомства, что не обращала на это внимание.       осторожные кошачьи шаги сменились более уверенными и спинка оказалась прямо под рукой женщины. лицо Красавицы сменилось на требующее ласки, и отказать ей в этом было невозможно.       — ой, какая красавица, — выдохнула женщина, осторожно гладя. шерсть под её рукой была гладкой, но холодной. — замёрзла совсем, бедняжка. пойдём в дом, пойдём, я тебя рыбкой накормлю. у нас там тепло, очень тепло!       — мам, ты её сразу баловать, — усмехнулся Хосок, подхватывая клетку и сумки. — так она и обратно в город не захочет.       — ну и пусть, — просто ответила мама, уже поднимаясь и бережно подхватывая кошку на руки. та устроилась на её сгибе локтя удивительно доверчиво, будто знала эту женщину всю свою жизнь. — здесь ей будет хорошо. слышишь, Хосок-а? тут и гулять есть где, не то, что в городе!       Хосок только улыбнулся, пропуская мать вперёд. та, бережно прижимая к себе Красавицу, перешагнула порог, и следом за ней в дом потянулось декабрьское марево, тут же смешавшееся с густым, осевшим теплом.       внутри было небогато, но уютно. старый ханок дышал деревом: тёмные балки перекрытий помнили детские руки Хосока, выскобленный дощатый пол звонко отзывался на каждый шаг, а низкий столик в углу гостиной был накрыт клеёнкой с цветочками, которую мать отказывалась менять уже лет пятнадцать. в углу тихо гудела печка, разгоняя по комнатам сухой, пахнущий углём жар. на подоконнике теснились горшки с чайным грибом — мать называла его «японский» и поила всех гостей, уверяя, что это лекарство от всех болезней.       отец, плотный мужчина с руками-лопатами и добрыми морщинками вокруг глаз, хлопотал у плиты. увидев кошку, он лишь кивнул с одобрительным «хм» и тут же отвернулся, будто ничего особенного не происходит, но, как и стоило ожидать, он «незаметно» бросил в миску кусочек варёной курицы.       — садись, ешь, — бросил он через плечо. — дорога дальняя.       Хосок опустился на подушку у стола, и тут же перед ним возникла дымящаяся тарелка ттокпокки — не острая, как в Сеуле, а сладковатая, по-домашнему, с добавлением яиц и рыбного пирожка. мать присела напротив, и Красавица, наконец отпущенная на свободу, тут же спрыгнула на пол и замерла, большими глазами оглядывая новое пространство.       — рассказывай, — женщина подперла щёку ладонью, впиваясь в сына взглядом. — как ты там? худеть только не вздумай, мы переживать будем!       — мам, я прекрасно, — Хосок отправил в рот ложку. — лучше расскажите, как у вас дела?       — а что мы? мы как обычно. дедушке Пак крышу чинили, тётушке Ким картошку помогли выкопать, — отец перечислял привычные дела, будто речь шла о государственных свершениях. — ты давай, не отвлекайся. у вас там тур скоро?       Хосок отложил палочки. глаза его вдруг засветились каким-то особым огнём. таким, который когда-то побудил маму пустить все свои силы на то, чтобы мечта сына начала сбываться.       — да, пап. через неделю стартуем. Корея, Япония, потом США. мы столько готовились… это будет что-то невероятное, — жестикулируя, делился он. — свет, звук, хореография — мы такое впервые делаем. я жду этого как… всё это как...ну, как будто заново родиться!       отец слушал молча, иногда кивал, а мать, впрочем, улыбалась, но в глазах её затаилась привычная тревога.       — вам бы отдохнуть перед туром, а не репетировать до потери сознания, сынок, — тихо сказала она.       — всё умеренно, мам. пока я отсутствую, ребята тоже на перерыве.       пока люди говорили о своём, Красавица вела собственное расследование.       она покинула тёплые мамины руки и растворилась в пространстве дома. сначала промчалась по коридору, такому узкому, с низким притолоком, где пахло сушёными травами и старыми фотографиями. пришлось затормозить, когда взгляд зацепился за снимок на стене: маленький мальчик с широкой улыбкой, с празничным колпаком на голове, забравшийся на высокий стул. она моргнула, не понимая, кто это, но что-то тёплое шевельнулось где-то глубоко внутри кошачьего естества.       чуть дальше располагалась комната родителей. атмосфера там была спокойная: покрывало в крупный цветок, старенький телевизор, на котором висела салфетка, вышитая крестиком. на комоде стояла рамка с выпускным фото Хосока: серьёзный парень в костюме, с букетом цветов. рядом были фотографии с какой-то девочкой, нетрудно предположить, что это его сестра.       Красавица, словно заводная игрушечная машинка, скользнула в другой проём и оказалась в самой тайной комнате этого дома. в подобные комнаты не заглядывают гости, и они, в целом, предназначены для хозяев.       это была кладовая. не та парадная, с банками кимчи и мешками риса, а маленькая, почти забытая каморка за кухней. комната казалась до жути маленькой, но это всё потому, что была напичкана разнообразными вещами: старыми журналамм с вырезанными картинками, стопкой видеокассет с выцветшими этикетками, коробками из-под обуви и ещё чего-то, перевязанного бечёвкой.       звонко чихнув от пыли, кошка попятилась назад, будто пугаясь такого узкого пространства. понимала она точно одно: исследование может подождать. сейчас стоит вернуться, а то некрасиво получается.       заприметив подоконник, свободный от всяких вещей вроде горшков с цветами, банок и стаканчиков, Красавица запрыгнула на него и стала наблюдать за воссоединившейся семьёй.       — мам, пап, — сказал Хосок тихо-тихо, и по голосу Красавица уловила, что настроение беседы изменилось. — я уже завтра уеду.       — так скоро? — голос матери дрогнул, но она продолжила, — ну да, ну да, дела. мы понимаем.       — значит, на одну ночь, — константировал отец и понимающе закивал. — ладно, сынок. главное, что приехал.

***

      вечер наступил незаметно. улица зазвучала разными звуками, начиная от проходящих мимо жителей, заканчивая настойчивым лаем собак.       Хосок, переодевшись в старые домашние штаны и растянутую футболку, лёг на топчан в своей старой комнате. она почти не изменилась с детства: те же картины на стенах, тот же письменный стол, исцарапанный ручкой, неубиваемая лампа с оранжевым абажуром.       Красавица запрыгнула на кровать следом, потопталась на одеяле, выбирая идеальное место, и в конце концов свернулась калачиком прямо у парня под боком. он нежно погладил её, провёл пальцами по мягкой шерсти, и кошка блаженно заурчала.       — итак, Красавица, — шепнул Хосок в темноту, чувствуя, как дом затихает, как мать выключает свет в коридоре, а отец шаркает тапками до своей комнаты. — вот мы и в Кванджу. ты только дождись нас, хорошо?       — время быстро пролетит. не успеешь заметить, как младшие снова будут таскать тебя из комнаты в комнату в общежитии, а Джин-хён будет ругать их и, чтобы утешить, совать тебе вкусняшки.       стрелка часов добралась до десяти, и дом замолчал. казалось, погасли все огни и деревня погрузилась во тьму — лишь кое-где вдалеке мерцали одинокие жёлтые квадраты окон, похожие на заблудившиеся в ночи звёзды. тепло, так усердно создаваемое печками, загребало в свои объятия и нагоняло сонливость.       что же нас ждёт завтра?