the best performance

      Медленный, текучий, как патока, вечер разливался за окном, накрывая крыши домов синевой. Внутри номера стоял едва уловимый запах дорогого виски, смешавшийся со свежим, приятным ароматом мужских духов, исходившим от брошенного на спинку дивана темного пиджака. По пространству разливались лишь очень тихая музыка, поставленная на задний, давно забытый фон, и вплетающиеся в нее частые вздохи и влажные чмоки.        В большой комнате, прямо посередине, два жарких, распалившихся тела прижимались друг к другу вплотную, сплетаясь руками. Минги сжимал свои пальцы на талии Хонджуна, приподнимая его на носочки, и впивался в уже раскрасневшиеся губы страстными поцелуями. Хонджун же хватался за воротник его расстегнутой черной рубашки, сильно сминая плотную ткань в кулаках, и притягивал Сона ближе к себе, даже если между ними уже не оставалось ни атома свободного пространства. Их языки находились глубоко во ртах друг друга, путаясь в мокрых касаниях, от которых мурашки шли по горячей коже.        Они так давно не оставались наедине — тем более в подобном ключе, — соскучившиеся по прикосновениям и жаждущие чужого тепла, что казалось, что к ночи от них не останется ничего, кроме отголосков их возбужденных голосов, отражающихся от тонких стен.        Минги залезал своими большими ладонями под полы рубашки Кима, лаская его тело, на ощупь изучая каждую знакомую родинку и каждый знакомый изгиб заново, пока в ответ тот зарывался в его длинные, растрепавшиеся волосы, оттягивая зубами нижнюю губу. Из груди Хонджуна вырывались томные поскуливания, распаляющие больше, дающие разрешение на все, что Минги с ним вытворял, и просящие еще.        Поцелуи младшего сместились на беззащитно открытое горло капитана, и он сжал его тело в руках еще сильнее, вдыхая сладкий запах его кожи и удерживая его на подрагивающих ногах. Ким откидывал голову назад, открывая рот в нетерпеливых, судорожных выдохах, и держался за крупные плечи Минги, больно впиваясь в них своими отросшими ногтями. Каждый раз их близость делала его таким слабым, подкашивая колени и заставляя хотеть еще, и это сводило его с ума.        То, каким жадным становился Сон, требуя всего и сразу.        То, каким мокрым становился он сам, чувствуя чужие прикосновения на себе.        Минги скользнул руками на ягодицы старшего, притягивая его к своему напряженному паху, и Хонджун жалобно, тонко застонал, когда его собственное требующее возбуждение коснулось чужого через одежду. Младший держал его крепко, не позволяя увеличить расстояние даже на один жалкий миллиметр, и вбивался в его таз мощными бедрами, расплескивая по номеру хлопки их тел друг о друга. Ким закусывал губы до боли, пока в этом порыве терся о мощное тело в ответ. Ластился, как мартовский кот, сходящий с ума от желания.        Он чувствовал, как накал между ними стремительно увеличивался до невозможного, как белье под брюками стыдливо намокало больше, как сильно в него впивались пальцы Минги, вероятно оставляя за собой порочные отпечатки, а затем это марево, эту прекрасную симфонию из их неприличных звуков вдруг резко прервал хриплый, низкий голос.       — Я хочу посмотреть на тебя.       Минги горячо выдохнул в губы напротив, а дыхание Хонджуна наоборот сперло от услышанных им слов. Он лишь слабо, неверяще, почти безголосо прошептал в ответ, тягуче раскрывая тяжелые веки:       — Минги… я н-не…       Сон совсем убрал свои большие руки с его маленькой талии, отпуская от себя тело. Старший будто мгновенно проснулся и так нетерпеливо, капризно потянулся обратно за ускользающим от него теплом, но Минги лишь издевательски отошел дальше, безмолвно останавливая капитана и сохраняя дистанцию между ними — бросая, оставляя его, такого распаленного и потерянного, возле слишком большой, слишком неуютной для него одного сейчас кровати.       Пока Хонджун пытался смириться с тем, что только что услышал, Минги потянул стул из угла комнаты, разнося неровный скрежет ножек по накалившейся тишине спальни. Он поставил его ровно посередине, прямо напротив постели, которую они вот-вот должны были разделить, но все еще на расстоянии, — так, чтобы ни у кого из них не появилось непреодолимого соблазна сорваться раньше нужного им времени.       Он тут же грузно упал на него сам и расставил бедра, пока Хонджун и с места не мог сдвинуться, оглушенный жестокой внезапностью. Они так давно не касались друг друга по-настоящему, загруженные делами и усталостью, что эта потеря ощущалась сейчас в тысячу раз острее, расходясь по нервам безжалостными ударами.       Глаза Сона, опасные и хищные, налились непроглядными чернилами и из-под полуприкрытых век наблюдали в ожидании за чужой одинокой фигурой, зависшей в хрупкой дрожи посреди их жаркого укрытия. Оставлять его одного, доведя до такого состояния, было страшным преступлением, смертельным грехом и настоящим кощунством, но сладость, разливающаяся по напрягшемуся телу в предвкушении, стоила для него каждой этой мучительной для них обоих секунды.       Хонджун опустил ошалелый взгляд в пол, и собственные руки неосознанно взмыли наверх, крепко обнимая оставленные плечи в попытке спрятаться и закрыться. Но не от бушующего внутри страха перед предстоящим, не от жгучей неловкости, а от невыносимого огня, клокочущего и режущего внизу его поджавшегося живота.        Это вышибало мозги — то, как Минги сейчас дразнил его, их обоих. Как на самом деле восхищался им. Как жаждал видеть его распаленным и бесконечно смотреть на него такого. Как готов был сдерживать себя, лишь бы не упустить ни единой секунды его бесстыдной открытости, так прямо предстающей перед его глазами. Как растягивал его, словно самое дорогое удовольствие. Словно десерт после вкусного, но недостаточно плотного ужина, который они разделили на двоих этим вечером.       — Покажешь мне себя, хён? – спросил Минги.       В ответ на это Ким лишь выпустил тяжелый выдох из приоткрытых губ и начал, наконец, нетерпеливо снимать с пылающего тела прилипшую одежду — пуговица за пуговицей мучительно выскальзывали из петель с едва слышными щелчками, разносящимися по тягучей тишине их личного адского котла, в который неумолимо превращался отельный номер с каждым разделенным ими мигом.        Легкая нарядная рубашка мягко соскользнула с бледных плеч, открывая для взора Минги больше желаемого пространства. Ткань застыла повисшей на локтях старшего лишь на пару секунд, прежде чем ненужным грузом упала в его ноги с тихим шелестом. Глаза Сона сузились еще больше, сосредоточенные на желанном представлении, и из груди вырвался обрывистый вздох, смешиваясь с раздавшимся шумом, — Сон каждой клеточкой своего тела жаждал так же безвольно упасть к его ногам прямо сейчас.        Хонджун томно проследил глазами за собственной вещью, теперь умостившейся на полу, и тут же спустился руками к брюкам, попутно поглаживая кончиками пальцев свою открытую, обжигающую кожу. Он зацепил шлевки большими пальцами, оттянув их вниз, и оголил выпирающие тазовые кости и опасно низкую, сладкую линию плоского живота, сходящуюся манящим треугольником в самом низу. Минги больно закусил нижнюю губу, сжав руку на собственном колене. После уже разделенных на двоих касаний было совсем непросто добровольно держать себя в удушающей узде.       Ким издавал целую смесь возбуждающих, жалобных звуков, пока раздевался специально для него, — просящие короткие поскуливания, мокрые выдохи, капризное мычание. Сводил младшего с ума, едва касаясь своего требующего тела. Испытывал его хрупкое терпение, мстил за леденящее, ненавистное сейчас одиночество.        Вскоре штаны спали с его ног так же легко, как и рубашка, и постепенно открывающаяся для воздуха кожа пошла колючими мурашками. Хонджун крупно дрожал, оставшись в одном белье в центре комнаты, но Минги знал, что он делал это нарочно.       Они любили так играть, сводя друг друга с ума, — Сон любил изводить его до предела, наблюдая за его агонией после, а Хонджун любил устраивать ему свои жаркие представления. Они были настоящими, прирожденными королями сцены, но вместо привычных шумных стадионов у них было развороченное личное ложе, а вместо музыки треск наэлектризованных, натянутых нервов.       Хонджун в своем изведенном состоянии был действительно прекрасен, и Минги никогда не уставал им восхищаться. Его светлая кожа красиво контрастировала с глубокой темнотой комнаты, плотная грудь вздымалась в предельном возбуждении, а упругие бедра сжимались в игровой, театральной попытке прикрыться. Младший облизывал свои губы, когда с головы до ног осматривал его тело. Он знал его вдоль и поперек на вид, на вкус, но дыхание все еще спирало каждый раз, когда он видел его перед собой таким.       Когда Хонджун вдруг повернулся к нему задом, Минги откинулся на мягкую спинку стула поудобнее. Ткань тонкого белья не могла скрыть от него любимые пышные ягодицы — еще одна деталь, заставляющая слюну неконтролируемо формироваться у него под языком. Ким дразняще сжал одну из половинок перед тем, как нырнуть этой же рукой под, стягивая последнюю скрывающую его тело преграду. Сон сглотнул громко, заставляя кадык провалиться в основание шеи, и его горло самопроизвольно покинул дикий, почти животный рык.       Холодные, гладкие простыни коснулись кожи Хонджуна, скользя под ладонями, когда он, словно гибкая дикая кошка, забрался на огромную кровать и наконец развернулся в сторону Минги во всей своей неприкрытой красе.        Сон смотрел, не смея отводить от него взгляд, и чувствовал невыносимое напряжение в области ширинки, расползающееся по всему телу, болезненно выворачивающее его кожу наизнанку. Его тяжелое дыхание начало предательски срываться, но он глушил собственные звуки в бокале недопитого ранее виски, смачивая пересохшее горло отрезвляющей горечью.        Глаза жадно поглощали вид, раскинувшийся на постели, — пошедшее отчетливым, ярким румянцем лицо Хонджуна; его тонкую вытянутую шею; выпирающие линии острых ключиц; небольшие вставшие соски; мягкие, разведенные бедра и твердое, умостившееся между ними возбуждение. А Ким из-под ресниц смотрел на него в ответ — невероятно громко и просяще.        «Скажи, какой я красивый».       «Скажи, что тоже умираешь от того, как сильно этого хочешь».       — Покажи мне, Джун-а, как правильно тебя нужно ласкать.       Сказал Минги неровно, на секунду словно вовсе потеряв свой ходящий ходуном голос, и у Хонджуна вдруг окончательно закружилась голова. Из его горла вырвался всхлип — протяжный, откровенный и голый. Видеть Сона перед собой таким — напряженным, возбужденным, едва сдерживающимся — заставляло его ноги подкашиваться даже в положении лежа.       Он так сильно его хотел.        Ким тут же мелко закивал и откинул голову назад, безоговорочно слушаясь чужих слов. Подрагивающие пальцы поднялись ко рту, и он повел ими по раскрытым красным губам — нетерпеливый, падкий до терзающих поцелуев. Затем рука дергано скользнула по подбородку, острой челюсти и спустилась ниже, огибая шею и выпирающий из-под кожи кадык. Пальцы касались везде, где невыносимо и сию же секунду жаждали чужих губ, чужих больших рук. Хонджун сжал фаланги на горле несильно и раскрыл рот в шумном выдохе.        — Такой хороший мальчик. Такой жадный для меня.       Старший захныкал. Он хотел, чтобы Сон клеймил его здесь — следами, засосами, отпечатками, — даже если это было безумием, даже если им было нельзя. Хотел позволить ему это, несмотря ни на что. Сгорал от сладкого, мучительного желания, заполняющего весь его организм. Хотел видеть его присутствие на себе на следующее утро в заляпанном их же отпечатками зеркале отеля. Хотел чувствовать его отголоски внутри себя все последующие за этой ночью дни. И, он уверен, наблюдающий за ним плывущим взглядом Минги, хотел этого ничуть не меньше.        Его ладони судорожно сместились на вздымающуюся грудь, и большие пальцы коснулись чувствительных сосков, начав обводить их по кругу. Ким проскулил, снова бессильно откидывая голову назад, когда большой и указательный сжались вокруг твердости и оттянули, посылая прошибающие разряды по всем его конечностям.        Они оба были не в себе.        Хонджун трогал свою грудь, извиваясь на простынях, звал Минги плаксивыми мольбами, растеряв всякую неуместную гордость, но ответная жадность Сона действительно не знала никаких границ — он так истосковался по старшему, что упивался каждым его вздрагиванием, каждой несдержанной телесной просьбой. Он пил его, как обезвоженный путник последнюю каплю воды. Впитывал каждой порой, как собака на привязи готовый сорваться в нужный момент и растерзать его полностью, исполнить все его сокровенные желания.        Он хотел собрать его по осколкам, чтобы потом окончательно и бесповоротно стереть в прах.        Сердце Минги забилось в грудной клетке, словно бешеное, когда Ким скользнул по своему телу ниже, нетерпеливо разводя ноги еще шире.       — Пожалуйста, Минги-я. Ты мне так сильно нужен, – сорвалось с губ Хонджуна, когда он чувственно гладил свою тонкую талию.       — Где я тебе нужен? Покажи мне, Хонджун-а, – низким басом отразилось от стен. Минги не мог оторвать от его действий завороженный взгляд.       Хонджун томно посмотрел ему в глаза, прежде чем повел своими раскрытыми ладонями по внутренней стороне бесстыдно расставленных напоказ бедер.       — Здесь, – проскулил он, трогая нежную светлую кожу.        Минги впился ногтями в собственные ладони.        — Здесь, – выдохнул Ким снова, спустившись на уже текущий член дразнящими, аккуратными прикосновениями.        Младший задержал дыхание.        — И здесь, – вырвалось из Хонджуна почти стоном, когда его пальцы плавно спустились вниз по промежности, на трепещущий от желания, скрытый между ягодицами вход.       Минги пораженно застонал.        Это было пыткой.       Воздух в комнате стоял, а не растекался, загустев от обоюдного, острого, непоправимого сумасшествия. Стул под ним скрипел от его непроизвольных, несдержанных копошений, но было рано, так чертовски рано.       — Как сильно я тебе нужен? – сказал, попытавшись из последних, уходящих из него сил выровнять свой срывающийся тон.       — Т-так сильно. Я просто схожу с ума, Ги, – прохныкал капитан.       — Не останавливайся. Покажи, – прорычал в ответ Сон.       Хонджун облизал свои пересохшие губы и потянулся рукой вбок, за предусмотрительно оставленной на кровати смазкой. В ненадолго установившейся вокруг тишине прозвучали мокрые звуки выдавливания лубриканта на пальцы, а затем приглушенный стон, вырвавшийся из горла Кима от ощущения скользкого холода на чувствительном месте. Он растирал прозрачный гель по поджавшемуся сфинктеру, выпуская из легких прерывистые выдохи.        Когда одна лишь фаланга проникла внутрь него, он вздрогнул и протяжно промычал. Минги тихо выругался, сжав собственную промежность, не в силах просто так за этим наблюдать — каждое движение старшего вызывало тарабанящую в паху пульсацию. Капитан заметил его срыв, оттого распалившись еще больше и начав проникать внутрь себя чуть смелее и настойчивее. Один палец внутри ощущался сейчас, как издевательство, — однако его тело не могло так быстро принять больше, даже если отключившийся разум этого требовал.       Он скользил внутри с нажимом, больше растягивая, чем принося себе удовольствие, но безумный взгляд младшего на его теле компенсировал все малейшие испытываемые неприятные ощущения. Его пальцы были такими маленькими — они совсем не могли сравниться с пальцами Минги, что продолжали так бесстыдно сжимать скрытый тканью большой член, поэтому он должен был хорошенько постараться.       Для Хонджуна происходящее ощущалось и мукой, и благословением одновременно. Знать, что он готовил себя для чужих касаний, пока Сон, как сторожевой пес, за ним лишь наблюдал, было настолько же желанно, насколько и нестерпимо. Его рот невольно покидали бесконечные поскуливания, стоило посмотреть в эти голодные глаза напротив.       Когда мышцы от его глубоких фрикций и разливающегося возбуждения расслабились достаточно, Хонджун добавил второй палец, разводя их в стороны и громко хныча от ощущения образовавшейся липкости на своем животе — предэякулят тянулся с головки и пачкал кожу, оставляя за собой блестящие следы. Фаланги скользили вперед и назад, лаская стенки, и он свел ноги вместе, поднимая их и прижимая к груди, — так, чтобы Сон точно видел все, что он все это время безжалостно упускал.       Минги, так четко увидевший растянутый мокрый вход с проникающими в него пальцами, раскрыл рот в молчаливом, наполненном дыханием стоне и зарылся пятерней в волосы. То, как Хонджун сейчас касался себя, возбуждал, нельзя было назвать чем-то кроме греховного искусства, и Минги был тем самым удачливым грешником, которому было позволено за этим наблюдать.       В какой-то момент их общие стоны наполнили помещение — Минги, не сдержавшись, расстегнул ширинку и, плюнув в собственную ладонь, открыто прикасался к себе, продолжая наблюдать за чужими действиями и слыша постепенно разгоняющееся хлюпание лубриканта внутри. Смотреть на такого Хонджуна и слышать его звуки, ничего не предпринимая, сейчас становилось практически невозможным.       — Минги… я н-не могу больше, – совсем скоро промычал с придыханием Хонджун, не останавливаясь, но его слабые руки уже так явно сдавались под натиском давящего изнутри наслаждения.       — Ты действительно думаешь, что двух твоих маленьких пальцев будет достаточно для того, чтобы мой член вошел в тебя? – вопреки всему ответил Сон, крепче сжав в руке толстый венистый ствол. — Ты ведь такой крошечный, хён.       — Просто… помоги мне. Умоляю, – прошептал наконец Ким на грани слез, опуская дрожащие в воздухе ноги.       И тогда это тонкое, прозрачное, остаточное терпение лопнуло окончательно, словно леска, ударяя по Минги хлестким, непреодолимым больше желанием. Он подскочил со стула и в пару широких шагов сократил это невыносимое расстояние, слыша, как громко Хонджун застонал от превкушения, дрожа всем покрытым легкой испариной телом.       Минги сел сбоку от него, на смятые и пропахшие его запахом простыни, резко хватая тюбик смазки и выдавливая большое ее количество на свою ладонь. А затем два крупных, полностью мокрых пальца проникли в Кима быстро, сплетаясь с его маленькими, все еще находящимися в нем, прямо внутри стенок. Хонджун практически закричал, и Минги, не медля больше, припал губами к его открывшейся в агонии шее. Распирающее ощущение изнутри убивало — их пальцы неприлично сталкивались в хонджуновой тесноте, не желающие уступать, и Сон ласкал гладкость, сгибая фаланги насколько позволяли мышцы.       — Я сделаю твое тело готовым ко мне. Я такой голодный, – выпаливал Минги между жадными поцелуями по хонджуновому горлу.       Старший прижимал его голову ближе, сам активно насаживаясь на пальцы, а потом их губы снова встретились в горячем слиянии. Они словно пытались поглотить друг друга, смешивая языки и слюну, смешивая себя в одно неразличимое в этом потоке целое.        Минги его не жалел и больше не сдерживался — вонзал в капитана фаланги, проглатывая каждый плаксивый скулеж, на время совсем забыв о собственном возбуждении. Чавкающие звуки внизу давили на уши, Хонджун хватался свободной рукой за волосы младшего, оттягивал их у самых корней, а затем жался теснее, будто боясь потерять его присутствие еще раз.        Минги, все же вырвавшийся из его железной хватки, сполз по кровати чуть ниже и покрыл поцелуями ту самую чувствительную внутреннюю сторону упругих бедер, улавливая каждое вздрагивание и каждую вылезшую наружу мурашку. Ким нашел его голову между своих ног и снова зарылся кистью в волосы, направляя: давил на его затылок, чувствуя кожей остающиеся за языком мокрые дорожки слюны.        Все его тело горело, словно на костре. Забытый член пунцовел, умостившись на животе, уже принося болезненность. Он что-то еле слышно лепетал — о том, что он готов, о том, чтобы Минги его поскорее взял. Минги, слушающий его сбитый скулеж, послушно расстегивал рубашку одной лишь рукой, а затем снова потянулся за лубрикантом и смазал свое такое же болезненное возбуждение.        Сон вытащил из капитана пальцы, и Хонджун застонал — одновременно от потери и от облегчения. Он из-под полуприкрытых век наблюдал, как быстро Минги срывал с себя оставшуюся одежду, и раскрывал ноги еще шире, безмолвно его подгоняя. Когда младший навис над ним сверху полностью, заключая в ловушку из рук, Хонджун обхватил его всеми конечностями и горячо выдохнул прямо в полные губы:       — Прошу, войди в меня. Я не вытерплю долго.       И когда Минги слитно вошел в него во всю свою длину, под веками, кажется, взорвались все звезды. Все, что они могли теперь делать, — это стонать друг другу в рот, ловя громкое дыхание искусанными губами.       Сон двигался внутри мерно и постепенно, давая Киму принять себя полностью, прочувствовать каждую выпирающую вену и расползающееся по внутренностям тепло. Давая самому себе ощутить такой желанный жар безропотно принимающего его тела. Хонджун впился ногтями в его широкую спину и выгнул поясницу, прижимаясь ближе. Минги сжал его мягкую ягодицу в руке и только бесконечно брал, брал и брал.        В воздухе стоял острый запах их секса — сладость кожи и горечь виски с отголосками безумства.        Их ладони сходили с ума, беспорядочно бегая по телам друг друга. Хонджун исцарапал Минги все лопатки в неудачных попытках сдержать свой порой слишком громкий голос. Минги не возражал, в ответ на это сыпля укусами по груди, плечам и подбородку и лишь ускоряя темп. Их кожа слипалась, покрытая потом, звуки ударов паха об ягодицы разносились по номеру прерывистым эхом. Капитан тонул под телом младшего, вбивающего его в матрас без остановки, и больше не мог терпеть, чувствуя давление на своей самой чувствительной точке.       Он просунул руку между их животами, беря в ладонь свой горячий и мокрый член. Сжатый кулак успел скользнуть по плоти лишь несколько раз, прежде чем он почувствовал, как все его тело вывернуло, выгибая на постели дугой, и внизу живота словно лопнул тугой узел, высвобождая из него весь скопившийся болезненный жар. Минги прорычал, продолжая трахать его сквозь оргазм и отпечатывающуюся липкую мокрость на своем прессе.        Как только капитан пришел в себя, он схватил плечи младшего с оставляющей синяки силой и плаксиво повторял «Минги, Минги, Минги», сходя с ума от нарастающей гиперстимуляции.        — Т-ш-ш, мой мальчик. Сейчас, еще немного, – выдохнул ему в ухо младший, ни на секунду не замедляя движение собственных бедер. — Внутри тебя так хорошо.       Хонджун уткнулся лицом в его шею и терпел, отпечатывая на чужой коже текущие слезы, пока Минги вдруг совсем не сбился с ритма, наконец выходя из него и кончая прямо на покрасневшие ягодицы и пах с последним, измученным стоном.        Он упал рядом с Кимом на постель, не в силах отдышаться. Капитан весь сжался, чувствуя охватывающий остывающее тело холод. Минги, заметивший его вздрагивания, протянул руку и прижал его к своей крепкой груди, укладывая растрепавшейся влажной макушкой под подбородок. Хонджун поморщился, ощущая растекающуюся чужую мокрость между ног, но впился в торс требующими объятиями. Сон поцеловал его в волосы и тихо спросил:       — Как ты, крошка? Я не перегнул?       — Мгм.., – раздалось еле слышно в районе сердца. У Хонджуна от усталости слипались заплаканные глаза. — Все в порядке.       — Я так скучал по тебе, – добавил Минги, сжимая маленькую фигуру сильнее, не желая отпускать от себя разморенного близостью капитана.       — Я тоже, Ги…       Ненадолго в номере повисло уютное молчание, прерывающееся мелкими поцелуями по коже.       — Пойдем в душ, Джуни-хен. Уже поздно.        Хонджун недовольно простонал, но чужие руки подняли его с нагретой кровати и понесли в сторону ванной комнаты несмотря на все звучащие из его уст протесты.

***

      Начало следующего дня не было таким же добрым, как предшествующий этому вечер, — Хонджун, проснувшийся от ноющей поясничной боли и забирающихся в окно солнечных лучей, взял в руки телефон, чтобы обнаружить в нем непрочитанные ночные сообщения.

[wooyoung-ie]

В следующий раз трахайтесь потише, хён!!!

А то я завидую TT

      Боже, как же стыдно.