Навсегда

Примерно через месяц, в один из вечеров, Егор начал вести себя странно: сделался молчаливым, отстраненным и старательно избегал Максима. Это не укрылось от его внимания. Вечером того же дня Максим прижал парня к стене, заставляя говорить правду. Егор замялся, покраснел до корней волос, а потом выпалил: — Кажется, у меня… началась течка. Максим замер. Он вспомнил, что читал когда-то в документах: у самцов-полу-зверей случается нечто подобное, если рядом долго нет особи женского пола. Несколько долгих секунд он просто смотрел на Егора — на этого наглого щенка, который ворвался в его дом и перевернул всё с ног на голову. А потом тяжело выдохнул. Шагнул ближе, прижался губами к его шее, глубоко вдохнул терпкий, дурманящий запах и прошептал прямо в ухо, опаляя кожу горячим дыханием: — Я тебе помогу. Егор опешил от этого заявления — глаза расширились, щеки вспыхнули еще сильнее. Но не успел он ответить, как горячие губы прижались к его собственным, и они слились в жарком поцелуе. Рука медленно поползла выше по бедру. Егор вздрогнул, но Максим не торопился. Горячие губы снова коснулись ключиц, переместились к шее, заставляя нижнего трепетать и выгибаться навстречу. Пальцы коснулись груди, очертили линию ключиц, и следом за ними опустился поцелуй — ниже, еще ниже, к животу, от которого по телу разбегались мурашки. Егор прогнулся, в голове не осталось ни одной связной мысли — только туман, только жар, только это сводящее с ума тепло. Хотелось кричать, чтобы Максим прекратил эту пытку, но голоса не было — языки сплелись в новом поцелуе, заставляя остатки сознания уходить окончательно. Егор выгнулся, застонал громче, срываясь на всхлип. Максим прижался к его спине, обхватил рукой за талию, прикусил нежную кожу на плече, оставляя метку. Егор почувствовал, будто в живот что-то слишком сильно давит, но рука Максима уже зажимала ему рот, заглушая крики. Движения плавно переходили из медленных и нежных в резкие, глубокие, быстрые — перед глазами уже заплясали звездочки. Он будто сходил с ума от каждого движения. Чудовищная чувствительность изводила его еще сильнее, голос срывался, сознание улетало куда-то вдаль, растворялось в этом жарком, тесном, безумном ритме. Последний рывок — и ослепительная темнота накрыла его с головой.