Нити надежды

Тьма почти полностью поглотила город, рассыпав по небу миллиарды холодных звезд, когда Данил, словно тень, скользнул в подъезд своего дома. Каждый шаг вверх по лестнице отдавался гулким эхом в его голове, заглушая остатки сладких воспоминаний о магазине. Дверь квартиры отворилась тихо, почти беззвучно, но даже сквозь эту осторожность в нос ударил приторный, удушающий запах алкоголя. Внутри царила та самая «относительная тишина», которая для Данила была страшнее любого крика. Она была тяжелой, вязкой, пропитанной горечью одиночества и отчаяния. Из комнаты отца доносились глухие звуки телевизора и характерный звяк пустых бутылок — его неизменный саундтрек к жизни. Этот звук, этот запах, эта тишина — они были с Данилом с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Тринадцать лет, когда мир рухнул, когда мама, смешливая и светлая, ушла навсегда, оставив за собой лишь выжженную землю. Тогда отец начал пить. Медленно, верно, методично разрушая всё, что осталось от их когда-то счастливой семьи. Данил пытался. Пытался вытащить его из бездны, говорил, просил, умолял, но стена непонимания и алкогольного забытья была непробиваемой. А потом пришли удары. Сначала редкие, неуверенные, потом всё чаще, всё сильнее, без жалости, без тени узнавания в когда-то родных глазах. Данил вошел, снял кроссовки, шаги его звучали глухо, будто кто-то стучал в карниз над головой. На кухне темнота была плотной, как мокрый занавес. Холодильник стоял пустым и молчал, словно его не волновали ни голод, ни желания. Он вздохнул, и этот вздох, казалось, вырвался из самых глубин его души, и кивнул себе: пусто. Прямо как внутри. Пальцы нашли бутылку воды — единственную вещь, которая всегда была на своем месте. Она была холодной и не обещала ничего, кроме сдержанного облегчения и еще одного пустого обещания — «завтра всё будет по-другому». Но звук открывающейся двери все же разрезал ночь на две части: из-за спины послышался тяжелый, знакомый шаг. Сердце Данила сжалось. Пошатываясь, в проеме появился отец. Глаза его были мутными, но в них горел нездоровый огонек. — Явился, — пробормотал Виктор, и это слово прозвучало как приговор. Мужчина подошёл к холодильнику и оттолкнул Данила локтем, будто этот молодой человек был лишним элементом в его мире, который не умеет держать дистанцию. Он заглянул внутрь, как будто холодильник мог хранить не еду, а судьбу семьи. Разочарование исказило его черты. — Деньги есть? — спросил он, и этот вопрос был не просьбой, а требованием. Данил качнул головой. В ответ на это Виктор ухмыльнулся едва заметно, но достаточно раздраженно, чтобы понять: храбрость здесь ни к чему — в доме нет места честности и спокойствию. – Пиздишь, как дышишь, – пробормотал Виктор и схватил портфель, который Данил поставил на стул возле стола. В этот момент мир сжался до размера ладони, и каждый удар сердца стучал быстрее, чем когда-либо. Данил сделал шаг вперёд, пытаясь схватить свои вещи, но отец отбросил его, словно отталкивая не сына, а последнюю преграду между собой и своим гневом. – Отдай, – прозвучал тихий, но твёрдый голос мальчика, который внутри Данила всё ещё сопротивлялся тому, чтобы сдаться. Но Виктор уже замахнулся. Удар. Резкий, обжигающий. Данил почувствовал, как боль вспыхивает на разбитой губе, которую он только недавно пытался залечить. Он опустился на корточки, держась за кровоточащую рану, в глазах щипало, но слез не было — они давно высохли. — Вот же неблагодарный! — выплюнул отец, и это слово стало последней каплей. Мужчина наклонился, схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. В его глазах было нечто большее, чем злость. Там была боль, старая, глубокая рана. — Как же ты похож на нее, — сквозь зубы проговорил Виктор, и эти слова были отравлены ненавистью. — Аж бесит! Еще несколько ударов, глухих, безразличных, обрушились на Данила. А потом, словно по щелчку, отец просто отпустил его, повернулся и тихо, шаркающей походкой ушел обратно в свою комнату, забыв о деньгах, о сыне, обо всем. Данил лежал на полу и пытался вернуть себе дыхание, сжав кулаки и зная, что за это наказание придётся расплатиться позже — но не сейчас. Он выпрямился, схватил свой портфель и, опираясь на стены, вышел в подъезд. Ему не хотелось смотреть в темноту глаз, что следят за ним и ждут момента, когда можно снова ударить. Дышать. Ему нужно было дышать. Он взлетел на один этаж выше, его ноги дрожали, а сердце бешено колотилось. Там, на площадке, где всегда царил полумрак и пахло пылью, он сполз по стене. Так он делал всегда. После того, как однажды отец вышел «добавить». «Заебало», — пронеслось в голове, острое, как осколок стекла. Всё заебало. Поборов боль, Данил открыл портфель, чтобы заглянуть внутрь и посмотреть, есть ли там то, ради чего стоит держаться. На дне он нашёл заветную коробочку с деньгами — достаточно, чтобы спокойно выглянуть в окно и увидеть ночной город, который точно не будет ждать его дома с целью ударить. Пару месяцев до восемнадцатилетия. До того момента, когда можно уехать и попытаться начать новую жизнь без ярлыков «сын отца» и «тот, кто не смог спастись». Он кое-как поднялся, оставив портфель валяться на полу, и подошел к окну. Открыл его и свежий, ночной воздух немного остудил его пылающее лицо. Волков зажёг сигарету — не для того, чтобы зажечь ещё одну боль, а для того, чтобы почувствовать, что что-то в нём ещё живо, что-то, что может держаться за свет даже в такой темноте. И в этот момент, как гром среди ясного неба, сверху послышался щелчок замка. Потом — открывающаяся дверь. Данил замер, сигарета застыла между пальцами. — Лёша, Лёша, — звонкий детский смех, который он уже слышал сегодня. — Забери меня на выходные! — Конечно, солнышко, — послышался мягкий, нежный голос. Голос Алексея. Сердце Волкова пропустило удар, а сигарета чуть не выпала из ослабевших пальцев. Это точно был тот Романов, которого он знал? Тот, кто хмурился и наезжал в колледже? Этот голос был наполнен такой неподдельной теплотой, что Данил невольно обернулся через плечо. Он увидел их: Ангелина, сияющая, и Алексей, который, присев на корточки, поправлял ей платье. Они начали спускаться по лестнице. Данил быстро потушил сигарету, спрятав ее за спину, и попытался принять невозмутимый вид. — Данил! — воскликнула девочка, увидев его. Она подбежала, схватила за рукав его худи, а ее яркие глазки тут же устремились к его разбитой губе. Данил присел, стараясь выглядеть максимально естественно, но улыбка вышла кривой, с усилием. — Что с тобой? — обеспокоенно спросила малышка, ее брови сошлись на переносице. — Тебя кто-то ударил? В ее голосе была такая искренняя тревога, что Данила пронзило. Он не мог врать этой чистой душе. Но и правду сказать не мог. — Всё в порядке, принцесса, — произнес Волков, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я неудачно упал. — Ангел, нам пора, мама ждет тебя, — спокойно, но с какой-то новой, наблюдательной нотой, сказал Романов. Он стоял чуть поодаль, его взгляд был прикован к лицу Данила, и в нем читалось что-то, что Данил не мог расшифровать. — Обязательно обработай ранки, Данил! — Ангелина была абсолютно серьезна, как маленький врач. — Я завтра приду и проверю! — Конечно, — Данил смог выдавить более убедительную улыбку. — Пока-пока! — Она помахала ему рукой, схватила Алексея за руку и потащила его за собой. Данил помахал ей в ответ, провожая взглядом. Алексей, как и в магазине, обернулся. Он нахмурился, и в его глазах читалась явная тревога, смешанная с подозрением. Волков отвернулся первым, не выдержав этого напряжения, и снова зажег сигарету. Он кое-как запрыгнул на подоконник, вглядываясь в ночь, пока звуки шагов и детского смеха не исчезли совсем. Воздух был холодным, губа ныла, а в сердце бились в такт две противоречивые эмоции: отчаяние от безысходности и странное, почти невыносимое, тепло от чужой, такой неожиданной, заботы.