Нити надежды

Данил не спешил. Он медленно затянулся второй сигаретой, чувствуя, как дым, горячий и тяжелый, растекается по горлу и заполняет пустоту внутри, ту самую, которую так давно не удавалось изменить ни словом, ни действием. Тишина, которая царила в подъезде, не казалась ему одинокой — наоборот, она была мягкой, как покрывало; он почти наслаждался ею, как редким подарком. Пустота внутри не пугала сейчас — она была знакомая, обнимающая, как старая рана, которую уже не хочется лечить. Он смотрел в окно. За стеклом Алексей прощался со своей племянницей — короткое, ровное движение рук, знаки нежности и привычной задумчивости. Девочка держалась за его кисть, прижималась к нему на несколько секунду, как будто собирая энергию, и затем была передана в руки девушки — красивой, чуть старше Романова, с мягкой линией плеч и тихой улыбкой, в которой скрывалась немного растерянности. Алексей говорил что-то негромко; их голоса не долетали до Данила, но он видел в их движениях весь прощальный ритуал — легкое напряжение в челюсти Алексея, скорее нежный жест прощания, чем горечь. За окном свет был серым, город будто затаил дыхание: машины реже мелькали, пешеходы казались размытыми силуэтами. Через пару минут шаги на этаже снова принесли знакомую фигуру. Романов появился так, как обычно: без объявления, как скользящий баг в течении дня. Но вместо того чтобы пройти мимо и раствориться в квартире, он замедлил шаг, подошел к подоконнику, где сидел Данил, и остановился. Затем, не спрашивая, присел напротив и — почти по-детски, по-хулигански — закинул ноги на подоконник, развалившись. Его присутствие наполнило пространство другим воздухом: острым, целенаправленным, как вкус кофейного зерна. Волков пытался скрыть удивление. Он перевел взгляд обратно в окно, как будто там можно было найти оправдание этому вторжению, но ничего не нашёл — лишь сцена прощания, отдаляющиеся фигуры, и пустота улицы. В душе щелкнуло недоумение: почему? зачем сел так близко? это конфуз или вызов? Романов не торопился. Он протянул руку к пачке сигарет у ног Волкова, взял фильтр в зубы и начал лихорадочно рыться в карманах в поисках зажигалки — привычное, грубое движение, словно отнимающее право спросить. Волков, не отрывая взгляда от серого вечера, нащупал зажигалку в кармане худи и вслепую протянул её, контакт рук был краток и холоден. Когда пламя вспыхнуло у кончика сигареты Романова, он закурил, глубоко, не спеша, и тоже устремил взгляд в окно, но его глаза то и дело волочился к Данилу, будто проверял, как тот выдержит присутствие. Между ними лежал невидимый натянутый шнур: напряжение, острота не сказанных слов, история, которую они делили молча. — Когда ты успеваешь находить неприятности? — неожиданно спросил Алексей. Его голос был без издевки, скорее с лёгкой тревогой; в нём слышалась искренняя забота и удивление — как будто он не понимал, как в обычный день Данил может весь быть в этих маленьких ссорах с миром. — Я сам себе неприятность, — пробурчал Волков. Его голос был хрипловат, едва слышный, как будто он разговаривал с собой. В этих словах звучала усталость; не злость, а усталость от постоянной борьбы с собственной тенью, от привычки быть камнем преткновения для самого себя. Романов усмехнулся, коротко и вкрадчиво: — Я же тебе недавно вдарил, не хватило что-ли? Пошел искать добавки? Улыбка скользнула по его губам легко, но глаза её не поддерживали — в них читалась тень старых конфликтов, азарт ещё не угасшего соперничества. В интонации слышалось и издевка, и некое, почти братское поддразнивание. Он говорил как человек, который помнит удары и счеты, как кто-то, кто умеет делать боль частью разговора. Данил нахмурился. Лоб собрался в складке, нос сжался чуть-чуть, а губы сжались в тонкую нитку. Волков промолчал. Он не искал «добавки». Он просто пытался выжить. Внутри всё будто стянулось: укол раздражения, знакомый запах табака, корка сожаления. В мыслях — короткий, жесткий приговор, не произнесённый вслух: «Чертов придурок». Тишина между ними была плотной, осязаемой, и для Данила она казалась куда более странной и тяжелой, чем отцовские побои. Сидеть вот так, на холодном подоконнике, рядом с человеком, который еще несколько часов назад без колебаний пустил ему кровь, было абсурдно. Он продолжал смотреть в окно, в эту черную бездну, где редкие огни города казались далекими, равнодушными звездами. Внутренний голос кричал: «Уйди. Сбеги. Не давай ему видеть себя таким». Но ноги словно приросли к месту. Дым от сигареты Алексея вился тонкой струйкой, растворяясь в прохладном воздухе. Данил чувствовал его взгляд — тяжелый, пристальный, ощутимый. Он был таким же, как в магазине, но теперь в нем не было той молчаливой угрозы. Было что-то другое. Что-то, что заставляло Данила нервничать еще больше. — Ну, и что это было? — голос Романова снова нарушил тишину, но на этот раз в нем не было ни усмешки, ни привычной язвительности. Он был ровным, почти безэмоциональным, но Данилу показалось, что он уловил в нем тень беспокойства. — Не я же тебя так разукрасил. Или я что-то пропустил? Данил резко дернул плечом. Губа заныла, напоминая о себе. Ему хотелось огрызнуться, послать Романова куда подальше, но слова застряли в горле. Как объяснить? Как рассказать этому вечно угрюмому, агрессивному парню о той, другой жизни, которая была спрятана? О побоях, о пустом холодильнике, о страхе, который был его постоянным спутником? Это было слишком личным, слишком уязвимым. — Не твое дело, — прохрипел Данил, его голос звучал сипло и слабо, выдавая всю боль, которую он так старался скрыть. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Романов сделал еще одну затяжку, медленно выпустил дым. Он не отреагировал на грубость, лишь немного склонил голову, продолжая изучать Данила. Его взгляд скользил по разбитой губе, по синяку на скуле, который Данил тщетно пытался скрыть в тени. — Ангелина беспокоилась, — тихо произнес Алексей. В его голосе проскользнула интонация, которая заставила Данила вздрогнуть. Это был тот же мягкий тон, что он слышал, когда Романов общался с девочкой. При упоминании Ангелины в Даниле что-то дрогнуло. Этот ангелочек, который увидел в нем «красивого Данила» и искренне испугался за него. Перед ней он не мог быть равнодушным. — Она добрая, — прошептал Данил, впервые отводя взгляд от окна и бросая быстрый взгляд на Романова. Алексей кивнул. — Да. И чует, когда что-то не так. Сказала, что завтра придет проверять твои ранки. Данил невольно улыбнулся, и эта улыбка была кривой, но искренней. Он представил, как Ангелина с серьезным видом будет инспектировать его «боевые» ранения. В этом было что-то такое нежное и наивное, что на секунду заглушило боль. — Она верит, что я упал, — Данил снова перевел взгляд в окно, в темноту. — Я не хотел, чтобы она видела... — Видела что? — голос Алексея стал чуть жестче, но не злее. Скорее, требовательнее. — Что ее дядя — мудак, который избивает парня? Или что-то другое? Данил резко повернулся к нему, его глаза сверкнули от обиды. — Какая тебе, нахрен, разница?! — вырвалось у него. Вся накопленная злость, вся боль, которую он держал в себе, вдруг грозила выплеснуться наружу. — Что ты вообще здесь делаешь?! Хочешь добить меня? Добить того, кого ты и так считаешь ничтожеством?! Алексей, к удивлению Данила, не взорвался в ответ. Он лишь смотрел на него, его взгляд был тяжелым, проницательным, и в нем промелькнуло что-то похожее на... понимание? Или просто усталость от этого вечного противостояния? — Я здесь, потому что Ангелина за тебя волнуется, — медленно произнес Романов, его голос был низким, почти рычащим. — И я не хочу, чтобы она видела, как ты ходишь с новыми синяками. Особенно, если эти синяки не от меня. Эта фраза заставила Данила замолчать. Он уставился на Алексея, пытаясь понять, что это значит. Впервые за всё время их знакомства, Романов не просто агрессировал. Он, кажется, пытался... защитить. По-своему, угрюмо, с налетом свойственной ему резкости, но защитить. Не его, Данила, а, скорее, свою племянницу от жестокой правды мира. И, возможно, чуточку — и Данила тоже. В этот момент, сидя рядом с ним на холодном подоконнике, Данил Волков почувствовал, как стена внутри него, такая прочная, такая высокая, дала крошечную, едва заметную трещину. И сквозь нее вдруг просочился не холодный ветер, а что-то теплое, незнакомое, отчаянно пугающее и невероятно притягательное.