Твоя страна — моя ненависть.

В протоколах её имя всегда стояло рядом с нейтральным флагом — тусклым пятном, которое в нынешние времена вызывало у трибун либо свист, либо гробовое молчание. Эмбер ненавидела этот флаг. Она ненавидела заголовки новостей и те правила, по которым её страна теперь смотрела на мир. Но больше всего она ненавидела то, как безупречно Аделия заходила на четверной тулуп. Стоя у бортика и кусая губы до крови, она наблюдала за тем, как её главная соперница — тонкая, маленькая девочка, словно выточенная из самого льда — скользила по катку. Весь мир твердил, что они враги и нейтральные спортсмены нелюди. Тренер твердил, что Гленн должна стать "голосом справедливости" на льду. Но почему тогда каждый вечер, закрывая глаза, Эмбер видела не свои ошибки, а то, как подрагивают пальцы Аделии, когда та поправляет выпавшую из пучка прядь? Лед никогда не лжет. Ты можешь сколько угодно улыбаться на камеру или заученно отвечать на вопросы журналистов о «спортивном духе», но как только лезвие касается белой глади, правда вырывается наружу. Эмбер стояла у бортика, до боли сжимая пальцами холодный пластик. Её тренировка должна была начаться через десять минут, но она пришла раньше. Она всегда приходила раньше, когда знала, что на льду она. Аделия. Ее имя грело сердце Гленн, но в ту же секунду она понимала, что ей нельзя с ней общаться. Аделия. Аделия Петросян. Имя, которое в международных новостях произносили с какой-то брезгливой осторожностью, словно боялись заразиться через экран. Эмбер знала всё, что о ней пишут. «Не заслужила путевку». «Мерзко, уходи со льда». «Опозорит страну». Гленн старательно подпитывала свою ненависть этими заголовками, тренеры вбивали ей то же самое, что нейтральные спортсмены это — зло. И они недостойны внимания такой спортсменки как она. Ей было легче думать об Аделии как о части политического пазла, чем как о живом человеке. Потому что ненавидеть абстракцию безопасно. Но Аделия на льду не была абстракцией. Она заходила на прыжок — четверной тулуп, один из самых сложных в женском одиночном катании. Адель билась об лед когда падала, стирала ноги в кровь. Но все это, ради того, чтобы выехать чертов прыжок. Эмбер затаила дыхание. Она видела, как напряглась маленькая русская девчонка, как она набрала скорость, отсекая все звуки внешнего мира. Как она падала, чуть ли не разбиваясь об лед. Удар зубцом, стремительный взлет, четыре сумасшедших оборота в воздухе и… безупречное приземление в глубокое ребро! Эмбер почувствовала, как внутри всё сжалось от ядовитой смеси зависти и чего-то еще — чего-то пугающего, чему она не решалась дать название. Она и раньше блестала своим плохим отношением к соперницам, но к Аделии, идет бо́льшая ненависть, чем к остальным. Просто из-за того, что ей вбили в голову, что она плохая. Что выступает под нейтральным флагом. Что выполняет четверные. Что она ее одна из самых главных соперниц. — Слишком много оборотов для того, кому скоро запретят даже дышать на международной арене, — усмехнулась Эмбер себе под нос, надеясь, что собственный голос вернет ей уверенность. Петросян проехала мимо неё, не оборачиваясь. Она была в простом черном тренировочном костюме, без флагов и гербов, но у Эмбер перед глазами мерещился этот флаг везде. В её осанке, в её взгляде, в том, как она поправляла чертову перчатку. Эта девочка была олицетворением всего того, против чего выступала Гленн. Аделия медленно покатилась к тренерам, рядом с тем местом, где стояла Эмбер, ожидая своей тренировки. Американка не сдвинулась ни на сантиметр. Она демонстративно выпрямилась, поправляя свою куртку с яркими буквами «USA», словно это был щит. Гленн привыкла, что её голос всегда слышен, что её мнение имеет вес, а её присутствие в комнате ощущается кожей. В Америке она была звездой, «Золотой девочкой», за которой следили миллионы глаз. Но здесь, в узких коридорах олимпийской деревни, она чувствовала себя не так. Чаще всего у Эмбер была одна эмоция. Высокомерие — это тоже эмоция, это способ показать своё превосходство. Она хотела войны, хотела открытого противостояния, где она — защитница правды, а Аделия — коварный враг. Но Петросян не давала ей этой войны. Она давала ей пустоту.