Твоя страна — моя ненависть.

Тгк : @ambrbl Информация о новых главах и фанфиках будет публиковаться в телеграм канале. Тренировочный каток Олимпиады был залит беспощадным, хирургически белым светом. Здесь не было места для шоу — только черная форма, скрежет лезвий и тяжелое дыхание, которое в холодном воздухе превращалось в пар. Эмбер вышла на лед в свою сторону, но её сознание было приковано к другому концу арены. Там, в центре, Аделия закладывала вираж для очередного захода. Это была официальная тренировка, и по правилам сейчас должна была звучать музыка Петросян. Эмбер притормозила у бортика, делая вид, что поправляет шнуровку, но на самом деле она просто не могла заставить себя двигаться, пока Аделия не начнет. Зазвучали первые аккорды — резкие, драматичные, бьющие прямо в нерв. Аделия преобразилась. Та маленькая, усталая девочка из коридора исчезла. На льду возникла стихия. Она не просто каталась — она вгрызалась в лед, превращая каждое движение в крик, который Эмбер слышала каждой клеткой своего тела. «Почему она такая?» — билось в голове у Гленн. — «Откуда в этом крошечном теле столько ярости? Ей же всего восемнадцать, её мир должен состоять из игрушек и учебы, а не из этого ада на льду». Аделия пошла на четверной тулуп. Прыжок, который Эмбер видела только на видео. Вживую это выглядело пугающе: бешеная скорость, резкий стопор и стремительный взлет. Но в этот раз что-то пошло не так. Аделия недокрутила, и вместо изящного выезда последовал жесткий, оглушительный удар об лед. Эмбер непроизвольно дернулась, вцепившись в бортик. Звук падения костей о лед всегда был для неё самым страшным звуком в мире. Она ждала, что Аделия будет лежать, что подбегут тренеры, что музыка остановится. Но Петросян вскочила мгновенно. Словно она была сделана не из плоти и крови, а из какой-то сверхпрочной резины. Она даже не стряхнула иней с бедра — она просто продолжила программу, яростно вписываясь в следующий такт. Её лицо оставалось каменным, но в глазах горело что-то такое, от чего Эмбер стало по-настоящему страшно. Это не было спортивным азартом. Это была готовность уничтожить себя ради цели. Когда музыка стихла, Аделия остановилась прямо напротив того места, где стояла Эмбер. Между ними было всего несколько метров чистого, изрезанного льда. Адель тяжело дышала, её плечи мелко дрожали, а на колене проступало мокрое пятно — лед растаял от тепла её кожи, обнажая ссадину. Эмбер не выдержала. Она оттолкнулась от бортика и медленно подкатилась к ней. Весь её план — быть холодной, быть «голосом правды», игнорировать — рассыпался в пыль. Ей нужно было знать. — Ты хоть чувствуешь боль? — спросила Эмбер не по-английски, а какими-то обрывками слов, сопровождая их жестом в сторону разбитого колена. — Ты упала так, что любой другой уже бы уехал в больницу. Зачем? Ради чего всё это, Петросян? Аделия медленно подняла взгляд. И в этот раз Эмбер не увидела пустоты. На секунду, всего на один короткий миг, маска «нейтрального робота» треснула. Гленн увидела там то самое, что искала: живое, пульсирующее отчаяние. — Потому что у меня нет ничего другого, — тихо ответила Аделия на русском. Она знала, что Эмбер не поймет слов, но ей, кажется, было всё равно. Она просто хотела произнести это вслух. — У вас есть дом, флаг, ваша правда. У меня есть только эти четыре минуты. Если я упаду и не встану — меня не будет. Совсем. Она произнесла это так спокойно, что у Эмбер по спине пробежал холодок. Она не просила жалости. Она констатировала факт своей реальности. Аделия снова наклонилась, подобрала сброшенные на лед перчатки и, не дожидаясь ответа, покатилась прочь. Эмбер осталась стоять одна посреди катка. Группа американских спортсменок что-то весело обсуждала на другом конце льда, тренеры махали ей руками, призывая начинать раскатку. Но Эмбер не могла пошевелиться. Она поняла, почему Аделия её игнорирует. Не из высокомерия. Не из стратегии. Просто в мире, где каждый прыжок — это борьба за право дышать, на Гленн с её лозунгами просто не оставалось места. Эмбер посмотрела на свои руки в дорогих перчатках, на свой флаг на куртке. Впервые в жизни ей стало стыдно за свою «войну». Потому что настоящая война происходила прямо здесь, на этом льду, и Аделия Петросян вела её в полном одиночестве против всего мира. И Эмбер, сама того не желая, впервые захотела встать в этой войне на её сторону. Олимпийский каток гудел от напряжения. Это был обычный утренний прогон, но для Эмбер он превратился в личную пытку. Она кружила по периметру, стараясь сосредоточиться на своих шагах, но взгляд магнитом тянуло к центру, где Аделия заходила на каскад. Маленькая фигурка в черном взмыла в воздух, скрутив четыре оборота с такой легкостью, будто гравитации не существовало вовсе. Приземление — четкое, как удар ножа. — Опять ты на неё смотришь, Гленн? — резкий шепот сокомандницы вырвал Эмбер из оцепенения. Рядом притормозила одна из американок, Изабо Левито, поправляя перчатку. Она посмотрела в сторону Аделии с нескрываемым пренебрежением. — Тебе не кажется, что это уже перебор? Тренер злится. Ты тратишь больше времени на изучение «нейтралки», чем на свой тройной аксель. Что в ней такого? Она же просто... робот. Посмотри на её лицо. Там же ничего нет. Пустота под белым флагом. — У неё есть имя, — сквозь зубы ответила Эмбер, чувствуя, как внутри закипает странная защитная реакция. — Да какая разница? — Алиса Лью подкатилась ближе, понижая голос. — Она здесь временно. По слухам, международный комитет уже готовит документы, чтобы закрыть им лазейку к другим международным соревнованиям. Она — политический шум, Эмбер. Зачем ты тратишь на неё свою энергию? Ты что, восхищаешься ею? Эмбер почувствовала, как по спине пробежал холодок под прицелом внимательных глаз своих же девчонок. В их мире признать талант Петросян означало предать систему. — Я просто изучаю конкурентку, — бросила Эмбер, резко отталкиваясь и уходя в вираж. — Чтобы знать, как её победить. Но слова горчили на языке. Она не изучала. Она впитывала. После тренировки раздевалка гудела, как растревоженный улей. Гленн молча собирала свои вещи, стараясь не пересекаться взглядами с подругами. Тяжесть их осуждающих взглядов давила сильнее любого пресса. «Робот, пустота, никого…» — слова Аделии и слова её команды смешались в голове в один невыносимый хор. Она понимала, что только что перешла невидимую черту, вступившись за «врага», пусть даже так глупо и неуклюже. Ей было одновременно страшно и… почему-то легче. Словно тяжелая маска, которую она носила годами, наконец, дала трещину. Вечер наступил, принеся с собой не только прохладу, но и привычную олимпийскую пустоту. Эмбер не пошла с командой на ужин. Она сказала, что плохо себя чувствует, и теперь бродила по периметру олимпийской деревни, пытаясь найти хоть какой-то уголок, где можно было бы побыть наедине со своими мыслями. Она знала, что делает что-то неправильное, но ноги сами привели её к корпусу нейтральных спортсменов. В окнах горел лишь редкий свет. Здесь всегда было тихо, почти безлюдно. Она стояла в тени невысоких декоративных деревьев, прислушиваясь к биению собственного сердца. Корпус «нейтральных атлетов» выглядел как крепость под невидимой осадой — здесь не было флагов на балконах, не было шумных компаний. Только звенящая тишина и холодный свет фонарей, отражающийся в панорамных окнах. Внутри Аделии в этот момент тоже была тень. Она привыкла к ней. Тень была ее защитой. Каждое утро она надевала ее вместе с тренировочным костюмом, застегивая молнию до самого подбородка – ментальный доспех против косых взглядов и шепота за спиной. Она смотрела на свои руки, мерно сгибая и разгибая пальцы. «Раз, два, три, четыре», — считала она про себя, стараясь отогнать пульсирующую боль в паху после утреннего падения. Боль была честной. В отличие от заголовков газет, она не врала. Аделия стояла у самого входа, прислонившись спиной к бетонной стене. Она смотрела на свои руки, щелкая ими, — привычка, которую Гленн замечала у многих фигуристов перед стартом. Эмбер сделала шаг вперед. Гравий хрустнул под подошвой кроссовок, и Аделия мгновенно подняла голову. В её взгляде не было страха — только бесконечная настороженность, как у дикого зверя, привыкшего ждать удара с любой стороны. — Тебе не стоит здесь быть, — тихо сказала Петросян. Её английский был практически лишен акцента, но голос звучал сухо, как трескающийся лед. — Я знаю, — Эмбер вышла на свет, не зная, куда деть руки. — Но я не могла не прийти. То, что я наговорила там, на льду… и то, что говорят другие… Это всё такая чушь. Я видела твой тулуп сегодня. Это было… это было по-настоящему. Аделия на мгновение замерла. Её лицо, обычно напоминающее восковую маску, дрогнуло. Она открыла рот, собираясь что-то ответить, возможно, впервые за весь турнир решив впустить кого-то за свой кокон… — Эмбер? Что ты здесь делаешь? Голос прозвучал как выстрел. Эмбер резко обернулась. К ним со стороны аллеи приближались двое парней. Первым шел Илья Малинин. Лидер американской сборной, «Бог Квадов», он выглядел как всегда расслабленно в своей яркой куртке, но в глазах светилась недетская серьезность. Рядом с ним шагал Джунхван Чха, корейский фигурист, чей взгляд метался между Эмбер и Аделией с явным беспокойством. — Илья, Джун… — Эмбер почувствовала, как к горлу подкатил ком. — Мы просто… — Мы видели, что вы «просто», — перебил Илья, подходя ближе. Он бросил быстрый взгляд по сторонам, проверяя, нет ли поблизости камер или дотошных тренеров. — Гленн, ты с ума сошла? Если кто-то из делегации увидит тебя в «нейтральном» секторе перед самой короткой программой, тебя живьем съедят. И её тоже подставят. Джунхван мягко коснулся плеча Эмбер: — Илья прав, Эмбер. Сейчас не лучшее время для политических жестов, даже если они идут от чистого сердца. Пойдем, мы проводим тебя до корпуса. Аделия уже начала отступать к дверям, снова закрываясь, снова превращаясь в ту самую «невидимку». Но Илья вдруг сделал шаг к ней. Он не смотрел на неё как на врага или изгоя. Для него, сына русских фигуристов, выросшего в Америке, эти границы всегда были тоньше, чем для остальных. — Подожди, — сказал Илья. Он заговорил на русском — быстро, негромко, но уверенно. Он заговорил на русском — родном, горьком языке, который Аделия не слышала здесь ни от кого, кроме своих тренеров. Эмбер знала лишь пару слов, но тон Ильи был на удивление поддерживающим. — На тулупе ты слишком рано открываешь плечи при ударе зубцом, — произнес Илья, глядя прямо в глаза Аделии. — Из-за этого тебя разматывает в воздухе и ты не можешь поймать ось. Держи левое плечо жестче в момент толчка, не давай ему уходить вперед раньше времени. И тогда ты выедешь его чисто. Аделия замерла на пороге. Слова Ильи попали точно в цель, минуя все политические баррикады. Он говорил о физике, о механике, о льде. Он признал её не политическим изгоем, а мастером, у которого возникла техническая заминка. — Спасибо, Илья, — почти одними губами ответила она на русском. Её голос дрогнул, и она быстро отвела взгляд. Илья коротко кивнул и вместе с Джунхваном увёл Эмбер. Аделия стояла в дверях, глядя им вслед. Она чувствовала, как ночной холод пробирается под куртку, но внутри, за запертыми дверями её души, впервые за долгое время стало чуть теплее. Эмбер Гленн дала ей признание. Илья Малинин дал ей опору. Аделия посмотрела на бледную луну над олимпийской деревней и впервые за турнир выпрямила спину не потому, что так требовал тренер, а потому, что почувствовала: завтра на льду она будет не одна. Сокомандник и друг, Петр Гуменник будет ее поддерживать на арене, но.. У неё не было флага, но у неё была эта странная, запретная связь с теми, кто должен был ее ненавидеть. Будут ли они, те самые, поддерживать ее?