Твоя страна — моя ненависть.

Милан перестал быть городом. В этот предрассветный час он превратился в колоссальную, выбеленную неоном криокамеру. «День тишины» между короткой и произвольной программами в Олимпийской деревне не принес передышки — он стал медленным, изнуряющим погружением в жидкий азот. Для Эмбер Гленн это время застыло, воплотившись в то самое «стекло»: когда каждый вдох осколками режет легкие, а любая попытка шевельнуть душой отзывается треском ломающегося льда. Двенадцатое место. Проклятое число преследовало её. Оно пульсировало в висках, оно скалилось из узоров на казенных обоях, оно застыло в зрачках, покрасневших от едкой бессонницы. «Золотая девочка Америки»? Нет. В протоколах судей она была лишь призраком на двенадцатой строчке, статистической погрешностью великого праздника спорта. На завтрак она не пошла. Мысль о том, чтобы дышать одним воздухом с триумфаторами — Изабо, Алисой или Каори, — вызывала почти физическую тошноту. В горле стоял горький ком унижения. Но не триумф подруг по команде жег её изнутри. Боли эпицентром была она. Аделия. Та, что вчера оставила за собой шлейф из безумных прыжков и пугающего, потустороннего спокойствия. Пятое место. Маленькая стальная преграда между Эмбер и последней каплей здравого смысла. Дрожащими пальцами Эмбер разблокировала телефон. Заголовки наносили раны не хуже лезвий: «Крах американской мечты: Гленн — 12-я. Есть ли смысл выходить на лед?» С грохотом телефон полетел в стену. Смысл? Смысл выходить на главный старт жизни, когда ты уже мертва внутри? Если тонуть, — прошептала Эмбер в пустоту, — то под свою музыку. И только ради себя. Тренировочный каток встретил её колючим, рассеянным светом, в котором танцевали пылинки. В этот день официальных прогонов не было — только свободный лед для тех, чья внутренняя тьма была слишком тесной для четырех белых стен номера. Эмбер вышла на раскатку тенью самой себя. Движения её были лихорадочными, рваными. Она заходила на прыжки и намеренно, с каким-то мазохизмом, «бабочила» их, карая собственное тело за вчерашний сорванный риттбергер. Медленно скользила она, почти не отрывая стали от поверхности. Казалось ей: лед сегодня истончился до предела. Один неверный удар — и провалится она в чернильную бездну под ареной. Аделия Петросян появилась на льду через десять минут. Одна. Без свиты, без окриков тренеров, без брони из штаба. Крошечный силуэт в черном тренировочном костюме, двигающийся так бесшумно, словно она была не человеком, а частью самого холодного дыхания катка. Полкатка разделяло их, но Эмбер каждой порой чувствовала это присутствие. Невыносимое «стекло» — видеть её в паре метров, осознавая, что пропасть между ними шире, чем политические границы и олимпийские регламенты. Аделия на Эмбер не смотрела. Вращениями безумными ввинчивалась она в пространство, превращаясь в черную, гудящую воронку. Но каждый раз, выходя из вихря, оказывалась она всё ближе. Была в этом странная, немая хореография неизбежного столкновения, которую не поймала бы ни одна камера, но от которой у Эмбер пальцы сводило судорогой. Эмбер схватилась за борт, чтобы поправить шнуровку — руки не слушались. И в этот миг, разрезая воздух, Аделия пронеслась мимо. Шелест её коньков прозвучал как смертоносный шепот. Не остановилась она, головы не повернула, но отчетливо, прямо в лицо Эмбер, бросила фразу, пропитавшую холодный воздух ядом: — Не ищи себя в цифрах, Гленн. Замерла Эмбер, забыв про шнурок. Сухие, быстрые слова, подобные удару хлыста. Не было в них жалости — лишь колючая, первобытная правда, от которой захотелось закричать. — А что мне искать? — хрипло, в звук трибун выкрикнула Эмбер, когда Аделия уже уходила на новый круг. — Смысл в моем падении? В твоем совершенстве?! Резкую перебежку сделала Петросян и, пролетая в обратном направлении, ответила так же рублено, глядя куда-то сквозь лед: — Музыку. Ты ведь обещала, что найдешь того, кто скрыт внутри. И тишина. Звенящая, ледяная, абсолютная. Аделия исчезла в дверях через пять минут, оставив Эмбер с другими, уже прибывшими сюда фигуристками, в центре этого катка из бетона и стали. Это не была «поддержка». Это было так, словно в открытую, кровоточащую рану всыпали пригоршню крупной соли. Больно? Невыносимо. Едко? До слез. Но именно эта боль заставила Эмбер Гленн впервые за сутки сделать по-настоящему глубокий вдох. Стекло разбилось. И в его осколках Эмбер наконец увидела не цифру «12», а лезвие, которое всё еще могло резать. Вечер. Вечер в Олимпийской деревне — время тихих драм. Эмбер сидела на полу в своем номере, уставившись в окно на олимпийские кольца, сияющие вдалеке. Она чувствовала себя разбитой витриной, которую никто не собирается чинить. В 21:00 в дверь тихо постучали. Это не был требовательный стук тренера или суетливый стук Ильи. Это было два коротких удара, почти неслышных. То были не стуки. Сухой, резкий скрежет металла о пластик полоснул по тишине номера, словно зазубренное лезвие по свежему льду. Эмбер выждала минуту, прежде чем дрожащей рукой коснуться ручки. Распахнула дверь — и в лицо стукнул холодный неон пустого коридора, пропахший озоном и чьим-то отчаянием. Никого. Лишь на ковролине, прямо у порога, лежал он. Послание. Приговор в стиле «стекла». Ржавый, зазубренный обломок старой стали, сорвавшийся с чьего-то конька в горячке заточки, был намертво примотан черной изолентой к клочку бумаги. Не было на ней слов. Лишь график пульса, выведенный чьей-то безжалостной рукой: мертвая прямая, взрывающаяся в центре безумным, ломаным зигзагом, и снова — обрыв. Бездна. Тишина. Она подняла обломок. Сталь была ледяной, неприятно шершавой, и жгла она кожу правдой: «либо ты мертва внутри, Гленн, либо ты живешь в этом рваном, сумасшедшем ритме вечной борьбы.» Но самым страшным было другое. На обратной стороне бумажки, мелким, бисерным почерком, было выцарапано: «02:00. Ты знаешь, где я буду тебя ждать». Рубеж. В два часа ночи, кутаясь в темный пуховик, проскользнула Эмбер мимо спящего дежурного. Вывел её путь к технической зоне, где в утробном гуле генераторов и снегоуборочных машин рождался густой, липкий туман. Не было здесь камер — только лязг Аделия стояла там, у бетонной опоры. На ней не было теплой куртки — только олимпийка, хотя мороз стоял жуткий. Она казалась частью этого тумана. Эмбер подошла вплотную. Она протянула ей обломок лезвия. — Зачем это? Аделия не взяла обломок. Она посмотрела на руку Эмбер, которая заметно дрожала. — Чтобы ты почувствовала металл, Гленн. Завтра, когда прокат начнет тебя душить, вспомни этот кусок ржавчины. Он некрасивый, он сломанный, но он всё еще может резать. Она сделала шаг к Эмбер, сокращая расстояние до опасного минимума. В свете далекого прожектора было видно, что Аделия сама дрожит от холода, но её взгляд был непоколебим. — У тебя есть только один шанс перестать быть «двенадцатой», — прошептала Аделия. — Выйти и разбиться так красиво, чтобы они не смогли собрать тебя обратно. Чтобы твое место стоило больше, чем их золото. Эмбер смотрела на неё, и внутри неё что-то окончательно треснуло. То самое «стекло», которое она так долго берегла. — Почему ты это делаешь? Почему ты помогаешь мне, если мы враги? Аделия на секунду закрыла глаза. Её ресницы были подернуты инеем. — Потому что я не хочу быть единственной живой на этом кладбище, — ответила она. — Петросян развернулась, чтобы уйти, но Эмбер, ведомая каким-то животным порывом, рванулась вперед и схватила её за локоть. Аделия резко обернулась. Их разделяли сантиметры. Воздух между ними, пропитанный выхлопами техники и запахом озона, казалось, готов был взорваться. — Ты права, — выдохнула Эмбер, и её голос сорвался. — Я мертва внутри. Всё, что от меня осталось — это эта музыка и это двенадцатое место. Но ты… ты ведь такая же. Ты просто лучше это прячешь. Аделия хотела что-то ответить, её губы уже разомкнулись в привычной холодной усмешке, но Эмбер не дала ей договорить. Она сократила последнее расстояние, прижимаясь к ней всем телом. Это был не поцелуй из сказки. Это было столкновение двух катастроф. Сначала губы Аделии были ледяными, как застывший металл, и неподвижными от шока. Но через секунду всё изменилось. В горле Аделии раздался сдавленный, почти болезненный звук, и она ответила — с яростью, которая копилась в ней годами тренировок под присмотром камер. Поцелуй был горьким, соленым от непролитых слез и обжигающе холодным. Эмбер чувствовала, как Аделия вцепилась пальцами в её пуховик, будто пытаясь удержаться на краю пропасти. Это было «стекло» — чистое, острое, режущее их обоих. Они целовались так, словно пытались выпить друг из друга остатки жизни, пока их не разлучил завтрашний прокат. Эмбер ощущала вкус инея на губах Аделии и жар её лихорадочного дыхания. Это был поцелуй тех, кому нечего терять. Без нежности — только отчаяние и дикий, первобытный протест против системы, флагов и баллов. Аделия кусала её губы, доводя до боли, а Эмбер только сильнее прижимала её к бетонной опоре, чувствуя, как под тонкой олимпийкой бьется сердце — так быстро, что казалось, оно вот-вот разорвется. Когда они наконец отстранились друг от друга, между ними в морозном воздухе повисло облако густого пара. Губы Аделии были припухшими и неестественно красными на фоне мертвенно-бледной кожи. Её глаза, обычно пустые и аристократичные, теперь горели темным, пугающим огнем. — Теперь ты чувствуешь? — прошептала Аделия, и её голос дрожал от едва сдерживаемого плача. — Теперь ты чувствуешь, что ты не просто цифра в протоколе? Эмбер не могла говорить. Она прижала ладонь к своим горящим губам, чувствуя металлический привкус крови — Аделия всё-таки прокусила её кожу. — Завтра, — Аделия сделала шаг назад, медленно растворяясь в тумане, — когда музыка начнет тебя душить… вспомни эту боль. И преврати её в яд для них всех. Она исчезла так же быстро, как и появилась. Эмбер осталась стоять в гудящей тишине технической зоны. Мороз больше не казался ей таким страшным. Внутри неё, вместо привычной пустоты, теперь пульсировала живая, рваная рана. Она не знала, что будет в произвольной программе. Но она знала одно: она больше не будет «Золотой девочкой». Она будет тем самым зазубренным лезвием. И этот поцелуй, оставшийся кровью на её губах, был единственной медалью, которая имела значение в этом ледяном мире. Аделин оставила её одну в гулкой, стонущей тишине технической зоны. Эмбер, не шевелясь, пока ледяной туман не начал забираться под кожу, выстужая остатки того безумного тепла. Побрела она обратно, тенями крадясь по выстуженным коридорам Олимпийской деревни. Обернулся для неё путь этот бесконечным кошмаром: каждый шорох казался окриком охраны, каждый блик неона на линолеуме — прицелом телекамеры. Вкус крови на губах — металлический, острый, родной — стал её единственным проводником. Слизывала она эту кровь, и жгло её изнутри осознание: Аделия прокусила не просто кожу, она прокусила саму суть её фальшивого благополучия. Вернулась Эмбер в свою «камеру» — стерильный номер под номером 412. Заперла дверь на все замки, прислонилась спиной к холодному пластику и сползла на пол. Тишина здесь была иной — тяжелой, ватной, давящей на виски. Взглянула она в зеркало, что в прихожей висело. Инверсией ужаса отразилось там её лицо: бледное, с лихорадочно блестящими глазами и припухшей, израненной губой. Выглядела она не как олимпийская надежда, а как выжившая в авиакатастрофе. — Живая, — шепнули её соленые губы. Сбросила она пуховик, упала на кровать, не раздеваясь. В кулаке, до белых костяшек сжатом, всё еще покоился тот самый ржавый обломок лезвия. Сталь согрелась от её ладони, но зазубрины по-прежнему больно впивались в кожу. Стеклянный мир не просто треснул — он осыпался мелкой пылью на ковер этого номера. Лежала Эмбер в темноте, слушая, как бешено колотится сердце, и знала: сна не будет. Будет лишь бесконечное ожидание рассвета и этого проклятого льда, на который она выйдет завтра уже не «Золотой девочкой», а смертоносным осколком, готовым резать до самой кости. В комнате пахло озоном, принесенным с улицы, и медью. Двенадцатое место больше не имело значения. Значение имела только кровь, запекшаяся на губах, и тишина, ставшая её новым союзником. ________________________________ Безумно прошу вас писать отзывы о главах, это их продвигает