Конфигурация разрушения

      Джордж стоял в боксах Уильямс, прислонившись спиной к стене возле самого входа. Здесь пахло резиной, моторным маслом и металлом – запахи, которые въелись в память так глубоко, что казались частью его самого. Хотя он уже несколько лет не являлся частью этой команды, место все равно воспринималось им как второй дом в этом сумасшедшем мире автоспорта.       К его частым визитам относились с молчаливым одобрением – команда будто искупала вину за те годы, когда его талант оставался в тени. Здесь его по-прежнему встречали как родного, как своего воспитанника. Но главное – здесь он позволял себе скинуть маску. В этих стенах он мог не быть идеальным Джорджем Расселом: безупречным, расчетливым, вечно источающим самодовольство.       А еще здесь был человек, который возвращал его на землю. И пилот Мерседес тянулся за этим умиротворением, за той легкостью бытия, которой так щедро делился его друг.       – Кого высматриваешь? – голос Алекса прозвучал совсем рядом, и, подойдя, он сразу понял, что к чему.       Джордж даже не вздрогнул – он слышал его шаги еще издалека.       – Бермана, – не увиливая, ответил Рассел, не отрывая взгляда от суеты пит-лейна. – Я столкнулся с ним в нашем моторхоуме.       – Он заглянул к Кими? – понимающе улыбнулся Албон, прислоняясь к стене рядом.       На этот вопрос пилот Мерседес лишь коротко кивнул, даже не повернув головы к другу. Его пальцы барабанили по скрещенным на груди рукам – единственная уступка нервозности, которую он себе позволял.       – Давай же. Я знаю, ты уже построил десять теорий о том, что они собрались обсудить, – Алекс опустил руку на плечо друга, слегка сжав в ободряющем жесте.       – Хм, – Рассел поправил извечные солнцезащитные очки, хотя внутри помещения они были совершенно бесполезны. – Учитывая, что творится вокруг Кими и все тонкости ситуации, вариантов у меня два. И один вытекает из другого.       – А можно как-нибудь без твоей королевской напыщенности? – чуть обреченно вздохнул Алекс, закатывая глаза.       Джордж на мгновение обернулся к другу, и на его губах мелькнула едва заметная усмешка.       – Нет, конечно, – воспротивился пилот Мерседес, но тут же, самодовольно хмыкнув, все-таки продолжил. – Полагаю, малышка Кими все-таки была застукана за изменой. И Олли самоотверженно пришел поведать об этом моему напарнику, стоически живущему в розовых очках.       – Я слышу в твоем голосе сарказм, – нахмурившись, уточнил Албон. – В чем подвох?       – Все слишком удачно складывается, – Рассел пожал плечами, его взгляд вновь устремился на пит-лейн. – Ведь главный человек, которому на руку раскрытие этих обстоятельств – сам Олли. Значит, в этой истории должна быть неизвестная переменная, которая пустит все под откос…       – Но зачем это… – начал было Алекс, но ровно в этот момент мимо боксов Уильямс вихрем пронесся Берман.       Даже в суматохе паддока его стремительное движение выделялось – словно он не шел, а бежал от самого дьявола. Лицо младшего британца было искажено, глаза сверкали, губы сжаты в тонкую линию.       – О, он точен, как часы Биг-Бена, – усмехнулся Рассел, подаваясь вперед в попытке лучше разглядеть выражение лица пилота Хаас. – М-да, Алекс, похоже, я оказался прав. Так что мне надо идти подавать платочки своему наивному напарнику… Давай, встретимся позже.       Джордж уже оттолкнулся от стены, готовясь направиться разрешать командную проблему, когда Албон все-таки успел выпалить свой вопрос:       – Так зачем это Берману?       Рассел остановился, полуобернулся и приспустил очки, чтобы Алекс мог увидеть его глаза – в них читалась смесь любопытства и чего-то похожего на жалость.       – Лекси, ну это же очевидно, – бросил он и, махнув рукой на прощание, поспешно зашагал к другому концу пит-лейна.       После ухода бывшего напарника Кими еще какое-то время бездумно смотрел в стену, поспешно утирая предательские слезы. Реальность расплывалась мутным пятном, а в голове крутилась болезненная карусель: десяток воспоминаний одновременно, каждое перекрывало последующее, сливаясь в невыносимый хаос.       «Ради меня»…       Этот короткий ответ окончательно выбил Антонелли из колеи, и он никак не мог – нет, не хотел – сознаться себе в его истинном значении. Неужели та искренность, вечная отзывчивость, готовность примчаться в любой момент – все это было не просто дружеским поведением?       Как давно эти чувства зародились в душе Бермана? Когда именно дружба переросла во что-то большее? И самое страшное – замечал ли он это прежде? Были ли знаки, которые Кими просто игнорировал, слепо веря в платоническую природу их отношений?       Воспоминания продолжали вспыхивать одно за другим. Олли, смеющийся над его шуткой чуть дольше, чем нужно. Олли, всегда находящий время, даже в самом плотном графике. Олли, смотрящий на него так… Боже, как же он мог этого не видеть? И как мог постоянно игнорировать то чувство, что вспыхивало в груди каждый раз, когда Берман упоминал младшего Леклера? Значит, и внутри него было место для чего-то большего?       Вот об этом думать сейчас точно не было ни сил, ни желания. Пилот Хаас нанес ему рану в самое сердце, поэтому как минимум понадобится время, чтобы этот эпизод стал частью его прошлого, воспоминанием, шрамом. И, может быть, после… После он найдет в себе силы снова посмотреть на бывшего напарника как прежде.       Глянув на часы, Кими наконец вынужден был вернуться в реальность. Квалификация не ждет. Он поспешил в уборную, чтобы попытаться привести себя в порядок. Холодная вода обожгла лицо, но покраснение вокруг глаз никуда не делось. Придется надеяться, что спишут на усталость.       Конец сезона все ближе и ближе. Сейчас надо просто собраться. Если не ради себя, то хотя бы ради команды.       Квалификация прошла как в тумане. Автопилот, мышечная память, годы тренировок – тело делало свою работу, пока разум был где-то далеко. В воскресенье, по велению какой-то иронии судьбы, они будут стартовать с соседних позиций в четвертом ряду – Кими седьмым, Олли восьмым.       После квалификации Антонелли понимал, что есть еще одно неразрешенное дело, откладывать которое не имело смысла. В паддоке итальянец старательно выискивал глазами Элли, но девушка словно растворилась в воздухе. Ее не было в обычных местах – ни возле гостеприимства Мерседес, ни в медиазоне, где она иногда наблюдала за интервью.       Кими проверял телефон, кажется, уже в пятый раз за последние три минуты – никаких сообщений. Набрал ее номер – сбросила. Написал – прочитала, но не ответила.       Вернувшись вечером в отель, его ждал сюрприз. На прикроватной тумбочке лежал аккуратно сложенный лист бумаги. Почерк Элли он узнал бы из тысячи – эти округлые буквы с завитушками.       «Прости. Я уже в самолете, наверное. Не отвлекать тебя сейчас – единственное разумное, что я могу сделать. Удачи завтра. Если захочешь – встретимся позже.

Твоя Э.»

      Дочитав, Антонелли обреченно выдохнул, опускаясь на кровать. Матрас прогнулся под его весом, пружины тихо скрипнули. Что же, возможно, она и права. Сейчас это все очень некстати. Воскресная гонка, очки, борьба за позиции – команда рассчитывает на него.       А захочет ли он ее еще видеть – вопрос, на который он пока не был готов ответить. Разочарование и отчаяние обернулись вокруг шеи плотным кольцом, мешая дышать и порождая острую боль в грудной клетке.       Он смял записку в кулаке, но не выбросил. Положил на тумбочку и лег, не раздеваясь, уставившись в потолок.       А в голове крутилось только одно: «Ради меня».       Олли после завершения разговора чувствовал себя немногим лучше – скорее, просто по-другому. Боль никуда не делась, но к ней добавилась странная пустота, будто что-то внутри вырвали с корнем.       Когда он влетел в боксы Хаас и кинулся в самый дальний, какой-то удивительно темный угол, члены команды, переглянувшись, лишь в недоумении развели руками. У каждого своя задача, и как бы они ни хотели ему помочь, они даже не знали, что произошло. А лезть в разворошенную душу посреди гоночного уикенда могло сказаться еще хуже. Поэтому на время они просто дали ему остаться наедине с самим собой.       Британцу казалось, что он сказал слишком много и почти ничего одновременно. И внутри его груди от этого поднималась какая-то клокочущая злость. На себя, на то, что все так сложилось, и на Артура, из-за которого он в целом оказался втянут в этот круговорот.       Дурак. Он просто взял и повелся на убеждения монегаска. «Он, конечно, расстроится, но ты сможешь его утешить и показать, кто ценит по-настоящему…». Как бы не так! Все полетело по наклонной.       Почему-то он забыл, как хорошо Кими его знает. Не зря именно Андреа стал новым пилотом Мерседес – в ситуации появилось двойное дно, и Антонелли смог понять всю истину. Удивительная и даже немного несвойственная ему прежде прозорливость… В тот момент, когда Берману она была совсем не нужна.       Что же, дальше придется со всем этим как-то жить и мириться. Улыбаться на редких совместных выходах перед публикой. Не избегать молодого итальянца слишком явно, чтобы в фанатских кругах не начались домыслы и распри. И все это – их общая ноша. Хоть что-то между ними еще осталось общее…       Олли от досады ударил кулаком по стеллажу, отчего шины на нем чуть покачнулись. Костяшки вспыхнули болью, но это было даже приятно – физическая боль отвлекала от душевной.       Сейчас ему хотелось со всего размаху ударить совсем не этот невинный стеллаж, а очень даже виновного Леклера. И как по заказу, в кармане завибрировал телефон.       – Что надо? – чуть сбавив градус, но по-прежнему недовольно буркнул Олли, предварительно даже не взглянув на экран. Голос Артура он узнал бы по первому звуку.       – М, даже спрашивать не буду, раз ты начинаешь грубить вместо приветствия, – обиженно ответил Леклер, но в его голосе сквозило что-то совсем иное…       – Вот и не спрашивай, – язвительно отметил пилот Хаас.       – Ситуация совсем патовая? – все же аккуратно уточнил монегаск.       – Я, кажется, понятно выразился – не спрашивай, – Берман начинал переходить на рык, сжимая телефон.       – Твои интонации говорят громче любых слов, – нервно усмехнувшись, констатировал Артур.       Леклер старательно выжимал из себя хотя бы капельку сочувствия, но неподдельное ликование уже всецело наполняло его. Олли может и не слышал этого, но определенно чувствовал. И от этого становилось еще противнее.       – Это просто мрак… – наконец обреченно вздохнул британец, пытаясь вернуть себе хоть немного душевного равновесия.       – Chéri, ты попытался, – в голосе монегаска появились успокаивающие нотки, словно он разговаривал с расстроенным ребенком. – Теперь у тебя есть хоть какая-то ясность. Это все же лучше, чем жить в неведении.       – С этим не поспоришь, конечно, – тоскливо изрек пилот Хаас. – Но боль от этого никуда не денется.       – На следующей неделе Мексика, да и этот уикенд еще в самом разгаре, – Артур явно пытался подбодрить его, но выходило чересчур показательно. – Так что постарайся собраться, а перед Бразилией тебе надо будет развеяться. Давай, я вымолю себе еще один выходной, и мы оторвемся в Монако.       – Пожалуй, просто забыться сейчас может быть лучшим исходом, – попытавшись хохотнуть, резюмировал Берман, но вышло очень уж надтреснуто и фальшиво. – А самобичевание придется отложить до межсезонья.       – Во-о-от, такой подход куда лучше! – даже просто в голосе Леклера было слышно, что тот улыбается. – Ладно, мне уже пора возвращаться к делам. Успехов вечером и завтра, покажи всем, чего ты стоишь!       – Ага, спасибо. И тебе удачи, – пожелал Олли, завершая звонок.       Он стоически пытался держать себя в руках последние минуты разговора. Но внутренние сомнения уже захлестнули его с головой. Берман слишком хорошо узнал этого монегасского павлина за прошедшие годы. И как бы Артур сейчас ни пытался быть участливым и понимающим, Олли четко понял – это все напускное. Простое актерство, причем еще и такое бездарное.       Леклер рад. По-настоящему, самозабвенно рад такому исходу.       Неразрешенным оставался только вопрос: почему? Но это он еще непременно выяснит.       – Мерзавец, – прошипел Олли вслух, сжимая кулаки до боли. – Думаешь, я тебе какая-то игрушка, чувствами которой ты можешь крутить, как тебе вздумается? Как бы не так. Ты мне ответишь за это. Ответишь сполна…       На этой волне негатива он резко оттолкнулся от стены, поднимаясь и направляясь обратно к команде. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре боксов. Все, что сейчас ему оставалось, – сиять. Так пронзительно ярко, чтобы ни одна живая душа не могла усомниться в его талантах.       Если уж личная жизнь летит в бездну, пусть хоть карьера идет в гору.       Джордж стоял возле небольшого окошка в боксах Хаас – удобная позиция, откуда было слышно практически все. Звукоизоляция в этих временных конструкциях была так себе, особенно если знать, где стоять. И Рассел прекрасно слышал, чем завершилась эта драма на четверых.       Что же, теперь перед ним была вся картина этой ситуации. Младший брат Шарля. Ха, боже, как же эта семейка пытается быть везде и всюду, оставлять свой след на каждом сантиметре паддока.       Но в данном случае... Детишки развлекаются на все, что у них есть. Учатся выживать в этом суровом мире на вершине автоспорта. Это закалит их и придаст нужного запала не только в скандалах, но и на трассе.       Так что вмешиваться напрямую старший из британцев не собирался – это их битва, их опыт, их шрамы. А вот роль незримого наблюдателя его вполне устраивала. К тому же информация – это сила. И Джордж Рассел всегда предпочитал быть во всеоружии.       – Я даже начинаю сожалеть, что Кими его отверг, – вслух делал выводы пилот Мерседес, наконец по-настоящему собираясь направиться к командному моторхоуму. – Этот малец куда более дерзкий и смышленый, чем кажется на первый взгляд. Из него может получиться что-то действительно интересное.       Он поправил очки, разгладил командную рубашку и размеренным шагом двинулся через пит-лейн.       По пути Джордж пересекся с Элли. Девушка почти бежала, прижимая к груди сумку. Лицо бледное, глаза красные.       Они поравнялись. Рассел наклонился и произнес так тихо, что услышать могла только она:       – Растворись. Ему еще уикенд докатывать.       Бабичкова замерла. В глазах – неподдельный ужас. Если даже он знает... насколько широко это разошлось?       Джордж одарил ее беззаботной улыбкой и пошел дальше, словно только что обсуждал погоду.       Девушка попыталась ринуться за ним. Но было уже не угнаться, поэтому ей оставалось лишь судорожно сжимать ручку своей сумки, пытаясь понять, как стоит поступить дальше…       Рассела же впереди ждал напарник с разбитым сердцем. И хотя старший не планировал активно вмешиваться в личные дела Кими, оставить младшего пилота Мерседес один на один с этой бурей сейчас он тоже не мог.       В конце концов, защищать своих – это то, что он умел лучше всего. По крайней мере, пока в этом есть выгода и для него… Час, когда серебряные стрелы пронзят всех оппонентов, уже близок. И для этого он будет затачивать их самозабвенно.