Новая история. Наставник Кукловод.

Тюрьма строгого режима «Белый Лебедь» встретила его стерильным холодом, скрипом дверей и запахом дезинфекции, который не мог перебить запах отчаяния. — Мне в шестую камеру, — Хёнджин положил на стойку пропуск с печатью отдела Чана. — По служебной необходимости. Охранник, молодой парень с пустым взглядом, хотел что-то сказать, но Хёнджин перебил, не повышая голоса: — У генерала Чана мало терпения. И у меня тоже. Ключ. Щелчок тяжёлого замка прозвучал как выстрел. Дверь открылась. Камера была маленькой, серой, как все. Но в ней сидел Минхо, и от этого она казалась сценой. Он сидел на табурете, прямой и спокойный, будто ждал гостя. — Ну привет, — голос Минхо был тихим, почти ласковым. — Соучастник в погонах. Что привело? Мои скромные подарки? — Твои пуговицы. И игла, — Хёнджин не стал входить дальше, остался на пороге. — Хых… — лёгкая, довольная улыбка тронула губы Минхо. — Значит, он пошёл по моим стопам. Интересный ученик. — Кто? — слово вырвалось резко, грубо. — А это ты сам разгадай. А я… понаблюдаю. Мне тут скучно. — Как? — Хёнджин сделал шаг вперёд. — Как ты будешь наблюдать? Минхо лишь пожал плечами, игнорируя вопрос. — Кстати, классно, да? Что меня — в «Белого Лебедя». А не в «Чёрного». Символично. — Ты тему меняешь. — Нет. Ты на правильном пути. Думай об этом. Хёнджин почувствовал, как внутри закипает бессильная злость. Он опустился на холодный выступ у стены. — Можешь рассказать хоть что-то? Или я время зря трачу? — Могу, — Минхо кивнул. — Но где «пожалуйста»? — Пожалуйста, — Хёнджин выдавил сквозь зубы. — Вот другое дело. Минхо встал, неспешно подошёл и сел рядом. Слишком близко. Хёнджин почувствовал ледяных мурашек по спине. — Есть люди, которых не видят. Они — как воздух. Смотришь на них — и не скажешь, чем они дышат, о чём бредят по ночам. Они носят маски нормальности. Но их след… их след всегда особенный. За красивой, тихой улыбкой всегда прячется то, чего тебе знать не надо. Ищи того, чья тишина — громче крика. Он замолчал. А потом, почти небрежно, стукнул костяшками пальцев по колену Хёнджина. Тот вздрогнул, как от удара током, и закашлялся, вскочив на ноги. В горле встал ком — не от боли, а от внезапного, животного воспоминания: темнота, верёвки, тот же голос… — Всё? — хрипло выдохнул он. — Всё. Иди. А то тебя всего трясёт, — Минхо снова растянул губы в улыбке и лёг на койку, отвернувшись к стене. — Запомни… ты меня ещё не раз вспомнишь. Всех их. Хёнджин, не сказав больше ни слова, вышагнул в коридор. — Закройте. Плотнее. Из камеры донёсся спокойный голос: — Эй… а где «спасибо»? Хёнджин остановился. Сжал кулаки. — Спасибо, — прошипел он так тихо, что, казалось, слова затерялись в скрипе двери, прежде чем та захлопнулась на массивный замок. --- Вернувшись в участок, Хёнджин, стиснув зубы, пересказал диалог. Дословно. Закончил и уставился в стол, будто ожидая, что там проступит ответ. В комнате повисло тяжёлое молчание. Первым нарушил его Феликс, медленно свистнув. — Ну и brainfuck он тебе устроил. «Буду наблюдать»… Будто он не в «Лебеде», а на курорте. — Это не brainfuck, — без эмоций сказал Чанбин, не отрываясь от экрана, где он уже листал что-то. — Это инструкция. Запутанная, но инструкция. Разбей на пункты. Он повернулся к ним, откинувшись на спинку кресла. — Пункт первый: «люди, которых не видят». Это портрет. Пункт второй: «их след особенный». Это про почерк, про эти ваши пуговицы-иглы. Пункт третий: «Белый Лебедь». — Он ткнул пальцем в воздух. — Это не про тюрьму. Это про белый цвет. Все жертвы — в белом. Тюрьма — «Белый Лебедь». Это не совпадение, это… бренд. Эстетика. Хёнджин поднял голову, его взгляд стал острее. — Ты говоришь, он не просто маньяк. Он… последователь. Со своей философией. — Хуже, — фыркнул Феликс, наливая себе холодный кофе из вчерашней кружки. — Он фанат. Минхо для него — икона стиля. Он не просто убивает. Он создаёт… как это… — Капсульную коллекцию, — сухо закончил Чанбин. — «Осень-зима. Белая смерть». И Минхо, сидя в своей камере, наблюдает за показом. Вот что он имел в виду. Мысль была настолько чудовищной и настолько логичной, что по коже пробежали мурашки. — Значит, ищем не просто психа, — тихо сказал Хёнджин. — Ищем художника. Неприметного. Тихого. Того, кого все игнорируют. Того, чья тишина, по словам Минхо, «громче крика». Чанбин кивнул и снова уткнулся в монитор, его пальцы уже летали по клавиатуре. — Сузим круг. Художники, дизайнеры, неудавшиеся творцы, все, кто хоть как-то связан с визуалом. Ищем тех, у кого в творчестве или в психушке фигурирует белый цвет, куклы, пуговицы… Или тех, кто просто исчез из поля зрения. Стал призраком. — А я, — вздохнул Феликс, — пойду готовить ещё кофе. Похоже, нас ждёт долгая ночь. И, Хён, выбрось эту ручку, ты её уже всю разгрыз. Будто ты бобр на службе у МВД. Поиски снова затянулись до глубокой ночи. Базы данных, социальные сети, архивы психиатрических лечебниц — сплошной цифровой шум, в котором тонула одна-единственная, тихая, белая иголка. --- В час ночи, вымотанные, они разошлись. Дома Хёнджин скинул куртку, повалился на кровать, но сон не шёл. Слова Минхо бились в висках. «…А я понаблюдаю…» Как? Как человек в камере строгого режима может наблюдать? Если не физически… то как? Обычно так говорят, когда… Мысль пронзила мозг, как та самая игла. …когда наблюдать будешь уже откуда-то ещё. Снаружи. Или… ниоткуда. Хёнджин резко сел на кровати, сердце заколотилось. «Сука. Он сейчас… Он планирует суициднутся! Бляя и что делать?» Он схватился за телефон, собираясь звонить в тюрьму, но остановился. А если он ошибается? Если это лишь паранойя? Если Минхо просто водил его за нос? Он швырнул телефон на тумбочку. «Утром. Утром поеду и проверю. Должен проверить». Он снова лёг, уставившись в потолок. На этот раз сон накрыл его быстр о, но это не был покой. Это было ожидание. Предчувствие. Тишина перед тем, как в ней раздастся тот самый, громкий крик.