Новая история. Наставник Кукловод.

Как только Хёнджин вышел из машины, его накрыло. Снова. Не запах смерти — запах картины, доведённой до абсурдного совершенства. Девушка в белом платье лежала посреди макового поля. Поза была узнаваемой: руки раскинуты, одна нога изящно подогнута, голова запрокинута. Та же неестественная естественность, что и у девушки на лестнице, тот же театральный беспорядок в идеальном порядке. Будто один и тот же художник перерисовывал один эскиз на разных фонах. Нож с короткой чёрной рукояткой торчал из груди. Кровь стекала по ткани, создавая странный, намеренный узор — где-то уже свернувшийся и бурый, где-то ещё алая, будто её подкрашивали. Ни борьбы. Ни хаоса. Только леденящая, отточенная композиция. Над полем стоял густой, сладковатый запах маков и влажной земли. Где-то далеко каркала ворона. И только одна деталь ломала шаблон. Не пуговица на земле. Под складкой платья, у самых пальцев девушки, лежала игла с длинной красной нитью. Нить была оборвана неровно, пучком. Хёнджина будто ударило под дых. Игла. Красная нить. Личная печать. Адресат сидел в камере. Физически — невозможно. Но в мире, который кто-то выстраивал из трупов, это было единственное, что имело смысл. — Свидетели есть? — голос Хёнджина прозвучал хрипло, он откашлялся. — Охранник поля, — кивнул следователь, молодой парень с растерянным взглядом. Он нервно мял в руках блокнот. — Сидит в будке. Утверждает, что… видел лицо. Мельком, но видел. Лицо. Слово прозвучало как щелчок взведённого курка. После недель призраков — наконец-то черта. Оперативка прошла на автопилоте. Иглу, словно священную реликвию, упаковали в стерильный пакет. Хёнджин молча сел в машину. Чанбин, уже за рулём, бросил на него беглый взгляд, покрутил регулятор печки и, не проронив ни слова, тронулся с места. --- В комнате допроса пахло потом, старым деревом и страхом. Охранник, мужчина лет пятидесяти с лицом, изрезанным морщинами, ёрзал на стуле. — Видел, — выдохнул он первым. — Лицо, значит… Мельком, но видел. — Опишите. — Я… ноги затекли, вышел пройтись. И вижу — он. Согнулся весь в маках, копошится. Не то кладёт что-то, не то… рамку выкладывает из стеблей. Я окликнул: «Эй, ты чё тут?». Он — как дёрнет! Схватил с земли маску, прикрылся и — бежать! Я за ним, старые кости, куда уж… — мужчина махнул рукой. — Вернулся, глянул, а там… она. Картина страшная, а… красивая. Простите. — Не извиняйтесь. Это самая важная деталь. После фоторобота Хёнджин шагнул в комнату наблюдения. Там пахло перегоревшим кофе. Феликс сидел, уткнувшись в экран. — Двигаемся, — бросил Хёнджин. — Фоторобот готов. — Уже видел, — Феликс не оторвался. — Чанбин как угорелый пробивает. Бубунит про «святых цифрового следа». — Что по экспертизе? — Завтра к обеду. Если только на игле не выгравировано «Сделано в аду», тогда, может, поторопятся. Оставшись один в своём кабинете, Хёнджин уставился в карту на стене с тремя красными булавками. Свидетель — прорыв. Но его мысли понеслись в другую сторону. Почему белое? Девушка на лестнице — белое платье. Жених на карусели — белый костюм. Девушка в маках — снова белое. Почему не чёрное, не красное? Белое. Чистое. И вдруг, как вспышка, перед внутренним взором встало воспоминание. Тот подвал. Тот круг. Пять кукол на стульях. И одна из них, та, что сидела напротив… Она была в белом. В белом, чуть пожелтевшем от пыли платье. И у неё вместо глаз были пришиты крупные чёрные пуговицы. Его резко кольнуло в виске, по спине пробежали ледяные мурашки. Не просто цвет. Холст. Пустое пространство, на котором видно всё. Любое пятно. Любую… пуговицу. И теперь — иглу. Убийца — художник, следующий чьей-то ужасной эстетике. Он берёт чистый холст и наносит свой мазок. Чтобы ничего не отвлекало. Наследство. «Он их не убивает. Он… продолжает», — выдохнул Хёнджин. Игла с красной нитью была не уликой. Это была подпись ученика. Но чтобы прочесть её, нужно понимать почерк Учителя. Он посмотрел на фоторобот, лежащий на столе. Свидетель видел лицо. Это был прогресс. Но лицо — это всего лишь кисть. А ему нужен был художник. Тот, кто эту кисть в руки взял. Решение созрело, твёрдое и холодное. Он поднял трубку телефона. — Феликс. Оформи мне пропуск на завтра. В тюрьму строгого режима. К Минхо. В трубке повисло короткое молчание. — Ты уверен? Он тебе ничего не даст. Только игры. — Он уже всё дал, — тихо сказал Хёнджин, глядя на фотографию иглы. — Просто я ещё не всё понял. Оформляй. Он положил трубку. Завтра. Завтра он посм отрит в глаза тому, кто начал эту игру. И, может быть, тогда поймёт правила.