Фосфен

Первое пробуждение было похоже на всплытие со дна глубокого, лишённого снов омута. Сознание возвращалось толчками: сначала пришло ощущение жёсткой больничной ткани, в которую он уткнулся щекой, затем ледяной воздух, облепивший обнажённое тело, спрятанное лишь под тонкой казённой рубашкой. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Мальчишка попытался пошевелиться, но тело будто налилось свинцом, придавленное к койке невидимой, но чудовищно тяжелой силой. Спина нестерпимо щипала, и с каждой секундой это жжение перерастало в тупую, ноющую боль. Ощущение было сродни тому, как если бы на кожу поместили десятки вакуумных банок, которые медленно, но верно втягивали в себя живую плоть. Зажмурившись от рези в глазах, мальчик предпринял отчаянную попытку осмотреться, чтобы понять, где он и, главное, что за груз приковывает его к этому ложу. Помещение, в котором он находился, походило на обычную больничную палату, но стерильная тишина здесь была какой-то неестественной. Её монотонно разбавляло лишь мерное попискивание аппаратуры. Воздух, тяжёлый и спёртый, пропах лекарствами и горьковатым запахом перегретой электроники. Ни единого окна, только холодный, трупный свет люминесцентных ламп, высасывающий из теней объём, делающий их плоскими, словно аппликации на кафельном полу. Картина была бы сносной, если бы не три трубы, торчащие из-под его больничной рубашки. Спина мальчика была похожа на схему чудовищного механизма. Три трубопровода, толщиной примерно с руку взрослого мужчины, вырастали из-под лопаток и поясницы. Они не были гибкими шлангами — это были полужесткие, матовые магистрали из шершавого пластика, со временем пожелтевшего до цвета старой кости. Вдоль каждого тянулись спирали армировки, похожие на хитиновые кольца гигантских червей. В местах соединений секций тускло поблёскивали металлические муфты, покрытые ржавыми потёками, словно суставы давно не смазанного механизма. Трубы не просто лежали на нём. Они возвышались, устремляясь вертикально вверх, к потолку, где исчезали в квадратном технологическом проёме, прикрытом тяжёлой пластиковой заслонкой. Оттуда, из этой темной утробы, доносился ровный, низкочастотный гул — мерное дыхание какой то машины, питающей эти три артерии. Трубы отбрасывали на кафель длинные, аскетичные тени, которые пересекались с контуром кровати и его неподвижного тела, создавая графичную, пугающую композицию. Тревога, липкая и холодная, заползла в грудь и забилась там часто-часто, нагнетая в кровь адреналин. Хотелось вскочить, вырваться, но тело не слушалось. Хотелось разрыдаться, но слёз не было — словно их высушил этот стерильный воздух. Хотелось позвать… Но кого? Есть ли у него кто-то? И, главное, кто он сам? Как его имя? Паника нарастала снежным комом, с каждым ударом сердца становясь всё нестерпимее. Он забился, пытаясь освободиться, но все попытки были тщетны. Детских сил не хватало, чтобы противостоять мёртвой хватке прочного пластика. В отчаянии заметавшись взглядом по палате, он вдруг замер — дверь бесшумно открылась, и на пороге возник мужчина. На вид лет тридцати пяти. Поверх клетчатой рубашки и чёрных брюк был накинут белый медицинский халат. Непримечательные очки чуть сползли ниже горбинки носа. В руках он держал какие-то бумаги, испещрённые непонятными мальчику символами, и… улыбался. Но улыбка эта была пустой, механической, она не выражала ровным счётом ничего, кроме, быть может, профессионального любопытства. Мальчик замер, перестав дышать. Это первый человек, которого он видит в своей жизни? Память была абсолютно пуста, как белый лист. Врач, а это явно был врач, сделал шаг вперёд, затем ещё один, приближаясь к койке. От неожиданности мальчик вздрогнул, когда мужчина начал что-то делать с трубами у него в спине. Что именно он не видел, но щипать стало сильнее. — С пробуждением. Вероятно, год во сне прошел неплохо? — спросил он с усмешкой. — Как ты себя чувствуешь, Чуя? — осведомился мужчина, отстраняясь от койки и с интересом разглядывая пациента. Он спал год? Чуя? Это его имя? — Мне… кха… — в горле пересохло настолько, что голос прорезался сквозь царапающую боль, заставив его сморщиться. — Больно. Пить хочу. Врач усмехнулся и вышел. Вернулся он быстро, с пластиковым стаканчиком, в котором торчала трубочка. Присел на край кровати, поднёс трубочку к губам мальчика. Вода, комнатная, безвкусная, обожгла горло неожиданным блаженством, на миг смывая боль и страх. Но вопросы, роившиеся в голове, требовали ответов. — Где я? — спросил он тонким, невинным голосом. — Кто вы? И… кто я? — Это лаборатория «Арахабаки», — буднично ответил мужчина, словно называл адрес продуктового магазина. — Можешь звать меня доктор N. Тебя зовут Накахара Чуя. Тебе всего-навсего девять… — он на мгновение задумался, судя по всему, сверяясь с данными. — Да, девять лет. Ты был рождён, чтобы стать моим божественным сосудом. Последнюю фразу он произнёс с такой интонацией, будто сообщал погоду, и это было, пожалуй, самым страшным. Интуиция, единственное, что работало в опустошённом сознании чётко, отчаянно забила тревогу: этому человеку в белом халате верить нельзя. — Тебя пробно отключат от аппаратов сегодня вечером, не волнуйся, — продолжил доктор, начиная вышагивать по палате кругами, словно маятник. — Что ты помнишь? — Я проснулся, и спина щипала, — после долгой паузы ответил мальчик. Пустота в голове пугала больше, чем вид этих труб. — Это всё? Накахара коротко кивнул, сведя брови к переносице. Доктор N ухмыльнулся и пробормотал себе под нос нечто неразборчивое, но мальчик отчётливо расслышал обрывок фразы: «…мои изобретения работают на ура». Задав свой вопрос, доктор тотчас же удалился, оставив Чую наедине с белыми стенами и гудящим потолком. Мальчик смотрел в одну точку — на шкафчик у противоположной стены, где в строгом порядке стояли баночки с жидкостями всех цветов радуги. Ему отчаянно хотелось перевернуться на бок, сменить опостылевшее положение, но трубы держали мёртвой хваткой. Время здесь будто остановилось. Часов не было. Иногда гул, идущий сверху, менял тональность, но Чуя так и не смог даже уснуть. Он пытался осмыслить слова доктора: «божественный сосуд». Значит ли это, что он не человек? Мысль была странной, чужеродной. Вечер все-таки наступил, но Чуя это понял только по тому, что просто в какой-то момент в палату вошли двое мужчин в серо-голубых костюмах. Один, молодой, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами, нёс планшет и держался чуть поодаль. Второй, постарше, с седой щетиной, сразу направился к изголовью кровати. В руках у него были не скальпели и зажимы, а длинные Т-образные ключи, похожие на те, которыми закручивают фланцы на заводских трубопроводах. — Отстыковка, — коротко бросил старший, мельком взглянув на мониторы. Они не смотрели мальчику в глаза. Их взгляды были прикованы к стыкам — к трём чудовищным разъёмам, где пластик врастал в живую плоть. Тишина в палате стала абсолютной, нарушаемой лишь гулом вентиляции и прерывистым дыханием ребёнка. Старший осторожно, но уверенно положил ладонь на ближайшую трубу в пояснице. Та даже не шелохнулась. Чуя почувствовал, как вибрация на миг изменилась. — Фиксатор, — приказал старший. Младший протянул ключ. Седой медик надел его на муфту у самого основания трубы. Раздался глухой металлический лязг, слишком громкий для тесной палаты. Он заметался между стен, и мальчик вздрогнул, заскрежетав зубами. — Тише, — одними губами произнёс старший, начиная вращать ключ. Винт поддавался с хрустом, с противным скрежетом несмазанной годами резьбы. Каждый оборот отдавался тупой волной боли в позвоночнике. Чуе казалось, что откручивают не какую то гайку, а его собственные позвонки. Как только последний виток ослаб, старший замер, переглянулся с напарником. Тот кивнул и взялся за трубу выше, страхуя, чтобы её вес не передавался на тело. Рывок. Труба не хотела отрываться. Возможно прошли дни, недели, а то и месяцы — время спрессовалось, и пластик, кожа, биологические жидкости смешались в единое целое. Раздался влажный, чмокающий звук, от которого у младшего дёрнулся кадык. Труба отошла. Из порта в спине с тихим шипением вышел воздух или что-то иное. Запахло металлом и приторно-сладковатым, тошнотворным больничным запахом. Младший тут же перехватил освободившийся конец. Труба оказалась на удивление тяжёлой. Он с усилием отнёс её к высокой стойке и закрепил. Теперь она висела в воздухе мёртвой змеёй, всё ещё соединённая с потолком, но уже не с Чуей. — Вторая, — глухо прозвучал голос старшего. Центральная труба, самая толстая, уходившая в область между лопаток, казалась особенно зловещей. Она была тёплой. Когда старший взялся за неё, Чуя дёрнулся — сквозь онемение прошибло ощущение чужеродного тепла. Здесь ключ не понадобился. Стык был другого типа — бандажный. Широкое металлическое кольцо, стягивающее трубу и порт. Старший достал плоскую отвёртку, поддел язычок замка. Раздался громкий, как выстрел, щелчок. Фиксация исчезла, но труба осталась висеть. Старший осторожно приподнял её край. Из-под соединения показалась влажная, воспалённая кожа с отпечатком резинового уплотнителя, похожим на жуткую татуировку. — Отсоединяю, — предупредил он. Рывок. Влажный хлюпающий звук, на этот раз громче. Чуя выгнулся, вцепившись в подушку побелевшими пальцами, выдохнув воздух со свистом. На глазах выступили долгожданные, но не такой ценой, слёзы. Второй шланг, тяжёлый и инертный, отправился на стойку к первому. Гул сверху изменил тональность, став ниже и тревожнее. Оставалась последняя, третья, та, что ближе к шее. Тоньше остальных, но выглядела самой старой. Её пластик покрывала сетка мелких трещин, а в одном месте темнело пятно, похожее на засохшую кровь. Когда младший медик потянулся к фиксаторам, свет моргнул. Раз, другой, и снова загорелся ровно. Старший замер, поднял голову к потолку. Гул за заслонкой на секунду стал громче, затем стих. Последняя муфта поддалась без сопротивления, просто щёлкнула. Но когда старший потянул трубу, за ней из порта в спине потянулась тонкая, блестящая нить тягучей жидкости. Она лопнула, упав тёмными каплями на белую простыню. Младший принял последнюю трубу и закрепил её. Чуя остался лежать. Спина была открыта, на ней алели три круглых отметины, обрамлённые воспалённой кожей. Он дышал часто и мелко, слёзы невольно катились по щекам. — Всё, — сказал старший. — Отстыковка завершена. Младший тут же подхватил планшет и что то принялся в нем нажимать. Первый бросил быстрый взгляд на стойку с тремя трубами, уходящими в гудящий потолок, затем перевёл взгляд на Чую. В его глазах не было облегчения, только усталая настороженность человека, который сделал свою работу, но не знает, к чему это приведёт. Трубы сняли. Накахара не двигался ещё несколько минут после того, как люди в серо-голубом ушли. Но, наконец ощутив свободу, он медленно присел на койке и свесил ноги, утерев влагу с глаз. На лицо тут же упала рыжая прядь волос, защекотав нос. Сдув её, он осмотрелся уже внимательнее. Место, где он очнулся, было поистине пугающим. Он, шатаясь, подошёл к шкафчику с разноцветными баночками и в стеклянной дверце случайно увидел своё отражение. Рыжие, отросшие до подбородка волосы обрамляли бледное лицо. И, что самое удивительное — глаза разного цвета. Правый — карий, левый — голубой. Он действительно выглядел необычно. Страх боролся с любопытством, и любопытство победило. Мальчик решил выйти за пределы палаты. На цыпочках, стараясь ступать как можно тише, он приблизился к тяжёлой двери. Помедлив мгновение, взялся за холодную ручку и потянул на себя. Дверь поддалась с трудом, но он справился. Едва он высунул нос наружу, как тут же врезался в знакомую фигуру в белом халате. Доктор N. Чуя отступил на пару шагов назад, нахмурившись и исподлобья разглядывая мужчину. — Я смотрю, тебе намного лучше, мальчик мой, — улыбнулся доктор, даже не думая сдвинуться с места. — Удивительный ребёнок. Может двигаться практически сразу после отстыковки, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе слышалось неподдельное, почти детское удивление. Он посмотрел на Чую долгим, изучающим взглядом, от которого по коже пробежал холодок. — Кажется, ты будешь моим лучшим экспериментом.

***

Шесть лет. Шесть проклятых лет Накахара Чуя существовал на коротком поводке у доктора N, чуть ли не буквально подопытная особь, забытая в лабиринтах подземной лаборатории. В самом начале, когда Чуя только открыл глаза в этом стерильном аду, доктор искусно играл роль заботливого отца. Он мягко улыбался, когда мальчик хмурил брови после пробуждения, кормил с ложечки наваристым бульоном, когда тело ломило после очередного эксперимента, и даже запомнил дату рождения, которую Чуя сам не считал праздником. В день, когда ему исполнилось десять, доктор N торжественно вручил подарок — изящный кулон на тонкой цепочке. В серебре оправы покоился черный камень; при свете ламп в его глубине угадывались багровые прожилки, похожие на застывшую лаву или трещины в иссохшей земле. На обороте медальона было выгравировано одно-единственное слово: «Арахабаки». Чуя носил его не снимая. Не из благодарности или привязанности, а потому что так велел доктор. В этом месте ослушание каралось быстро и жестоко. Иллюзия отцовской заботы таяла, как дым над пробиркой. Однажды, обессиленный после бесконечной серии инъекций, Чуя впал в истерику. Он кричал, что не позволит вновь всаживать в себя эти чудовищные иглы и подключать к трубам, высасывающим силы. Доктор N не повысил голоса. Он просто жестом приказал охране привязать мальчика к койке, собственноручно отрегулировал разрядники и методично пропускал ток через его тело до тех пор, пока спекшиеся губы Чуи не прошептали нужные слова. Он сам попросил подключить его к аппарату. Урок, вбитый в подкорку разрядами, был прост и циничен: покорность — единственная форма существования, если ты еще не пересек черту, за которой твоя ценность для науки станет нулевой. В двенадцать лет туманные фразы о «божественном сосуде» обрели пугающую плоть. Случайно забредя в запретную зону архива, Чуя наткнулся на толстую папку с грифом «Арахабаки». Документы содержали детальный план: экспериментальное тело номер 22 Накахары Чуи готовили для того, чтобы буквальным стать сосудом. Сама гравитация, первозданная сила сингулярности, должна была зародиться в нём. Согласно расчетам, к тринадцати годам «сосуд» должен был вызреть окончательно. Чуя стоял над распечатками, и каждый мускул его тела непроизвольно напрягся в животном страхе. Реакция доктора N, узнавшего о случившемся раскрытии всех карт, была молниеносной и не оставляла сомнений. С него слетела последняя маска лицемерной доброты. В его взгляде Чуя теперь читал только холодное, расчетливое отношение к материалу. Подарки прекратились, редкие минуты отдыха исчезли, а опыты стали походить на изощренные пытки. Мальчик был прав: для доктора он был не человеком, а идеально вычищенным, подготовленным резервуаром. В день, когда Чуе исполнилось тринадцать, его, не дав даже надеть носки, повели в самое сердце подземелья — в бывшее бомбоубежище, переоборудованное под комнату для особых экспериментов. Воздух здесь отдавал металлом, застарелой кровью и машинным маслом. Других детей, таких же как он, Чуя здесь никогда не видел, но при этом запах чьей то крови не редко витал в воздухе. Его кровь брали аккуратно, а если что и шло не так — мыли тело до белизны. Чую поставили в центре круглой комнаты. Потолок над ним был усыпан сотнями погашенных ламп — холодных, стеклянных глаз, готовых вот-вот раскрыться. Он не сопротивлялся, но кровь в венах кипела. Еще тогда, в девять лет, очнувшись в первый раз, он смутно, на уровне инстинктов, понял, к чему все идет. Годы уколов, томографий, кормежки серым неизвестным порошком и коротких периодов забытья, когда доктор вшивал под его кожу датчики, лишь утвердили его в этом знании. Сейчас Чуя просто стоял, впитывая стопами ледяной холод бетона, и, хмуря рыжие брови, рассматривал черную бездну потолка. — Сегодня, Чуя, ты станешь моим шедевром, — голос доктора звучал тихо, с оттенком благоговения. Его старческие руки, покрытые пигментными пятнами, привычно и уверенно крепили электроды к вискам мальчика. — Четыре года подготовки. Твое тело станет идеальным сосудом для гравитации. Ты будешь гнуть пространство, играть с массами, как с мячиками. Иглам конец. Ты станешь Богом. Чуя молчал. Ему было глубоко тошнотворно. Он не хотел быть Богом. Он хотел, чтобы это кончилось. Доктор укрылся за пуленепробиваемым стеклом и нажал несколько кнопок на пульте перед тем, как глухой гул заполнил помещение, проникая в каждую клетку, заставляя вибрировать зубы и закладывая уши ватой. Боль пришла не сразу, она нарастала, как цунами. Чуя чувствовал, как его кости выкручивает из суставов, как жилы натягиваются до предела, грозя лопнуть. Воздух вокруг сгустился, стал осязаемым, вязким. Он закричал, падая на колени, а потом и на пол, выгибаясь в конвульсиях. — Есть резонанс! — донесся приглушенный стеклом торжествующий шепот. — Еще немного! И тогда пространство схлопнулось. Тысячи ламп на потолке разом вспыхнули, издав пронзительный, больной вой. Чуя почувствовал, как из ушей потекла тёплая кровь, а перед глазами поплыла тьма. Аппаратура взвыла и погасла, оставив лишь едкий запах горелой проводки и приторно-сладковатый аромат, от которого мутило. Но самое страшное происходило внутри него самого. Тело разрывало на части. Ему казалось, что его сознание расщепляется, копируется, заполняя каждую клетку этим чудовищным зудом множественности. Доктор N выскочил из-за перегородки и замер, не в силах поверить своим глазам. Чуя лежал на полу, широко распахнув разноцветные глаза, из которых катились крупные слезы. Но он был не один. Из его живота, разрывая тонкую кожу, росло нечто. Сначала доктор принял это за уродливую опухоль, но это была человеческая рука, в точности как у Чуи, и она судорожно сжималась и разжималась в воздухе. Из бока мальчика, с хрустом раздвигая ребра, прорастала еще одна рука. Чуя попытался приподняться и заорал. Но орал он не одним ртом. Из его спины, разрывая позвоночник, полезла еще одна голова, покрытая слизью и кровью, и заорала следом, вторя первому крику. Это был не распад. Это было уродливое, кошмарное рождение. Чуя не управлял гравитацией. Он сам стал фабрикой по производству себя. Доктор попятился, споткнулся о кабель и рухнул навзничь, глядя на корчащееся месиво, которое минуту назад было идеальным сосудом. Руки, ноги, голова, торс прорастали из основного тела, как щупальца. Сквозь этот хаос плоти, Чуя — тот, кто был спереди — успел перехватить взгляд доктора. В его глазах больше не было боли. Там полыхала абсолютная, ледяная ненависть и безмолвный вопрос, прожигающий душу: «Зачем?». Через мгновение клон, полностью сформировавшийся, отделился от первоисточника и отполз к стене, тяжело дыша. А раны на теле оригинального Чуи затянулись в ту же секунду, словно их и не было — регенерация, запущенная на запредельный уровень. Доктор сидел в луче умирающего света. Эксперимент провалился. Вместо бога он получил второго, такого же Чую. — Нет… — выдохнул доктор N, глядя, как Чуя, настоящий, поднимается и, шатаясь, тянет к его горлу окровавленные пальцы. — Ты должен был стать силой… Ты ошибка! — Я — лишь твоя ошибка, — прорычал Чуя, сдавливая горло доктора с яростью, способной зажечь звезду. — Чуя… — прохрипел тот, глаза его расширились от первобытного, животного ужаса. Он увидел тот самый кулон, свисающий с шеи мальчика. Он горел ярко-красным сквозь жилки. — Кажется, получилось… Сколько же в тебе силы, Арахабаки… Чуя и глазом моргнуть не успел, как его собственный клон вдруг подорвался и обрушил на его затылок тяжелый удар. Сознание погасло. Очнулся он в белой камере, прикованный за запястья и лодыжки тяжелой цепью к стене. Голову разрывала пульсирующая боль, а на лбу запеклась темная корка крови. Вокруг была только тишина, холод и запах плесени. Доктор N, видимо, решил, что ошибку проще заковать в цепи, чем признать её величие.

***

Два последние полтора года Накахара Чуя провел в условиях строжайшей изоляции, став постоянным объектом наблюдения в стерильной тиши лабораторных стен. Истина, открывшаяся доктору N, оказалась горькой и неожиданной: эксперимент увенчался успехом, но принял совершенно иное русло, нежели предполагалось. Клон, послушный воле создателя подобно бездушному роботу, словно не имел ни собственного рассудка, ни крупицы индивидуальности. Однако, несмотря на эту духовную пустоту, он обладал чудовищной, пугающей мощью, за что и получил имя Арахабаки. Как выяснилось позже, весь этот комплекс изначально возводился как инкубатор для «божественного сосуда», вместилища невообразимой силы. Однажды Чуе довелось стать свидетелем проявления этой силы. Доктор N, движимый, вероятно, тщеславием творца, взял мальчика с собой на испытательный полигон, дабы тот воочию узрел плод его трудов. Внешне Арахабаки был почти безупречной копией Чуи. Единственной деталью, нарушавшей это зеркальное сходство, были глаза — у клона они сияли ледяной голубизной, тогда как у оригинала сохранялась гетерохромия. Зрелище, представшее перед Чуей, потрясло его до глубины души. Клон материализовывал на своих ладонях миниатюрные черные дыры, которые затем, словно играючи, швырял по команде доктора, оставляя на ландшафте глубокие, изломанные овраги. Пули, выпущенные в него, бессильно падали на землю, не причиняя вреда — он перехватывал их голыми руками с небрежной грацией. Он попирал законы физики, с равной легкостью ступая по земле, вертикальным стенам и даже потолку, манипулируя гравитацией с такой виртуозностью, будто это было врожденным, элементарным навыком, доступным любому. Позже открылось, что и Чуя не был обделен сверхъестественным даром. Разумеется, ему было не под силу создавать черные дыры, но он обнаружил в себе способность частично изменять гравитационное поле собственного тела и предметов, к которым прикасался. Осознание этого пришло в момент эмоционального всплеска: кулон на его груди вновь замерцал алым светом. Обуреваемый гневом, Чуя сорвал его и с яростным криком швырнул в бетонную стену, даже не предполагая, что артефакт не просто отскочит, а пробьет в монолите глубокую выбоину. Заметив пробудившуюся силу, доктор N приступил к тренировкам и Чуи, однако бдительности не терял ни на секунду, не подпуская подопытного ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Со временем мальчик отточил свой дар, но так и не смог достичь уровня клона в левитации или хождении по отвесным поверхностям. Зато в искусстве рукопашного боя он превзошел Арахабаки многократно, с легкостью круша голыми руками бетонные стены, словно сухой картон. К пятнадцати годам надзор за Чуей ослабел: основное внимание персонала переключилось на изучение и совершенствование Арахабаки. В душе юноши к тому времени уже созрел план побега. Он досконально изучил запутанную планировку лаборатории, запомнил расположение каждого запасного выхода. Во время выводов на испытательный полигон, который находился под открытым небом, им неизменно надевали на головы плотные мешки, лишая ориентиров, но никто не учел одного — за долгие годы заточения обоняние Чуи развилось до невероятной остроты. Он знал, что выход там, где воздух насыщен запахами сырой земли, ржавого металла и застоявшейся пыли. В назначенный день, едва он открыл глаза после сна, Чуя приступил к осуществлению задуманного. В своей камере он разорвал простыню на несколько кусочков и, применив гравитацию, накинул их на три камеры слежения, заблокировав обзор. Сам же затаился в мертвой зоне у двери, ожидая появления охранника. Грубый стук в дверь и последовавший за ним окрик стали сигналом к действию. Чуя безмолвствовал, затаив дыхание. Едва охранник переступил порог, как мгновенно рухнул без сознания, не успев даже осознать произошедшее. Юноша уложил его на свою койку, забрал табельное оружие и бесшумно скользнул в коридор. Босые ступни коснулись холодного металла пола, и Чуя мгновенно уменьшил гравитацию, прижимающую его к земле, превратив свои шаги в абсолютно беззвучное скольжение. Пустынные коридоры тонули в привычной вони реактивов, но сквозь нее Чуя уловил иной, живой аромат. Тонкий, манящий запах мокрой земли, прелой листвы — запах свободы. Где-то дала течь вентиляционная шахта, ведущая на поверхность, и для персонала это было досадной проблемой, а для беглеца — путеводной нитью. Он проник в вентшахту, ориентируясь исключительно на спасительный запах. Полностью отключив гравитацию, он превратился в бесплотную тень, невидимую для датчиков движения. Но лабиринт воздуховодов таил ловушку. Достигнув развилки, откуда заветный запах доносился с двух сторон одновременно, Чуя понял, что попался. Система безопасности оказалась хитроумнее. — Привет, — раздался из динамиков спокойный, почти утомленный голос доктора N. — Я знал, что ты однажды это сделаешь. Арахабаки, уничтожь его. Не оставь и следа. Пол под ногами Чуи провалился, и он рухнул в комнату, залитую белым светом. Мгновенно вскочив, он увидел перед собой самого себя — лишь более изможденного, с глазами, подобными чистому небу. — Ты… — выдохнул Чуя. — Молчи, — оборвал его двойник. Он никогда не говорили прежде, и Чуя осознал, что даже голоса их идентичны. Доктор N создал из Арахабаки идеальную замену, лишенную своеволия, покорную любому приказу. Клон шагнул вперед, его ноги оторвались от пола, и он замер в воздухе, глядя на оригинал сверху вниз с холодным превосходством. Чуя выхватил пистолет, в отчаянии забыв о неуязвимости противника. В то же мгновение оружие в его руке потяжелело в тысячу раз. Рука дернулась вниз, и пистолет с душераздирающим скрежетом пробил пол, уходя вглубь бетона, словно в воду. Арахабаки владел гравитацией с недоступной Чуе тонкостью. Клон спикировал вниз, нанося удар ногой. Застигнутый врасплох, Чуя все же сумел уклониться — тренировки в боевых искусствах не прошли даром. Он мгновенно уменьшил собственную гравитацию, становясь почти невесомым, и в тесном пространстве совершил немыслимый кувырок, доставая клона пяткой в челюсть. Арахабаки отлетел к стене, но не упал, а застыл на ней, стоя перпендикулярно полу. Следующая атака клона была стремительной и яростной. Он перетекал по стенам и потолку, обрушивая на Чую град ударов со всех сторон. Чуя едва успевал защищаться, в последнюю секунду меняя свой вес, чтобы ускользнуть, но клон был быстрее. Он словно читал его мысли, предугадывал каждое движение, ведь они были одной плотью, разделенной разной судьбой. Бой затягивался. Чуя, тяжело дыша, прижался спиной к стене. Клон нависал над ним сверху, вися под потолком, точно хищный паук. — Чуя, — вдруг прошептал Арахабаки. Голос его был полон такой муки, что у Чуи сжалось сердце. — Убей меня. Прошу тебя. Это единственный способ. — Ты… хочешь умереть? — не веря своим ушам, выдохнул Чуя, лихорадочно выуживая пистолет из пробитого пола. Клон спрыгнул вниз, тяжело приземлившись. В его голубых глазах плескалась такая бездна тоски, что Чуя на миг забыл об опасности. Каково это — смотреть на самого себя, но морально уничтоженного, молящего о смерти как об избавлении? — Я устал просыпаться в клетке. Я устал быть тобой… но без надежды, — тихо, с надрывом произнес клон. — Ты — оригинал. Ты имеешь право на жизнь, на небо. А я лишь копия, ошибка, бракованный сосуд. Доктор дал мне жизнь, но я ненавижу его так же сильно, как и ты. Убей меня. Пожалуйста. Чуя смотрел в собственное лицо, искаженное мольбой, и не мог пошевелиться. Это было бы равносильно самоубийству. А умирать Чуя не собирается. — Я не могу, — замотал он головой. — Тогда мы оба сгнием здесь! — выплюнул клон с внезапной злобой и снова прыгнул на него. Но это была не атака. Схватив Чую за плечи, Арахабаки, используя всю свою мощь, швырнул их обоих сквозь стену, и они влетели в главный операционный зал, где за пультом стоял доктор N. — Ах, какие гости, — голос доктора дрогнул, он отступил к панели управления. — Немедленно прекратите, мальчики. Не думал, что и ты, Арахабаки, способен на предательство. Клон отпустил Чую и схватился за голову. Вживленный в позвоночник чип активировал блокиратор, и Арахабаки закричал от невыносимой боли, рухнув на колени. — Видишь? — прохрипел он, глядя на доктора с испепеляющей ненавистью. — Он контролирует меня. Пока я жив — я его оружие. Сделай это. Сейчас! Чуя перевел взгляд на доктора. Тот лихорадочно нажимал кнопки на планшете, заставляя клона корчиться в судорогах. Затем, как ни в чем не бывало, Арахабаки поднялся, лишь глаза его налились кровью от лопнувших сосудов, и встал за спиной Чуи, наведя на него смертоносный приказ. — Сдай оружие, Чуя, — приказал доктор. — Или я прикажу ему разорвать тебя голыми руками. Колебание длилось лишь секунду. Чуя взглянул на клона, на свои руки. Затем он сделал то, чему научился за эти годы — увеличил гравитацию пули в пистолете и нажал на курок. Первая пуля разнесла планшет в руках доктора, высекая сноп искр. Вторая вошла точно в грудь Арахабаки. Клон вздрогнул, но не упал сразу. Он поднял на Чую глаза, полные слез облегчения и невыразимой благодарности. — Спасибо… — выдохнул он, судорожно хватая ртом воздух. — Береги… небо. Оно… оно стоит того. Впервые за свою короткую, исковерканную жизнь на его лице появилась светлая, освобождающая улыбка. А в следующее мгновение он рухнул на пол, рассыпаясь в прах, словно песочный замок, смытый волной. Доктор N бросился к аварийной кнопке, но Чуя был быстрее. Гравитация под ногами ученого возросла десятикратно, пригвоздив его к месту, лишив возможности даже пошевелиться. — Шесть лет, — тихо, но с ледяной яростью произнес Накахара, приближаясь. — Шесть лет ты кромсал мое тело, вливал в меня свои отравы, заставлял драться до потери сознания, до кровавой рвоты. — Я делал это ради науки! — закричал доктор, пытаясь вырваться из невидимых оков. — Ты — будущее человечества! Мы могли бы… — Мы могли бы быть просто людьми, — оборвал его Чуя. — Но ты предпочел Бога. Прощай, доктор. Раздался выстрел. Тело ученого осело, придавленное к полу собственной чудовищной тяжестью. В лаборатории воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь заунывным воем сирены. Чуя подошел к тому, что осталось от клона, отдавая честь. Затем поднял голову и прислушался к запахам. Запах земли и прелых листьев больше не был обманкой. Он был реален и шел из разбитой вентиляционной шахты. Скоро пропажу и смерть доктора обнаружат. Нужно было уходить. Уменьшив вес до предела, Чуя рванул по коридорам. На пути вставали охранники с автоматами, но он не останавливался. Путь к свободе был устлан телами тех, кто пытался его преградить. Он вырвался наружу. Израненный, в чужой крови, с пулей в боку. Ночь окутала его прохладой и моросящим дождем. Вокруг шумел вековой лес, воздух был напоен влагой и пьянящим ароматом свободы. Чуя поднял голову к бескрайнему, затянутому тучами небу, закрыл глаза и сделал глубокий, полной грудью, вдох. Небо, усеянное звездами, которые он видел впервые в жизни, смотрело на него сверху вниз. Оно стоило того. Оно стоило абсолютно всего.

***

Сознание возвращалось к Накахаре медленно, сквозь тяжелую пелену беспамятства. Последнее, что он помнил — беспомощное падение в сырой, затхлой мгле под мостом, когда истощенный организм просто отключился, не выдержав пытки голодом. Однако вместо ожидаемой холодной земли он ощутил нечто совершенно иное: благословенно мягкую, уютную теплоту. Он лежал на футоне, укрытый легким, словно облако, одеялом, а в запястье неприятно покалывала игла капельницы. Первой реакцией был ужас. Лаборатория. Люди в белых халатах. Операционный стол. Мысль об этом обожгла ледяным пламенем, заставив тело напрячься, готовое к бегству. Но как только он дернулся, собираясь сорвать иглу и броситься прочь, хриплый голос из темного угла комнаты пригвоздил его к месту. — Лежи смирно. Только что вышел из обморока, не насилуй организм. Чуя обернулся на голос. В другом конце комнаты сидел, облокотившись на стену, молодой мужчина. Глубокая усталость читалась в его впалых глазах, а осунувшееся, бледное лицо делало его старше своих лет. Короткие черные волосы небрежным каре обрамляли острые скулы. На нем был накинут медицинский халат, а из-под рукава тянулась такая же трубка капельницы, как и у Чуи. — Ты кто? — проигнорировав предупреждение, Чуя рывком сел, сжав кулаки и нахмурив брови. Мальчишеская бравада плохо скрывала лихорадочную работу мысли: где он, кому теперь принадлежит, какова цена этого «спасения»? Мужчина равнодушно повел плечом. — Просто Док. В комнате повисло тягучее молчание. Док, кажется, снова провалился в дремоту, а Чуя лихорадочно оценивал обстановку. Единственным источником света служил тусклый настенный фонарь, оставляя углы в полумраке. Основная лампа под потолком была разбита. У стены темнел массивный шкаф, рядом с ним на тумбочке в художественном беспорядке валялись какие-то медицинские инструменты и упаковки. Приняв единственно верное, как ему казалось, решение бежать, Чуя решительно выдернул капельницу из вены. Но едва он ступил на пол, комната поплыла перед глазами. Темнота сдавила виски, ноги подкосились, и он, глухо ударившись плечом о стену, сполз вниз. — Ну вот, я же говорил, — голос Дока прозвучал устало и раздраженно. Тот, кряхтя, поднялся, подошел к Чуе, приволакивая за собой собственную капельницу на колесиках, и без лишних церемоний водворил его обратно на футон. — Уйдешь, как только поешь. Я принесу. Поест? Кто этот «док» на самом деле? Почему его, сбежавшего из одной преисподней, подобрал какой-то сомнительный лекарь в этой дыре? Чуя хмуро молчал, лихорадочно перебирая варианты. Этого витка судьбы он точно не планировал. Минут через шесть, показавшихся вечностью, Док вернулся. За его спиной, словно материализовавшись из мрака, возник другой силуэт. Высокий, статный молодой человек с внешностью, достойной кисти художника. Его лицо, с правильными, словно точеными чертами, обрамляли волосы удивительной белизны — снежные, длиной почти до подбородка, с единственной угольно-черной прядью, ниспадающей у левой щеки. Одет он был с иголочки, но исключительно в монохромной гамме: черный и белый. В тонких пальцах он держал тарелку с дымящейся овсяной кашей на молоке. — С пробуждением, — произнес незнакомец. Голос его был глубок и спокоен, в нем не чувствовалось ни угрозы, ни фальшивой ласковости. Док молча пристроился у двери, словно наемный сторож. — Сам справишься или помочь? Вместо ответа Чуя молниеносным движением выхватил тарелку из рук блондина. Первым делом анализ. Он принялся сосредоточенно изучать содержимое, принюхиваясь, высматривая признаки отравы. В лабораториях его часто пичкали неизвестными препаратами. — Можешь не напрягаться, — с легкой усмешкой заметил беловолосый, присаживаясь рядом на футон. — Тебя здесь травить никто не собирается. Смысла нет, итак скоро бы помер. Чуя, проигнорировав его слова, все же принялся за еду. Тепло разливалось по желудку, возвращая телу силы и ясность мысли. За это он был благодарен. — Спасибо, — буркнул он, возвращая пустую тарелку и снова делая попытку подняться. — Я пойду. — Уже? — в голосе белокурого мелькнуло искреннее удивление. — И куда же ты направишься? — Не твое дело. Накахара, игнорируя взгляд Дока, толкнул дверь и вышел из комнаты. И тут же застыл. За дверью, судя по всему, в гостиной, находились еще трое. Один из них — невысокий, лохматый блондин, казался сгустком нерастраченной энергии. Он едва ли не бегал по стенам от безделья, но, завидев Чую, мгновенно материализовался перед ним, чуть ли не нос к носу. — Ничего себе у тебя глаза! — восторженно выпалил он, и даже сквозь черные солнечные очки, скрывающие его глаза, чувствовалась волна ярчайшего изумления. — Липпман, ты только посмотри! Липпман, захлопнув книгу, неспешно поднялся с дивана и приблизился. Чуя смог рассмотреть его в деталях. Лицо было настолько приятным и гармоничным, что казалось почти нереальным — гладкая кожа, точёные скулы, выразительные губы. Волосы средней длины, уложенные так, что частично скрывали правую сторону лица, а под левым глазом темнела изящная родинка. Аристократ воплоти. Элегантный светлый жилет, брюки соответствующие, черная рубашка, галстук и белоснежное пальто-кромби поверх — он выглядел так, словно сошел с обложки журнала, а не из этой убогой комнаты. Он наклонился к Чуе, внимательно всматриваясь в его глаза, словно изучая редкий минерал. — Действительно, интригующие оттенки, — его губы тронула обворожительная улыбка, и он выпрямился. — Как тебя зовут, ласточка? — Где я, чёрт возьми? — вопросом на вопрос парировал Чуя, сжигаемый любопытством и недоверием. — Накахара Чуя. — Чуя! — лохматый блондин в очках рассмеялся. — Забавно! Накахара нахмурился. В этот момент из комнаты, где Чуя очнулся, вышел беловолосый. Он легко положил руку на плечо энергичному юноше, обезоруживающе улыбнувшись. — Мы — «Флаги». Если говорить прямо, занимаемся устранением нежелательных лиц, — выдержал он эффектную паузу. — Меня зовут Пианист. Я лидер этой небольшой компании. — Меня ты уже знаешь, — кивнул Липпман, — Рад знакомству, Чуя. — Альбатрос! — гордо представился лохматый энерджайзер, сверкнув улыбкой. — Айсмен, — раздался низкий, пробирающий до костей голос от дивана. Мужчина с короткой стрижкой, открывающей высокий лоб, даже не повернул головы. Он лишь затянулся сигаретой и выпустил струю дыма в потолок. Чуя сразу заметил вертикальный шрам, рассекающий его закрытый правый глаз. — Сколько лет-то тебе, малой? — Пятнадцать. — А оставайся-ка с нами, — вдруг подал голос Док, высунувшись из дверного проема. — Пианист, ну что скажешь? Пианист перевел взгляд на Чую, и в его глазах мелькнул интерес. — Занимательный человечек. Накахара стоял, оглушенный этим внезапным поворотом. От них не исходило ни капли враждебности. Напротив, в их поведении сквозило какое-то странное, почти братское дружелюбие. Идти ему действительно было некуда. А эти ребята… они казались своими. — Если вы не против, — наконец выдохнул Чуя, чувствуя, как напряжение спадает с плеч. Возражений не последовало. Вместо этого Альбатрос хлопнул его по спине так, что Чуя едва устоял на ногах, а Липпман снова одарил своей чарующей улыбкой.