Фосфен

Вечер опустился на Токио бесшумно, как выдох. За окном квартиры на втором этаже старого многоквартирного дома в районе, который уже не считался престижным, но еще не скатился в трущобы, догорал закат. Багрянец и золото плавились на стеклах, стекали по карнизам, пока город не погрузился в лиловые сумерки, а затем и в густые синие чернила ночи. В комнате царил полумрак, разгоняемый лишь мягким светом торшера с пожелтевшим абажуром и желтым квадратом из кухни. Эти два островка тепла выхватывали из темноты предметы: потертый диван с продавленными подушками, низкий столик из темного дерева, заваленный книгами и журналами, и фигуру Осаму, свернувшегося на диване калачиком, подобно бездомному коту, который наконец нашел безопасное место. В руках он держал фарфоровую чашку, расписанную синими цветами — из тех, что Ода купил когда-то на блошином рынке за смешные деньги. Чай в чашке остыл давно и безнадежно: на поверхности образовалась морщинистая пленка, а на дне, Дазай знал это, не глядя, заварились и осели чаинки горькой трухой. Он не пил уже, наверное, часа два, просто держал фарфор в ладони. Взгляд его темных, обычно пустых или колючих глаз, сейчас был мягко, почти ласково прикован к страницам потрепанной книги в мягкой обложке. Тот самый детектив, который Ода протянул ему на прошлой неделе со словами: «Это тебе понравится». Книга оказалась жемчужиной. Не тот ширпотреб, что штампуют тысячами, где трупы штабелями ложатся лишь для того, чтобы детектив блеснул дедукцией. Нет. Здесь была атмосфера. Здесь был нуар, густой и тягучий, как сироп. И главное — здесь была правда, та самая неуловимая правда человеческих отношений, которую Ода, как истинный писатель, пусть пока и непризнанный, умел находить и ценить в чужом творчестве. С кухни доносился звук, который Дазай мог слушать бесконечно. Монотонный, ритмичный, успокаивающий скрип перьевой ручки по бумаге. Иногда он прерывался, и тогда Дазай, не поднимая глаз от книги, знал: Ода задумался, смотрит в одну точку, выстраивая в голове следующую фразу. Потом скрип возобновлялся — чуть быстрее, чуть увереннее, словно мысль нашла свое воплощение и теперь торопилась лечь на бумагу. Сакуноске сидел за кухонным столом, заваленном рукописями. Стол был маленьким, рассчитанным на одного, но Ода умудрялся размещать на нем и пишущую машинку, старую, громоздкую, но рабочую, и стопки чистой бумаги, и исписанные блокноты, и чашку с остывшим кофе. Сейчас машинка молчала. Перед ним лежал раскрытый блокнот в плотной коленкоровой обложке цвета выцветшей охры. Тот самый блокнот, который Ода никогда не давал читать Дазаю. «Черновик, — говорил он со своей обычной мягкой улыбкой, в которой, впрочем, чувствовалась стальная непреклонность. — Покажу, когда закончу. Так будет интереснее». Дазай настаивал. Но святое право творца на тайну оказалось непоколебимо — Ода олицетворял мощную плотину. Но, если так рассуждать, он и сам не пустил бы никого в свою голову. Но он знал: в этом блокноте — роман. Роман, который Ода пишет уже третий год, переписывает, правит, шлифует, и в который, кажется, вложил всю свою душу. Перо остановилось. Тишина повисла в квартире такая полная и густая, что Дазай услышал, как за стеной у соседей тикают часы с кукушкой. Он поднял голову от книги. Ода смотрел на него через проем арки, отделяющей кухню от комнаты. В желтоватом свете кухонной лампы его лицо казалось усталым, но глаза были ясными. — Дописал главу? — спросил Дазай, и его голос прозвучал в этой тишине непривычно громко. — Дописал, — Ода кивнул и убрал ручку в жестяную банку, где у него хранились карандаши и прочая канцелярия. Движения его были неторопливыми, обдуманными, что Осаму иногда был уверен, что он и в быту продолжал выверять каждую фразу. — Поздно уже. Провожу тебя. Дазай хотел возразить. Хотел сказать, что этажом выше — это не прогулка до станции, что он не маленький и не боится темноты. Ему уже семнадцать, как никак. Но он промолчал. Возможно, тяжелому уму писателя просто захотелось побыть наедине. Он аккуратно закрыл книгу, заложив страницу пальцем. Как раз будет целый день обдумать, как же кончится детектив. Поднялся с дивана и поставил остывшую чашку на столик. В прихожей было тесно вдвоем. Ночи в октябре становились прохладными, поэтому Осаму накинул легкое черное пальто и сунул ноги в туфли, не завязывая шнурки. Лестничная клетка встретила их запахом сырости, кошачьей мочи и дешевой краски, которой давно уже пора было обновиться. Лампочка на площадке мигала, раздражая глаз. — Хорошая книга, — сказал он Оде, перед тем, как уйти. — Правда, я не дочитал… Ты меня озадачил угадать финал. — Я знал, что тебе понравится, — Ода улыбнулся своей мягкой, уставшей улыбкой. — Спокойной ночи, Осаму. — Доброй ночи, Одасаку. — Дазай попытался улыбнуться в ответ. Улыбка вышла почти искренней. Почти. Поднявшись на верх, Дазай остановился у двери с облупившейся коричневой краской. Он нашарил в кармане ключ, толкнул дверь и шагнул в темноту прихожей. Щелчок замка за спиной отрезал его от мира, где было тепло, безопасно и где скрипело перо по бумаге. Квартира встретила его тяжелым, спертым воздухом, пропахшим застарелым табаком — отец курил дешевые сигареты, лишь изредка брал себе ментоловые, но запах смешивался во что-то тошнотворное. К этому примешивался запах дешевых духов матери, приторно-сладких, которыми она пыталась заглушить обонятельные галлюцинации в виде запахов крови и трупов, но получалось только хуже. И поверх всего — запах напряжения, страха, ненависти, который, казалось, въелся в обои, в старую мебель, в ковер на полу, в сам воздух, которым здесь дышали. Дазай двигался бесшумно, точно кот. Годы жизни в этой семье научили его ступать так, чтобы не привлекать внимания. Он крался в сторону своей комнаты, надеясь проскользнуть незамеченным, зарыться лицом в подушку и додумать во сне концовку детектива. Из комнаты матери доносился звук. Глухой, ритмичный, как метроном. Тук. Пауза. Тук. Тук. Короткая пауза. Тук. Тук. Тук. Он знал этот звук. Слышал его столько раз, сколько себя помнил. Это мать билась головой о стену. Иногда тихо, иногда с рыданиями. Она пыталась то ли выбить из своей головы демонов наркомании, то ли просто заглушить голоса, которые ей, наверное, слышались. Или заглушить крики отца, которые доносились сейчас из кабинета в другом конце квартиры. — …Кретины! Безмозглые идиоты! — голос отца, громкий и яростный, пробивался даже сквозь закрытые двери. — Я же приказал: никаких левых маршрутов! Фура с крупой — это прикрытие, щит! А вы, долбоёбы, попёрлись через гребаный продуктовый склад?! Дазай замер в тени прихожей, возле вешалки с отцовским пальто. Он не хотел слушать. Он хотел заткнуть уши и убежать. Но тело не слушалось. Оно приросло к полу. — Сожгли?! — голос отца взлетел до визгливых нот, прежде чем сорваться в рычащий бас. — Кто сжег? Конкуренты? Мусора? Свои же, суки, чтобы заметать следы?! Ты хоть понимаешь, скотина, сколько это груза?! Полтонны! Полтонны, мать твою! Пауза. Отец слушал оправдания на том конце телефонного провода. Дазай представил, как у отца ходуном ходит кадык, как наливаются кровью глаза, как рука сжимает телефон так, что костяшки белеют. — Найди, — голос отца упал до ледяного, вязкого шепота, который был страшнее любого крика. — Найди тех, кто это сделал. Живо. И чтобы к утру я знал, чьих это рук дело. Если это конкуренты — я сам с ними разберусь. Если это мусора — мы их купим. А если это свои… сам понимаешь, что бывает за такие провалы. Тишина. Короткие гудки. А потом тяжелые шаги отца, которые, казалось, сотрясали пол. Дазай рванул к своей двери. Успел. Ручка дернулась, когда он уже был внутри, прислонившись спиной к холодной филенке. — Осаму. Отец не спрашивал. Он констатировал факт: сын стоит за дверью, и дверь сейчас откроется. Он вошел без приглашения. От него разило виски и злобой. Он оглядел комнату — узкую каморку с одноместной кроватью, письменным столом, заваленным книгами, и шкафом. Взгляд остановился на книге в руках Дазая. — В библиотеке, значит, шляешься, — голос отца сочился сарказмом. — А это что? Детективчик? По нему экзамены сдавать будешь? Дазай промолчал. Бездонно смотрел в глаза отцу, распознавая в них явно не менее двух роксов алкоголя. — Я тебя спрашиваю, — отец шагнул вперед, сокращая расстояние до опасного. — Где ты шляешься допоздна? — В библиотеке, — повторил Дазай. Голос звучал ровно, без эмоций. Механически. — Готовлюсь к выпускным. Учитель посоветовал дополнительную литературу. — Учитель, — отец хмыкнул, криво усмехнувшись. — Знаю я ваших учителей. Смотри у меня, Осаму. — Он ткнул сына тяжелым пальцем в грудь, заставляя отшатнуться. — Чтобы никаких проблем. Чтобы я не слышал, что ты где-то треплешься, болтаешь лишнее, связался с кем не надо. В этой семье и без тебя проблем хватает. Ты здесь для того, чтобы учиться и не отсвечивать. Понял? Дазай кивнул. — Я не слышу. — Понял. — Молодец. — Отец похлопал его по щеке — не больно, но унизительно, от чего сразу захотелось содрать кожу с лица. — Сиди тихо, и всё будет хорошо. А высовываться будешь — сам знаешь, что бывает. Он развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. Из коридора донеслось: — Заткнись там! — это уже матери, в сторону комнаты, откуда все еще доносились глухие удары. — Дай поспать людям! Дазай закрыл дверь. Повернул замок. Прислонился лбом к холодной древесине. В комнате было темно. Он не стал включать свет. Сел на кровать, обхватил голову руками. В висках стучало. Обычно после таких разговоров внутри оставалась только злая, выматывающая пустота. Желание исчезнуть. Раствориться. Не быть. Но сегодня внутри теплился крошечный, упрямый огонек. Воспоминание о скрипе пера и о книге, которую он не дочитал. Если бы не Ода — какая то из попыток уйти в мир иной оказалась бы удачной. А с присутствием Сакуноске они стали происходить все реже и реже, пока не сократились до одного раза в пол года со скуки. Завтра он пойдет в школу. Просто так. Потому что может себе это позволить. Потому что не обязан сидеть в этой клетке двадцать четыре часа в сутки. Утро оказалось серым, но не злым. Небо затянуло облаками, но дождя не было, только влажный, тяжелый воздух, предвещающий, что к вечеру, возможно, распогодится. Дазай вышел из дома пораньше, чтобы успеть забежать в зоомагазин. Дома было тихо и он счёл это хорошим знаком. Магазинчик ютился на первом этаже старого дома по дороге к школе. Тесный, пропахший кормами, опилками и зверушками. Дазай купил пакетик жидкого корма для кошек с тунцом и креветкой. Порча любила именно такие. Школа встретила его привычным гулом. Одноклассники шарахались от него, как от прокаженного, или провожали настороженными взглядами. Дазай плевать на это хотел. Он прошел в класс, плюхнулся за последнюю парту и положил голову на сложенные руки. Уроки текли мимо него серой массой. Учитель истории что-то бубнил про эпоху Мэйдзи, учитель математики чертил на доске какие-то непостижимые формулы. Дазай спал. Иногда просыпался, смотрел в одну точку, потом снова проваливался в дремоту. Его не трогали. Учителя давно махнули на него рукой — лишь бы не мешал. На большой перемене он, лениво растянув слова, подколол соседа по парте за его новую стрижку. А парень этот — тщедушный, в очках с толстыми линзами, покраснел до корней волос, засопел, но ничего не ответил, только уткнулся в телефон. Скучно. Скучно до зубовного скрежета. После уроков он вышел во двор. Школьный двор был пуст — большинство учеников уже разбежались по кружкам или по домам. Только футбольная команда маячила вдалеке на пыльном поле. Дазай направился к дальнему углу забора, там, где старая ива свешивала ветви почти до земли, создавая укромный уголок. Он достал пакетик с кормом, надорвал уголок и негромко позвал: — Порча. Кис-кис-кис. Тишина. Только ветер шелестел листвой ивы. Дазай ждал, не шевелясь. Прошла минута, другая. И вдруг на верху забора, там, где старая краска облупилась, обнажив серую древесину, появилась тень. Порча. Она сидела на заборе, как изваяние, и смотрела на него сверху вниз своими огромными рыжими глазищами. В этом взгляде читалось высокомерие королевы, снисходительность аристократки к простолюдину, легкое любопытство и полное осознание собственной значимости. — Ну чего смотришь? Слезай давай. Порча посидела еще секунду, словно раздумывая, достоин ли он ее общества, потом грациозно, одним текучим, почти невесомым движением спрыгнула вниз. Лапы у нее и правда вытянулись — с первой их встречи, когда она была тощим, дрожащим котенком, которого Дазай нашел в кустах возле школы, она превратилась в настоящую красавицу. Гибкое тело, гордая посадка головы. Модельные лапы, как подумал Дазай. Порча была помесью то ли сиамской, то ли ориентальной кошки с кем-то дворовым, и это сочетание дало удивительный результат. Она подбежала к нему, боднула головой колено, потерлась о ногу, оглушительно мурлыча. Потом нетерпеливо мяукнула, глядя на пакетик в его руке. Дазай присел на корточки, выдавил немного паштета на палец. Порча тут же принялась слизывать, урча как маленький трактор, и покусывая его за подушечки своими острыми зубками. Это было больно, но Дазай терпел. Он гладил её другой рукой по бархатистой спинке, по ушам, которые у нее были чуть крупнее, чем у обычных кошек, и чувствовал, как от этой живой, мурлыкающей, кусачей любви уходит куда-то вся муть, вся тошнотворная атмосфера дома. Порча съела почти весь пакетик, облизнулась, потом, как обычно, без предупреждения тяпнула его за палец уже всерьез, до легкой боли, до капельки крови, выступившей на коже. И, взметнув пушистым хвостом, одним прыжком взлетела обратно на забор. Постояла секунду, глядя на него сверху вниз с выражением «спасибо за еду, холоп, я пошла по своим кошачьим делам», и исчезла в листве ивы. Дазай посмотрел на покусанный палец, на пустой забор, и улыбнулся. Промокнул кровь о черные брюки и направился к Оде. Нужно было вернуть книгу. И заодно рассказать свою версию концовки того детектива — у него появилась теория, что убийцей на самом деле была та самая старая дева, которая все время вязала, но действовала она не одна, а в сговоре с дворецким. Он поднялся на знакомый этаж. Площадка с вечно мигающей лампочкой. Дверь, обитая старым дерматином. Осаму постучал. Привычно, три раза. Коротко-длинный-короткий. Их условный сигнал. Тишина. Странно. Ода всегда открывал. Всегда. Даже если был в туалете или на кухне — кричал: «Сейчас, подожди!» — и через минуту дверь распахивалась. Сейчас не было ни звука. Дазай постучал еще раз, громче. Прислушался, прижавшись ухом к холодной двери. Ничего. Абсолютная, мертвая тишина. Не работал телевизор, ведь Ода иногда включал его фоном, когда писал. Не царапало перо. Не гудел холодильник. Просто вакуум. Пустота. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Липкое, холодное, как змея, выползшая из-под камня. Он толкнул дверь. Она подалась. Не заперто. — Одасаку? — позвал Дазай, переступая порог. Голос прозвучал глухо, словно он говорил в подушку. — Ты дома? Тишина. В прихожей было темно. Дазай нашарил выключатель — щелчок, и тусклая лампочка осветила узкое пространство с вешалкой, обувной полкой и треснувшим зеркалом. Обувь и бежевое пальто Оды были на месте. Пахло сыростью и затхлостью. Этого запаха здесь раньше не было. Раньше пахло табаком, бумагой, кофе и еще чем-то домашним, уютным. Сейчас пахло подвалом или, скорее, заброшенным склепом. Дазай прошел в комнату. Свет из окна, завешенного дешевым тюлем, сочился тусклым светом. Комната выглядела чужой. Словно сюда вошел чужой человек и все здесь переставил, лишив уюта и жизни. Диван стоял на месте, столик на месте, книги на полках, но что то было явно не так. Что то случилось. А потом он увидел. Сначала его мозг отказался воспринимать какую либо поступающую информацию. Выставил защиту. Темный силуэт в проеме двери, ведущей в спальню. Покачивается? Или просто кажется из-за дрожащего света? Может быть, вещи, которые Ода повесил сушить? Или какой-то дурацкий декор? Но потом глаза привыкли, и реальность, злая сука, прорвала защиту. Ода висел на кожаном ремне, привязанном к крюку для люстры. Крюк, наверное, остался от прежних жильцов, ибо Ода никогда не вешал люстру, пользовался торшером. Ремень глубоко ушёл в шею. Голова была неестественно склонена набок, лицо посеревшее, и Дазай не хотел, не мог, не смел его разглядывать. Босые ноги со вздутыми на них венами застыли примерно в метре от пола. Домашние тапочки валялись возле опрокинутой табуретки. Мир схлопнулся. Звуки исчезли. Сначала исчез гул холодильника, который Дазай только сейчас осознал, что не слышал с самого порога. Потом исчез стук собственного сердца. Потом исчез воздух. Осталось только это. И нарастающий в ушах шум, похожий на шум моря, запертого в огромной раковине, или на гул крови, которая вдруг перестала поступать в мозг. Паника пришла ледяной иглой, пронзившей позвоночник от копчика до затылка. Она пришла параличом. Дазай не мог шевельнуться. Стоял посреди комнаты, сжимая в руке книгу, которую принес вернуть, и смотрел. Внутри все оборвалось. Рухнуло в бездонную пропасть. То тепло, которое он носил в себе все эти два года, надежда на то, что есть место, где можно спрятаться, человек, которому можно верить, — всё это рассыпалось в прах, в пепел, в ничто. Рот открылся в беззвучном крике. Челюсть ходила ходуном, но наружу вырвался только хриплый, сдавленный звук — то ли вздох, то ли всхлип. Руки повисли плетьми. Книга упала на пол с глухим стуком. Грудь сдавило так, будто на нее наступил слон и теперь стоял, не сходя. Он не знал, сколько простоял так. Может, секунду. Может, вечность. Записка. Она лежала на полу, прямо под телом. Белый прямоугольник на темном полу. Она притягивала взгляд с какой-то гипнотической силой. Дазай, перебарывая ватное, не слушающееся тело, словно в кошмарном сне, где ноги увязают в болоте, сделал шаг. Потом еще один. Подошел. Наклонился. Пальцы, деревянные, негнущиеся, подняли листок. Бумага была плотной, хорошей, явно из блокнота, в котором Ода писал свой роман. Дазай заставил себя прочесть. «Простите меня. Я так больше не мог. Никто не виноват. Просто устал. Слишком устал. Сакуноске». Слова прыгали, расплывались перед глазами. Какие-то банальные, шаблонные фразы. «Простите». «Не вините никого». «Устал». Так пишут в дешевых мелодрамах. Так не пишут люди, которые три года корпят над романом, переписывая каждую главу по десять раз. Так не пишут люди, у которых есть ради чего жить. И тут, сквозь пелену ужаса, сквозь вой сирены в голове, сквозь парализующий холод, пробилась одна мысль. Острая, как бритва. Холодная, как лезвие хирургического скальпеля. Чужая. Это не его почерк. Дазай знал почерк Оды. Видел его тысячи раз. На полях книг, которые Ода ему давал, — там, где он оставлял пометки карандашом. В списках продуктов, которые Ода иногда просил его купить по пути. В редких записках, которые они оставляли друг другу под дверью. Ода писал округло, мягко, с легким наклоном вправо. Буквы были чуть старомодными, с завитушками, которые выдавали в нем человека, учившегося писать перьевой ручкой. Его почерк был таким же спокойным и обстоятельным, как он сам. Да, несомненно, почерк очень похож на почерк Одасаку, но в записке было написано с сильным нажимом, продавившим бумагу почти насквозь. Буквы прыгали, наклон был другой — не вправо, а влево, заваливающийся. И некоторые символы… Дазай присмотрелся. В том, как был написан иероглиф «цукара», чувствовалась непривычная, чужая рука. Ода всегда выводил его плавно, одним движением. Здесь он была сломана, состояла из двух отдельных штрихов. Сердце, которое, казалось, остановилось навсегда, пропустило удар — и забилось с новой, бешеной силой. Гул в ушах сменился звоном. Дазай смотрел на записку, потом на безмолвное тело друга. И внутри, там, где только что зияло настойчивое неверие, начала закипать черная, вязкая, тяжелая пустота. Такая пустота, какой он никогда в жизни не испытывал. Это не самоубийство. Он знал это так же точно, как знал свое имя. Ода не мог написать эту записку. Ода не мог повеситься. Не сейчас. Не после того, как дописал главу. Не после того, как улыбнулся ему на лестнице. Дазай сжал листок в кулаке. Бумага жалобно хрустнула. Он поднял глаза на тело друга, и впервые за много лет из его глаз потекли злые, бессильные, обжигающие слёзы. Но плакал он недолго. Опустошение высушило слезы быстрее, чем любой ветер.

***

Осаму покинул квартиру не нарушив ни единой линии того скудного порядка, что царил в этом пространстве. Он не стал задерживаться взглядом на вещах, не попытался мысленно попрощаться — в этом не было смысла. С площадки общественного таксофона, воспользовавшись аппаратом, он вызвал полицию. Голос его был ровен, слова кратки и лишены эмоций — он просто сообщил о факте, не вдаваясь в детали, которые могли бы выдать его присутствие. Затем, растворившись в безымянной толпе токийского вокзала, он сел в первый попавшийся состав. Пункт назначения не имел значения. Возвращаться в квартиру семьи, где прошла его жизнь, было не только бессмысленно, но и кощунственно по отношению к самому себе. Оттуда он не мог взять ничего по-настоящему ценного. Все, что имело для него значение, либо уже было утрачено, либо лежало сейчас в старой сумке, переброшенной через плечо. Там, в потертом кожаном чреве, покоились несколько школьных тетрадей и две книги. Одна — та, что он так и не успел дочитать, с загнутыми страницами и карандашными пометками на полях; вторая — служившая гербарием для веточки засушенной лаванды, хранившей в своих блеклых соцветиях память о минувшем лете и встречам, которым не суждено сбыться. Он понимал, что исчезновение — единственный логичный шаг, пусть и эгоистичный. В этом мире ему больше делать нечего. Оды больше нет — нет и смысла. Следствие неминуемо втянет его в свою бюрократическую мясорубку, что станет наихудшим из возможных сценариев. Перспектива вновь разыгрывать роль наивного простака, виртуозно плетя паутину лжи о том, что он ничего не знает и не видел, вызывала лишь ледяную усталость. Отец, судя по всему, давно был осведомлен об их с Сакуноске вечерних встречах в той маленькой квартире. И в этом, самом мрачном из вариантов будущего, он бы непременно задействовал весь свой арсенал изощренных психологических манипуляций, чтобы сломать сына. Сломать то не сломает, но нервы вытреплет. Дазай скорее согласился бы на самую мучительную из смертей, чем вновь переступил порог той квартиры, где каждый угол был пропитан фальшью и отчуждением. В глубине души у него не осталось сомнений: за смертью друга стоял его отец. Но быть уверенным мысленно и предъявить неопровержимые доказательства системе — это две кардинально разные реальности. Донести на отца? Тщетно. Сила его связей и финансов легко обесценит любые обвинения, превратив попытку возмездия в сизифов труд. Оставалось лишь одно — уйти вслед. Да, его начнут искать. Возможно, даже найдут. Но к тому моменту это уже не будет иметь для него значения. Мертвый сын вряд ли сможет чем-то угодить отцовским амбициям. Всю недолгую поездку Осаму провел в состоянии оцепенения, прилипнув взглядом к окну. За стеклом стремительно проносились октябрьские пейзажи — пожухлая трава на насыпях, серые коробки зданий, бесконечные провода. Такие описывались в прозах, которые хранились у Одасаку на полках. Он почти не моргал, наблюдая за этим кинематографом увядания. Лишь когда бинт на левом глазу начал нестерпимо зудеть, он рассеянно стянул его, бросив на сиденье. К сумке с книгами он даже не притронулся — сейчас это было бы осквернением памяти. Конечным пунктом стала Йокогама. Путь занял чуть менее часа, но по внутренним ощущениям миновали годы, если не эпохи. Когда динамик объявил прибытие, Дазай не сразу расслышал голос — настолько глубоко он погрузился в бездонный колодец собственных мыслей. Лишь когда тени покидающих вагон людей, вытянутые косыми лучами заката, начали ритмично бить по глазам, он вышел из ступора. Поднявшись на платформу, он вновь позволил ногам нести себя наугад, туда, куда глядят глаза. Взглянув на экран телефона — пятьдесят процентов заряда — он подумал, что перед финалом можно позволить себе роскошь музыки. Из белых проводных наушников полился джаз — его любимое музыкальное направление. Солнце торопливо кренилось к горизонту, окрашивая город в багряные и пепельные тона. План вырисовывался с волнующей ясностью: добраться пешком до порта, мысленно пожелать этому миру всего, чего он заслуживает, и поставить точку. Покончить с жизнью можно было и в Токио, но Иокогама — портовый город, морские ворота, где стихия воды встречается с индустриальной эстетикой. Здесь даже смерть обретает оттенок эстетства, его всегда тянуло в это место. «Красивая смерть», — эта мысль отозвалась в нем странным, почти болезненным удовлетворением. Он плутал по разным кварталам, иногда останавливая прохожих с вопросом о ближайшем порте. Люди косились на жутковато улыбающегося юношу с бинтами на шее и запястьях, как на нечто омерзительное, но дорогу указывали, стараясь поскорее ретироваться. В конце концов, то ли ведомый слепым случаем, то ли зловещей иронией судьбы, он забрел в заброшенный портовый район, в лабиринт старых доков. Телефон неумолимо разряжался, опускались сумерки. Идеальное место для того, чтобы исчезнуть бесследно. Его тело здесь вряд ли скоро найдут. Ощутив прилив того самого предсмертного куража, Дазай начал прохаживаться по краю обрыва, балансируя между илистой водой в нескольких метрах внизу и ржавым бордюром. В наушниках лилась музыка, и лучшего момента для прощания он не мог и вообразить. Сняв сумку, он аккуратно поставил ее у бордюрного камня — жест почти педантичный. В песне начался его любимый проигрыш, тот самый, от которого по коже всегда бежали мурашки. Еще один шаг — и все закончится. Но вместо тишины небытия его встретил оглушительный грохот и мощнейший поток воздуха со спины, едва не сбросивший его в черную воду. Резко обернувшись, он приготовился испепелить взглядом того, кто посмел осквернить столь великолепный финал. Перед ним разворачивалась настоящая бойня. Стрельба, взрывы, освещающее происходящее, вспышки крови. Осаму, вместо того чтобы воспользоваться хаосом и скрыться или, напротив, шагнуть вниз, просто замер, вынув один наушник. Ему было абсолютно безразлично, убьёт ли его шальная пуля или разорвет осколок. Он смотрел на это представление с холодным, отстраненным любопытством зрителя в театре абсурда. В центре схватки, в миллисекундных вспышках, выделялся рыжеволосый парень. Он сражался с какой-то завораживающей яростью, голыми руками сворачивая шеи врагам и используя все, что попадалось под руку, как оружие, да еще и в кромешной тьме. Это вообще возможно? Насколько он силен, чтобы голыми руками ломать шеи? Но численное преимущество было явно не на его стороне. Осаму, сканируя взглядом поле боя, заметил то, что упустили остальные: конструкцию портового крана, балки которой можно было обрушить, создав завал, который отсечет нападающих. — Эй, рыжий! — крикнул он осипшим от долгого молчания голосом, перекрывая шум пальбы. — Дерни цепь на два часа от себя! Парень, не тратя времени на раздумья, инстинктивно подчинился приказу. Цепь с лязгом лопнула, многотонная балка рухнула вниз, погребая под собой половину нападавших и отсекая остальных. Стало тише. Осаму, удовлетворенно хмыкнув, вновь отвернулся к воде, словно ничего не произошло. — Ты кто такой, мать твою? — раздался за спиной тяжелый голос рыжего, прерываемый сбивчивым дыханием. — Спасибо хоть бы сказал, невежа, — с печальной улыбкой вздохнул Дазай, не оборачиваясь. — Давай, иди своих откачивай. Там, кажется, кому-то помощь нужна. — Я благодарен, — коротко бросил рыжий и рванул к раненным товарищам. Дазай решил, что стоит найти место поспокойнее. Даже здесь, на краю гибели, его настиг криминальный мир. Зато, подумал он, успел сделать хоть одно доброе дело напоследок. Телефон, окончательно исчерпавший заряд, полетел в стоячую воду вместе с наушниками, оставив после себя лишь едва слышный всплеск. Он поднял сумку и уже собирался уйти, как вдруг ледяное лезвие ножа, даже сквозь плотные слои бинтов, коснулось его горла. — Воу, — Осаму картинно поднял руки в примирительном жесте. — Ты кто такой? — голос рыжего теперь звучал не просто грозно, а убийственно серьезно. — Если хочешь убить — убей, — ровно ответил Дазай. — У меня сегодня были другие планы, но, в принципе, исход один. — Чего? — опешил парень, ослабляя хватку. — Ты что, больной? — Вовсе нет. Я, собственно, за этим сюда и пришел. — Он опустил руки и безразлично пожал плечами. — Но ваш маленький апокалипсис мне помешал. Будь добр, загладь вину — черкни по горлу. Лезвие мгновенно исчезло, но парень продолжал сжимать рукоять, готовый к любой неожиданности. Дазай разочарованно, но наконец повернулся к нему лицом и встретился с его глазами. В темноте ужасно плохо видно, но даже так он сумел разглядеть, что один голубой, а другой карий. В них читалась смесь агрессии и растерянности. Он хотел рассмотреть парня получше, как вдруг за спиной всколыхнулось острое чувство опасности. Рефлексы сработали быстрее мысли: Дазай пригнулся и рывком откатился к ближайшей бетонной колонне, разворачиваясь в движении. Перед ним стояли двое: рыжий, уже знакомый ему, и высокий блондин в элегантном костюме, больше похожий на декадента Серебряного века, чем на бандита. — Ого, какое чутье, — с элегантностью в голосе протянул блондин. Осаму напрягся, готовясь к нападению, но не успел произнести и слова — еле видимые тонкие нити моментально примотали его к колонне, лишив любой возможности двинуться. — Ну, ребят, это не круто, — жалобно, почти капризно, протянул Дазай. — Для начала ты нам все расскажешь, — из-за колонны бесшумно вышел беловолосый молодой человек, чья палитра состояла только из черного и белого. Он туже стянул нити, и они впились в тело острой болью. — Как ты здесь оказался? — Я же сказал… — прохрипел Осаму. — Стечение обстоятельств. Пришел умереть, а наткнулся на этого низкорослого экстремала. — Заткни пасть, бомж несчастный, — огрызнулся рыжий. — Тише, тише, — блондин положил руку в перчатке на плечо беловолосому, и хватка нитей ослабла. — Пианист, отпусти парня, ты ему голову отсечёшь. — Он вгляделся в лицо Дазая. — Ты не знал, что это за территория? — Понятия не имею. — Да он же пиздит! — снова вскинулся рыжий, указывая на Дазая ножом. — С какой стати мне вам врать? — Осаму нахмурился, мрачнея с каждой секундой все больше. — Какой детский сад. — Это место огорожено колючей проволокой в три ряда по всему периметру, — ледяным тоном, но с улыбкой произнес блондин, давая понять, что слова Дазая звучат неубедительно. — Я просто обладаю талантом находить лазейки, — Осаму вновь беззаботно пожал плечами, насколько позволяли путы. Кажется это были струны. Трое незнакомцев быстро переглянулись, обменявшись безмолвными сигналами. В следующее мгновение Дазай почувствовал острый укол в шею — шприц вошел в кожу, впрыскивая мощный снотворный коктейль. Сознание погасло почти мгновенно, погружая его в вязкую, беспросветную тьму, такую же глубокую и холодную, как вода у причала.

***

Сознание возвращалось кусками, липкими и рваными, как старые бинты, которыми была обмотана его шея. Первым пришел запах. Так могла бы пахнуть сама смерть, если бы у нее был аромат: железистая сладость старой крови, въевшаяся в деревянный пол, химическая горечь дешевого медицинского спирта, машинное масло и сладковато-приторный трупный душок — кажется, где-то под полом сдохла крыса и разлагалась там уже неделю, разнося по помещению свою гнилую проповедь тления. Вторым пришел звук. Где-то далеко, за стенами, утробно гудел дизель-генератор — этот звук вибрировал в зубах и заползал в череп, как живой. Ближе, в углу, мерно капала вода в ржавую раковину. Каждый удар отдавался в висках пульсирующей болью. Третьим пришло тело. Дазай попытался открыть глаза и понял, что веки словно налиты свинцом. Ресницы слиплись от какой-то липкой дряни, то ли высохшей слизи, то ли еще чего-то. Язык распух и присох к небу, во рту было такое ощущение, будто туда насыпали песка и дали ему там размокнуть. Голова раскалывалась — не так, как после хорошей попойки, а так, как будто кто-то методично вбивал гвоздь в левый висок, поворачивая его каждые несколько секунд. Он лежал на чем-то жестком и вонючем. Армейская койка, застеленная тощим матрасом, который, судя по запаху, видел и не такое — пот, кровь, мочу, предсмертные судороги. Пружины впивались в спину даже сквозь матрас. Дазай приподнялся на локте и его вывернуло на пол желчью. Организм, лишенный еды и залитый лошадиной дозой снотворного, выражал свое решительное «фу» происходящему единственным доступным способом. Горло горело, в носу защипало кислотой. Он сплюнул вязкую слюну и огляделся. Помещение когда-то было подсобкой портового склада. Теперь это походило на оперативную базу людей, которые привыкли смотреть смерти в лицо каждый день и плевать хотели на комфорт. Голые бетонные стены в потеках плесени кое-где затянуты свежим пластиком — явно чтобы перекрыть сквозняки. В углу, помимо проклятого генератора, громоздились ящики из-под оружия, пара канистр с бензином и горы какого-то тряпья. На столе, сколоченном из грубых досок, под жестяным абажуром горела тусклая лампа. Вокруг нее россыпью лежали медицинские инструменты — скальпели, зажимы, какие-то ампулы — и стопка бумаг, забрызганных чем-то бурым. В целом, легко было догадаться, чем именно. Но не это привлекло его внимание. Сумки не было. Внутри все оборвалось. Книга. Единственное, что осталось у Осаму от Оды. Он представил, как чьи то грязные, воняющие порохом и смертью руки касаются страниц, которые перелистывал Ода, как чужие пальцы с заусенцами и, возможно, чужой кровью под ногтями мнут бумагу, на которой оседал табачный дым хороших сигарет единственного друга. Тревога, чуждая его натуре, холодной змеей сжала сердце, подползла к горлу, сдавила его сильнее, чем недавние рвотные спазмы. Еще минуту назад он хотел умереть. Потерять эту книгу… пожалуй, — это было хуже смерти. Это было предательством. Единственное, что осталось от человека, который пытался вытащить его из этой черной дыры и который погиб, потому что Дазай вовремя не обратил должного внимание на отца и его работу. Дверь с лязгом откатилась в сторону, скрежеща ржавыми роликами по направляющим. Вошедшим был тот самый рыжий. Наконец то Дазай смог рассмотреть его должным образом. В черной водолазке, обтягивающей стройное, но жилистое тело, и серых брюках, которые явно стоили больше, чем весь скарб в этой подсобке. Но лицо… лицо выглядело каким то знакомым. Глаза с гетерохромией синего и карего, неестественно яркие на бледном лице — смотрели с холодной, расчетливой бесцеремонностью. — Очухался, самоубийца? — Чуя говорил с той особой интонацией, когда каждое слово должно звучать как пощечина. — Живучий, как таракан. Мы вкатили тебе тройную дозу. Еще немного — и ты бы не очнулся вообще. Дазай молчал, сверля его взглядом. Смысла в словах не было. Он просто пытался собрать информацию, как пазл: охраняемый склад, оборудование, карта с пометками, медицинские инструменты, настороженность, смесь страха и ненависти в их глазах. — Язык проглотил? — Чуя шагнул ближе. — Говори, мразь, кто тебя послал? Эти ублюдки с Северного причала, которых мы вчера кормили рыбам? — Чуя, остынь, — подал голос худощавый мужчина в медицинском халате, вдруг появившийся из проема двери. — Глянь на него. Его вывернуло, он еле сидит. Какой из него посыльный? Он сдохнет, если мы его пальцем тронем. — Слишком спокоен. Слишком чистые руки для бомжа. Такие руки или у врачей, или у тех, кто редко работал физически. Ты мусор? Стукач? Скажи спасибо, что мы тебя не пристрелили сразу на месте. Ты шастал по территории этих тварей. Там кровь еще не высохла. Мы думали, ты из их подмоги. Дазай моргнул. Зачистили склад. Устраняли. Не торговцы — охотники. Это многое объясняло. Их паранойя, их готовность стрелять, их база в этом забытом богом месте. А этот Чуя совсем невоспитанный, — Дазай ведь ему жизнь спас, считай. — Я понятия не имею, где нахожусь, — голос Дазая сел, звучал хрипло, с противными свистами в пересохшем горле. — И мне, если честно, плевать. Где мои вещи? Чуя усмехнулся. Зло, с каким-то мрачным удовлетворением. — Вещи? Ах, вещи. — Он подошел к столу, взял с пола потертую сумку Дазая и швырнул ее на койку. Пустую. Раскрытую. Внутри валялись какие-то тряпки, пустой пузырек из-под таблеток, огрызок карандаша. Книг не было. Ни первой, ни второй. — Обыскали, — пояснил мужчина, стоящий за спиной Чуи. Голос у него был хриплый и такой болезненный. — Книги какие-то старые, бинты. Ни оружия, ни документов. Кто ты? — Моя книга, детектив, — Дазай не повысил голоса. Он вообще говорил очень тихо. Но что-то в его интонации заставило мужчину и Чую напрячься. — Где моя книга. — Книга у меня, — Пианист — тот самый черно-белый молодой человек, словно подкрался, уже стоял рядом с худощавым, а в его осанке чувствовалась опасная грация. За его спиной Осаму увидел еще кого то, какой то лохматый блондин в солнцезащитных очках и сережками в ушах. Первый вытащил из-за пазухи злополучный томик и покрутил его в руках с пренебрежением, от которого у Дазая внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. — Проверили. Бумага, чернила, какие-то пометки на полях. Ни тайников, ни шифровок. Для кого-то это, видимо, сокровище. Для нас — макулатура. Чуя, возьми, она в твоем распоряжении, — тонкими пальцами он передал книгу Чуе. — Но ты не ответил на вопрос, парень. Дазай молчал. Смотрел на книгу. На пальцы Чуи, сжимающие корешок, на котором, возможно, остались отпечатки пальцев Оды. Его друга. Мертвого друга. Которого он не спас. — Дазай, — наконец выдавил он. — Дазай Осаму. — Дазай? —паренек в очках, стоявший все это время позади Пианиста, присвистнул. — Слышал такую фамилию? Я нет. Чуя, может он просто чокнутый? Глянь на его взгляд. Такие либо под кайфом, либо с катушек съехали. Тот худой, мрачный тип с капельницей, молча подошел к койке, бесцеремонно взял руку Дазая, проверил пульс, оттянул веко, посветил фонариком в зрачок. Дазай даже не дернулся. Какая разница. — Контузии нет, — отрывисто сказал он. — Зрачки в норме. Он не под кайфом. Просто… вымотан. Давно не жрал, судя по запаху изо рта и состоянию кожи. Дня два-три. Может, больше. И не спал примерно столько же. Он не опасен. Пока. — Мне насрать, голодный он или нет, — Чуя подошел вплотную, навис над койкой. Ростом он был ниже Дазая, но в нем чувствовалась такая концентрированная злоба, что это с лихвой компенсировало сантиметры. — Ты влез туда, куда не следовало. Мы не богадельня. Мы — «Флаги». Чистим порт от мусора. И на нашей территории чужих не бывает. Остальные — либо корм для рыб, либо информация для полиции. Третьего не дано. Дазай смотрел мимо Чуи, на книгу в его руках. Смотрел на страницы, которые виднелись из-под обложки. Он представил, как эти страницы будут гнить в воде, если он сейчас просто встанет и уйдет или, возможно, умрет. Как слова Оды растворятся в маслянистой жиже порта, как исчезнут последние следы его существования. Его единственного друга. Единственного человека, который увидел в нем что-то, кроме пустоты и таланта к саморазрушению. Разум, отупевший от горя, голода и снотворного, вдруг прорезала ясная, холодная мысль. Он пришел сюда умирать. Смерть все еще манила. Она была здесь, в каждом гнилом углу этого склада, в запахе крови на инструментах, в тусклом свете лампы. Но не так. Не от пули этих людей, не в драке за чужую войну. Он должен был умереть сам. Выбрать момент. А пока… пока он жив. И пока он жив, он должен вернуть книгу. Просто так отсюда не уйти. Эти люди слишком параноидальны, чтобы отпустить свидетеля, пусть даже безобидного. Пристрелят и сбросят в воду — и сказочки конец. Значит, нужно дать им то, что они хотят. Контроль. Возможность наблюдать. Пока он не придумает, как забрать книгу и уйти по-хорошему. Или по-плохому. Что ж, это он уже проходил, не впервой. Взгляд Осаму скользнул по помещению, остановился на следах крови на полу возле стола, он только сейчас заметил темные пятна, въевшиеся в дерево, на напряженных лицах этих людей. Они и близко не казались такими же мертвыми внутри, как и он. Несмотря на такую, как у них, работу, в глазах того же Чуи играла искра. Уголки его губ дрогнули в усмешке. Бледной, болезненной, но насмешливой. — Кто я? — переспросил он, переводя взгляд на Чую. В его глазах, только что бывших двумя бездонными пропастями, зажглись опасные искры. Не жизни, отнюдь, — интереса. — Проблема, которую вам не решить простым уколом. Я пришел в этот славный порт, чтобы встретить смерть. Выбрал неудачное место, как выяснилось. А вы, со своим дурацким героизмом и манией контроля, подарили мне еще один день этой восхитительно-дерьмовой жизни. — Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину подсобки, как камень в стоячую воду. — И знаете, что самое забавное? Вы не убьете меня. Если бы хотели, пристрелили бы там, на той заброшке. Но вы притащили сюда, обыскали, накачали химией. Значит, во мне есть что-то, что вам нужно. Или вы просто слишком любопытны, чтобы убивать сразу. Чуя дернулся, как от пощечины. — Ты что, самый смелый? — прошипел он, сжимая кулак. — Да я тебя сейчас… — Чуя, — голос Пианиста прозвучал, как сквозняк из могилы. — Он прав. Мы не убьем его. Пока. Чуя замер. Обернулся на троицу в дверях. Пианист стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Дазая с каким-то мрачным интересом. — Он видел базу, — продолжил Пианист. — Знает примерное расположение. Если он уйдет и кому-то расскажет — нам придется сворачиваться. Если мы его убьем — надо прятать труп, а менты и так рыщут по порту после вчерашней зачистки. Труп могут найти. Вариант с рыбами сейчас не пройдет — вода слишком мутная, трупы всплывают быстро. — Он говорил об этом так, будто обсуждал погоду. — Оставляем здесь. Под присмотром. Работает — живет. Попытается сбежать — тогда и решим. — Согласен, — кивнул худощавый. — Пока он ослаблен. Не сбежит. А рабочая сила нам не помешает. Тот склад еще перебирать надо, товар чистить, пока конкуренты не набежали. Чуя скрипнул зубами. Видно было, как ему хочется врезать Дазаю, просто так, для профилактики, но он сдерживался. — Ладно, — выдохнул он, с ненавистью глядя на пленника. — Живешь пока. В подсобке. Выйдешь за периметр — пристрелим без разговоров. Будешь косо смотреть — пристрелим. Не выполнишь приказ — я лично сверну тебе шею. Работать будешь наравне со всеми. Таскать, чистить, мыть. Док проверит, на что ты годен. — А книга? — Дазай даже не пошевелился. Смотрел на Чую в упор. — Моя книга. Верни. Чуя усмехнулся. Зло, с каким-то мрачным торжеством. — А книга побудет у меня, — Чуя сунул томик себе за пазуху. — Залог. Будешь хорошо себя вести, не дергаться, работать — может, и верну. Когда докажешь, что ты не мусор и не стукач. А пока… — увидь его улыбку другой человек, он бы уверовал во всех возможных богов. — Добро пожаловать во «Флаги». Пианист усмехнулся и ушел. За ним потянулись остальные. Чуя гордо удалился за Пианистом. Док укатил капельницу в противоположную сторону. Альбатрос, уходя, обернулся, подмигнул и бросил: — Держись, псих. Чуя не так страшен, как кажется. Просто у него яйца болят с утра. Бывает. Дверь с лязгом закрылась, оставив Дазая одного в полумраке подсобки, с пустой сумкой на коленях и сосущей пустотой в груди. Книга у этого рыжего дьявола. Единственное, что у него осталось. Он сидел неподвижно, слушая, как гудит генератор, как капает вода в ржавую раковину, как где-то за стеной скребутся крысы. Пахло гнилью, кровью и смертью, которая так нагло игнорировала Осаму. Он не знал, сколько просидел так — минуту, час. Но когда дверь снова открылась и вошел Док с консервой чего то съестного и каким-то инструментом в руках, сказав: «Проверю, нет ли заразы. И поешь, а то подохнешь тут — вонять начнешь», Дазай лишь чуть-чуть насторожился. Этот человек не производил какого то опасного впечатления, несмотря на жуткий вид. — Тебя правда зовут Дазай? — спросил Док, методично осматривая его, заставляя раздеваться, не обращая внимания на бинты. — Правда. — И ты правда хотел сдохнуть? Дазай промолчал. Док хмыкнул. — Хреново выглядишь для самоубийцы. Обычно они либо давно в могиле, либо истеричные. Ладно, — он закончил осмотр, бросил Дазаю обратно рубашку. — Жить будешь. Если не дурак. Книга у Чуи, да. Он ее не выкинет. Он вообще ничего просто так не выкидывает. Так что есть шанс. Работай, не дергайся, и, может, через месяц получишь свою макулатуру обратно, если Альбатрос случайно не подожжет её. — Месяц, — эхом повторил Дазай. — А ты думал, неделя? — Док усмехнулся. — Мы тут не в игрушки играем. И ты теперь на нашей стороне. Хочешь ты того или нет. Он ушел, оставив дверь приоткрытой. Сквозь щель тянуло сквозняком, слышались голоса — Альбатрос что-то рассказывал, смеялся, Пианист ему отвечал. Жизнь. Странная, жестокая, но жизнь. Дазай медленно, с трудом поднялся с койки. Ноги дрожали, голова кружилась. Он подошел к столу, оперся о край. Взял пустую сумку, прижал к груди. Внутри валялся огрызок карандаша. Ода рисовал им когда-то забавные карикатуры на полях своих рукописей. Дазай закрыл глаза. Чужие люди. Чужая жизнь. Но книга была здесь. И пока она здесь, он останется. А там… там видно будет. Где-то за стеной зазвенел смех Альбатроса, и вдруг в этот смех вплелся другой голос — раздраженный, рычащий. Чуя, рыжий дьявол. Они уже ругались. О чем-то бытовом, мелочном. Альбатрос что-то стащил со стола, Чуя психовал. Дазай невольно прислушался. Голоса звучали почти… обычно. Так могла бы звучать любая компания, любая группа людей, если бы за стеной не лежали на столе инструменты со следами крови, а на полу не темнели пятна, которые уже не отмыть. Он усмехнулся своим мыслям и медленно, держась за стены, побрел обратно к койке. Лег, свернулся калачиком, прижимая к груди пустую сумку, в которой еще, казалось, сохранился слабый запах табака Оды. Генератор гудел. Крысы скреблись. Вода капала. Где-то за стеной Чуя Накахара орал на Альбатроса, требуя вернуть украденные сигареты. Дазай закрыл глаза. Впервые за много дней он заснул не в попытке забыться, а просто потому, что организм сдался. И во сне ему не снилось ничего. Абсолютная, блаженная пустота. Без снов, без боли, без Оды. Только гул генератора, капающая вода и далекий голос рыжего дьявола, который, кажется, теперь стал частью его вынужденной, временной, никчемной жизни.