Ночной гость

      Прижимаю к себе одеяло, пряча под него ноги в шерстяных носках и продолжаю водить карандашом по листу бумаги, обводя в круг имена девушек. Вскипевшие от парудневной температуры мозги работают категорически плохо, будто их расплавили, выдавили всю информацию, касающуюся дела, и залили обратно. Некоторые детали я не помню, некоторые даже не знаю, поэтому анализировать что-то не получается, и я возвращаюсь в самое начало.       Первая жертва – Соня Ершова – повешена на мосту с использованием ленты, которую купили в магазине ритуальных услуг, вторая была подвешена за ноги на этой же ленте и утоплена в гребанном болоте, третья найдена в улье, вся облепленная пчелами. Что могло объединять всех этих несчастных девушек, почему маньяк выбрал именно их? Рыжие волосы? Среди занятий или кругов общения не замечены особые взаимосвязи или схожести, поэтому самое логичное предположение – это цвет волос. Факт существования маньяка, который вертелся в голове с самого начала, подтверждался каждым новым трупом и никем не умалчивался даже на работе. Хотя там я не была уже сутки, и меня жутко волнует, что же там без меня происходит.       Вчера и позавчера я валялась с температурой, глотала таблетки каждые несколько часов, потому что столбик термометра никак не хотел опускаться ниже тридцати восьми градусов. Я укутывалась в одеяло, часами лежала на кровати, смотрела телевизор, пила литры горячего чая с килограммами липового мёда в надежде хоть как-то сбить паршивую температуру и вычеркнуть озноб из своей жизни. Получалось из рук вон плохо. Как только становилось жарко и появлялись хоть намеки на облегчение симптомов простуды, я вбухивала еще чашку кипятка с заваркой, садилась в кокон из одеяла и пледа в придачу, и ждала. Чуда не происходило, и вскоре все капельки едва проступившего пота становились жутко холодными и по телу снова начинали бегать морозные мурашки. Под конец дня я готова была биться головой об стену, только бы снизить температуру, сбросить столбик термометра ниже, снять с себя одеяло и прекратить умирать.       Вдобавок к моей личной войне с собственным организмом добавилось першение в горле, от которого не спасало вообще ничего, кроме постоянного истошного кашля. Так и проходили мои дни сурка – гора всего вязаного и начесанного мехом, завернутая в одеяло с гнездом на голове передвигалась между кухней, туалетом и комнатой по кругу в час. Периодически я засыпала под говор людей с экрана телевизора и корячилась от боли в груди и животе после постоянного кашля. Окончательно задолбавшись болеть к вечеру вчерашнего дня, я выпила кучу таблеток и завалилась спать со включённым по всей квартире светом и работающим телевизором. Если честно, мне было необъяснимо жутковато, хотя обычно страха спать без света в квартире не наблюдалось. Разумеется, небольшой ночник все же работал каждую ночь, ибо с моей аккуратностью можно было легко напороться на стул или дверной косяк, больно удариться и остаться с фингалом. Но никогда не наблюдалось беспричинного и тупого страха просто заснуть. Следовало предположить, что я попросту насмотрелась и начиталась всякой жути в процессе расследования, которая плотно засела в голове и теперь выливалась вот в такие непривычные страхи. Кстати, сумка с табельным оружием лежала возле дивана на расстоянии вытянутой руки. Это можно расценивать как излишнюю паранойю, как заморочки или «приветы» съезжавшего с катушек ума?       Как ни странно, на сегодняшнее утро мне стало значительно лучше. Челюсть больше не стучала от холода, градусник показывал температуру чуть выше нормальной, но лишь на пол градуса. Было даже желание пойти на работу, отрубленное визитом Вани с самого утра. Сколько бы я не ругалась и не злилась на него, он уговорил меня посидеть дома еще хотя бы день, чтобы точно прийти в себя и больше не пугать начальство. За три минуты разложив последние новости, Злобин уехал, пожелав мне выздоравливать, на что получил лишь обиженное молчание. После его отъезда я почувствовала жуткое желание отскрести от себя все следы и намеки на недавнее недомогание, а затем сесть и нормально переварить новые сведения, привязать их к уже известному и сделать свои версии. Вряд ли они будут актуальны к завтрашнему дню, но вдруг мне удастся найти что-то интересное и по-настоящему значимое.       Выкидываю в сторону бумажку с именами, доставая новую. Посередине большими буквами вывожу слова «секта», которая теперь кажется причастной к убийствам. По последним данным, в банке мёда, полученной Диной у Островского, найден опиум, точно такой же, как в соске старшей дочери Ершовой. Лично мне эта связь кажется дурацким совпадением, ибо если бы секта убивала, в городе давно бы ходили как минимум слухи, а здесь репутация была идеальная. Хорошо, мед и опиум – подтвержденный научной экспертизой факт, но возникает ряд логичных вопросов. Рассмотрим с самого начала. Первоначально кто-то крадёт детей семьи Ершовых, требуя выкуп. Убитый горем глава семейства обращается к Островскому и берет деньги у них. Зачем секте давать деньги, если они сами украли детей? Получается полный бред. На всякий случай, я все же написала про наркотики и Ершовых, проведя стрелки от слова посередине, а затем добавила еще одну жертву, найденную в улье. Кажется, ее звали Дуня. Кроме того, интеллигенция слегка подпортила себе имидж, когда закрыла в подвале парня, который был, по их словам, наркоманом. Тогда для чего они изолировали его, если раздавали особенный мед всем посетителям? Естественно, нужно было найти еще образцы, чтобы проанализировать и их. Но все это кажется мне притянутым и гиперболизированным, больше раздутом на фоне ревности и собственнического характера Вани, притащившего это в отдел и занесшего подозрения к секте. Он, конечно, никогда не услышит подобного, по крайней мере от меня, продолжая свято верить в свои убеждения точно так же, как я в связанность аварии и убийства Ершовой. Она ведь также была рыжая, быть может, за ней и тянулись похитители, желая элементарно разрушить ее жизнь, чтобы добраться до нее проще?       Немаловажную деталь обнаружила Райкина на пальце выжившей жертвы маньяка – обручальное кольцо. Они уже сняли с него отпечатки и сделали необходимые процедуры, но все равно оно не дает мне покоя. Может быть, я просто неровно и неспокойно отношусь к этому в принципе, в частности, из-за женатого коллеги. Наличие такового позволяет подумать об отклонении или травмирующем опыте маньяка как человека. Он может надевать кольцо специально, потому что представляет их своими невестами или жёнами, а затем убивает, так как та любовь либо была безответной, либо разрушилась из-за предательства. Смею предположить о рыжем цвете волос девушки, ставшей так называемым «нулевым пациентом». История кажется знакомой, перемытой во всех телесериалах, книгах и так далее. Только вопрос кто именно не смог справиться с грузом и решил убивать? Здесь мои рассуждения сталкиваются мо стеной неведения, ибо, Злобин ничего не рассказал мне о подозреваемых по этому делу, умолчав самое важное, и ушёл, хлопнув дверью. Как же меня раздражает его манера не договаривать до конца. Что банально объяснить, где пропадал несколько часов в кромешной ночи, что нормально высказать свои чувства на счёт меня. Как будто ему нравится сохранять часть в секрете и казаться более закрытым и загадочным. Естественно, все это сильно отвлекло от темы расследования. Лист оказывается зачирканным вдоль и поперек, в нем становится сложно что-то понять и различить. Главное в голове был наведен относительный порядок.       Возникающие чувства потихоньку начинают меня бесит, и чтобы не сорваться на очередные слезы до покраснения и без того красных глаз, я тянусь рукой к телевизионному пульту, откладывая в сторону исписанные листочки. Экран зажигается, издавая характерный звук, и я разваливаюсь на кровати, уперевшись спиной в стену. В висках снова начинает стучать, дыхание перехватывает от неожиданности и большого количества вдохнутого воздуха, горло и нос пережимает, словно их обматывают тугим тросом и начинают тянуть их всех сил. Закатываюсь кашлем как заядлый курильщик, сгибаясь пополам и держась за живот. От страшных звуков попыток вытащить склизкую мокроту из лёгких, кажется, сотрясаются стены не только моей, но и соседский квартир. Еще немного, и они начнут дружелюбно желать мне выздоровления, чтобы прекратить трехдневный концерт горла. Господи, дай Бог не откинутся в этих четырёх стенах в одиночестве.       За окном уже темнеет, а это значит, что я снова пролежала и проспала пол дня, не сделав ничего полезного. Говорят, что нужно уметь отдыхать без чувства вины и не корить себя за тупое лежание. Последние дни приучили меня носится по городу с пропеллером в одном месте и искать то, непонятно что. Я искренне пытаюсь вслушаться в очередной выпуск новостей, узнать о происходящем в городе помимо бесконечных зверств и ужаса, который никак не поддаётся распутыванию. В голову снова приходит выжившая девушка, на данный момент находящаяся в больнице. Насколько мне известно, она была найдена машинистом на железнодорожных путях, причем тут едва её не сбил. Как и почему она оказалась там? Маньяк рассчитывал, что её собьют или сам хотел бросить под поезд? Полная чушь, это же не просто случайный убийца, желающий подстроить самоубийство. Тогда почему он вообще оставил девушку в живых? Ни за что не поверю, что ей удалось сбежать или случайно вырваться из лап преступника, да еще и захватив кольцо с его отпечатками. Есть ощущение, что он оставил ее специально, и она должна была сделать важное дело, сыгравшее бы ему на руку. – Это были все новости к этому часу, мы следим за дальнейшим развитием событий. Следующий выпуск смотрите завтра, – отчеканивает ведущий заученную до каждой буковки и логического ударения фразу, которую можно услышать несколько раз на дню. Честно, я практически не запомнила ни одной новости, так красочно и подробно рассказанных в выпуске. Моя голова забита совершенно другим, а точнее другой – кашей из своих собственных мыслей и попыток понять, как расследовать дело о происходящих в городе убийствах. Каждая интересная и имеющая шанс на существование версия или предположение с грохотом ударяется о железный занавес и рикошетом улетает в совершенно другую часть моего разума, теряя значение и всякий смысл.       Дошлёпав до кухни, наливаю и отпиваю горячий чай, обжигающий сначала язык, а затем горло и уже дерущий пищевод своей температурой. Со звоном помешиваю жидкость в кружке, надеясь на то, что так остынет быстрее. Образуется мощная воронка, поднимающая к самому верху все размякшие чайные листочки, которые теперь вьются вокруг ложки по четкой траектории. Помню, как в детстве, если в свеженалитом чае всплывала хоть маленькая чаинка, я готова была описаться от радости. Родители всегда говорили, что это вечная примета богатства, особенно если выловить несчастный обрывок чайного листа и положить в карман. Наверное, мама уставала отстирывать прилипшие к ткани коричневые ошметки заварки. А вот деньги и в самом деле появлялись – не сразу, понемногу, однако на существование хватало с головой.       В прихожей раздаётся настойчивый стук в дверь, и я невольно поджимаюсь. Часы показывают около половины десятого вечера, за окном уже царит кромешная темнота, не уменьшающаяся даже под влиянием уличного фонаря. Тем более, я никого не жду и даже не могу прикинуть, кто пожаловал в мою скромную квартиру в такой час. Злобин уже был у меня утром, поэтому повторного его пришествия не ожидалось. Все-таки вспоминаю, что я как никак работаю в полиции города, и если кому уж и открывать двери незнакомцам по ночам, то только мне. Опускаю шерстяные носки на пол, потихоньку передвигаясь в сторону прихожей, а затем и входной двери. Дурацкая привычка красться на цыпочках, чтобы в случае чего успеть притвориться отсутствующей, работает и сейчас. Однако, толку от нее не больше, чем парочку козла молока, ибо глазок отсутствует, а иначе, как криком, узнать ночного гостя не получится. – Кто? – спрашиваю я достаточно громко, чтобы можно было услышать по ту сторону двери, в подъезде. – Это я, Свет, – раздаётся знакомый мужской голос, и я тянусь к ключу в замочной скважине, проворачивая его два раза. Перед тем, как открыть дверь, набираю полные лёгкие воздуха и медленно их опустошаю, параллельно заглянув краем глаза в большое зеркало на стене. Толкаю дверь плечом, и выглядываю в подъезд. – Привет.       Оглядываю Ваню с ног до головы. Его вид оставляет желать лучшего, ссадины на лице все еще не затянулись до конца, а выражение лица такое, будто в городе снова кто-то умер. Не дай Бог, конечно. Меньше всего мне хотелось опять осматривать место преступления, сглатывать подступающий к горлу ком и прогонять морозящий до кончиков пальцев страх, чтобы не получить косые взгляды от более опытных коллег, привыкших ко всякой жести. Конечно, я рвалась на работу утром, но в лес или еще куда-нибудь ехать не хотелось. – Ну привет, – отхожу в сторону и пропускаю внутрь позднего гостя. Пока Ваня стягивает с себя тёмное пальто и красный шарф, без которых уже трудно его представить, я запираю дверь и облокачиваюсь спиной о стену, выжидая объяснений.       Как можно заметить, в моей квартире он бывает чуть ли не чаще, чем у себя дома, поэтому знает куда, что и каким образом класть, куда идти и как включать свет. В очередной раз он аккуратно вешает пальто на крючок, туго прикрученный к стене, и убирает шарф на полку сверху, предварительно сложив его вдвое. Наблюдаю за действиями с тягучим нетерпением, хотя уже имею догадки на счёт его прихода. Как минимум, могу утверждать, что Ваня приехал не для того, чтобы увезти меня в очередное богом забытое место, где нас уже дожидается оперативная группа. От этой мысли становится чуточку легче. Сердце почему-то колотиться намного сильнее, чем обычно, как будто должно произойти либо радостное событие, либо грустное, но не привычное. – От меня Дина ушла, – он поворачивается ко мне, бессильно опустив руки. Сжимаю челюсти как можно сильнее, чтобы сдержать порыв и вертящееся на языке слово «снова».       У меня не хватит пальцев на руках и ногах, чтобы посчитать, сколько именно раз он приходил ко мне с этой фразой, выговаривался мне, получал посильную поддержку, выпивал не меньше трех чашек чая, перед этим нахрюкавшись в отделении. Иногда мне хочется со всей силы влепить ему смачного леща или приложиться по голове, потому что это уже становится невыносимым. Когда-нибудь мне хватит сил выгнать его за порог, если он посмеет снова воспользоваться моим отношением к нему и прийти в тысячный раз. Но когда именно я буду готова это сделать, я не знаю, и не могу даже предположить. – Это грустно, – вздыхаю я, огибаю его и направляюсь на кухню. Едва коснувшись чайника тыльной стороной ладони, я убеждаюсь, что он еще не успел остыть и достаю картонную коробку с пакетиками чая. Бросаю один в кружку, которую пару секунд назад взяла с сушилки для посуды, и заливаю туда щедрую порцию горячей воды. До носа доносится запах ромашки, и я непроизвольно шмыгаю.       Гораздо более грустным кажется то, что я становлюсь абсолютно бесхарактерной чушью после того, как в поле зрения появляется Злобин, не говоря уже о том, что происходит, когда он вот так приходит среди ночи. Как признаться себе, что я не могу выгнать его не только потому, что мы с ним знакомы с последнего курса университета, не потому что мы коллеги, и даже не потому, что мы хорошо общаемся или мне его жаль, нет. Все это вторичные признаки, вытекающие из самого главного – он мне глубоко не безразличен. Каждый раз, когда эта мысль подсвечивается чуть ярче остальных, кишащих в моей голове круглосуточно, что-то внутри начинает неприятно покалывать, живот скручивает, а голова перестаёт работать, кажется, совсем. Честно, я до сих пор удивляюсь, как мне удаётся хоть как-то выполнять свои служебные обязанности, когда весь день под носом снуёт он. Наверное, страх не реализовать себя как специалиста и оказаться в глазах начальства посмешищем все же сильнее заморочек. Пусть даже и таких личных.       Сзади раздаются неспешные, спокойные и размеренные шаги, периодически вызывающие поскрипывание стареньких половиц. Дома в Курортном не такие уж и новые, а те, в которых выдают служебные квартиры, и подавно. Скрипучие деревянные полы, пережившие парочку потопов и перекрытие слоем линолеума, деревянные оконные рамы, пропускающие холодный воздух с улицы и свистящие при сильном ветре. В целом все не так уж плохо – окна можно заклеить условной ватой и скотчем, полы поменять или просто не наступать на износившиеся половицы. Будь в моём доме мужчина, не пришлось бы закрывать глаза на явно требующие ремонта вещи, но пока его нет, и им здесь даже не пахнет. Только один бегает туда-сюда, не в силах определиться, что ему нужно от этой жизни. А я все жду, сама не зная, чего именно.       Беру в руки чашку и поворачиваюсь к столу, за которым уже устроился Ваня, и ставлю её перед ним, стараясь избежать прямого взгляда на меня снизу вверх. Если я сейчас увижу эти глаза, в которых двумя маленькими искорками будет отражаться свет от кухонной люстры, я не смогу сделать ничего адекватного, потому что мне просто снесёт крышу, которая и без этого уже подтекает. – Ты даже не сказала «опять», – знал бы ты, Злобин, каких усилий мне это стоило. – А смысл что-то говорить, Вань. Я уже знаю, что от меня требуется, когда ты приходишь с этой фразой, поэтому просто делаю, – выдвигаю ногой стул, задвинутый под стол, и плюхаюсь в него, упираясь в спинку. Чай, который я так усердно размешивала, наконец остыл и достиг нужной температуры. – Ты же все равно переночуешь у меня, выговоришься, утром мы поедем на работу, а вечером ты побежишь её искать и возвращать. – Да я даже не знаю, стоит ли пытаться снова с ней помириться, – он отводит взгляд, впечатывая его в стол. – Ну это уже невыносимо, она каждый раз обижается на то, что я поздно прихожу, хотя это все работа. Ей не нравится, что мы редко куда-то ходим, а я говорю ей сидеть дома, просто потому что в городе регулярно что-то случается, и я не желаю ей ничего плохого. Я просто волнуюсь.       Монолог на заезженную тему отскакивает как от зубов, будто заранее составлен, прописан, вычитан и заучен до каждой, даже еле заметной интонации и маленькой паузы. Не знаю почему, сейчас меня просто корежит от каждого слова, сказанного им. Может быть, у меня начала просыпаться совесть, за то, что привязываюсь к женатому мужчине и не отталкиваю его с порога. Я склонна считать, что эмоциональная близость еще хуже, чем банальная измена. Наверное, поэтому меня и выворачивает. Или это такие особенные дохлые бабочки?       Ваня смотрит на меня в ожидании ответа. Одного его взгляда хватает для того, чтобы заставить меня в некоем чувстве стыда отвести глаза, сжать челюсти и всеми силами делать вид, что я совсем не волнуюсь, не переживаю, не стесняюсь и вообще ничего не чувствую. Пожимаю плечами и развожу руками, не имея в голове слов поддержки. Мозг какой-то варёный, словно из него вытащили все извилины и внутреннее содержимое, напихав туда ваты под завязку. – Видимо у вас любовь такая. Странная, – дергаю бровью, и набравшись решимости, все-таки отрываю глаза от удивительно интересного узора кухонной скатерти. Злобин, находящийся напротив, смотрит на меня с ноткой укора в выражении лица, поэтому я спешу исправиться. – Хорошо, особенная. – Вот именно, – он наконец отпивает чай, налитый уже несколько минут назад. Края чашки покрылись влагой от не прекращавшегося испарения, и по стенке вниз побежала небольшая капелька. Провожаю ее до самого дна, где она скрывается за его изгибом и все же падает на скатерть с глухим звуком. – А мне хочется простой, человеческой, без заморочек. Понимаешь? – Понимаю, – положительно киваю головой, издеваясь над ручкой своей кружки. Мои пальцы то пытаются сжать ее до такой степени, чтобы она раскололась, то старательно отковыривают ее от места прикрепления к цилиндру. В итоге страдает кончик ногтя, который неприятно хрустит и отламывается. – Только не понимаю, зачем ты говоришь все это мне.       Ответа не следует. Ваня замолкает и опускает глаза, как будто обдумывая важное решение. В кухне повисает идеальная тишина, прерывающаяся лишь включённым телевизором. Там бубнят что-то про политические нововведения – вещь, которая меня никогда не интересовала. Ежусь не от кипящего в воздухе напряжения, а потому что терпеть не могу политику. В попытке улучшить ситуацию сломанного ногтя, ковыряю его другим, здоровым и целым. Хотя бы убрать острые уголки и сгладить это недоразумение. – Свет, – Злобин поднимает на меня сощуренные глаза. Его ладонь, свернутая в кулак, подпирает подбородок. От его серьёзности мне становится немного не по себе. Именно сейчас я не могу предсказать что у него в голове, что вылетит из его рта сейчас, и что он будет делать потом. По спине проходит холодок, но я стараюсь держать лицо. – А вот если я уйду от Дины насовсем, у нас может что-то получится?       Кажется, у меня непроизвольно расслабились челюстные мышцы и рот широко открылся. Вдох, которых я делала секунду назад, застрял где-то на подходе к лёгким и не хотел продвигаться дальше. Закашливаюсь, едва не задохнувшись и стараюсь быстро прийти в себя. Мне точно не послышалось? Не нахожу ничего лучше, как снова пытаться казаться безразличной и ровно дышащей. – Вань, ты пил на работе, да? Снова принёс в отдел и грустил вместе с Живым и Варей. – Это сейчас не важно. Я спросил у тебя конкретный вопрос, дай мне пожалуйста нормальный ответ, – смотрю на него с немым укором. Кто задает такие вопросы на нетрезвый разум? С другой стороны, говорят, что пьяными люди делают то, чего не могут сделать в обычном состоянии, потому что боятся или стесняются. И почему у меня дома нет чего-нибудь крепкого? Сейчас бы с удовольствием накатила и поговорила. Только утром, скорее всего, я бы об этом пожалела. – Хорошо, если тебе так важно, то я как стеклышко.       Черт, и даже ведь не отмажешься. Сейчас я могла наплести что угодно, а утром сказать, что ничего не было. Мне уже не раз приходилось говорить об их отношениях, пытаться сказать и объяснить, какие действия и шаги навстречу должен сделать сам Злобин, и он их даже делал. Однако эффект рассыпался уже через несколько дней, и все повторялось по кругу. Никогда не затрагивалась тема уйти насовсем, разойтись, разбежаться, развестись, и найти другого человека – спутника жизни. А тут еще и такое, прямое, бьющее по лбу и под дых. Бегаю глазами по узору на клеенчатой скатерти, вспоминая какие вообще слова можно говорить и каким образом это делают люди. – Это сложный вопрос, на него нельзя ответить с ходу, – поджимаю губы и приставляю в ним указательный палец, слегка постукивая. Тщательно делаю вид, что никогда в жизни не задумывалась и даже на порог не подпускала мысли, что когда-нибудь Злобину наконец надоест постоянно выяснять отношения с женой, и он останется со мной. Вот только есть проблема: в моей бурной фантазии это все выглядело гораздо иначе, и казалось больше фантастикой, чем реальной возможностью. А сейчас, столкнувшись с относительно долгожданной ситуацией, я сижу как полная дура и не могу собраться в кучу. – Мне казалось это не трудно. Как будто бы ты всегда принимаешь меня таким, какой я есть. Даже вон, среди ночи дверь открываешь и не посылаешь никуда далеко и надолго, – мы одновременно усмехаемся, потому что замени одного из нас на другого человека, одному было бы некуда идти, а другой спал бы себе спокойно после вечернего чаепития. Не складывалось бы вот такого. – Знаешь, я даже посмею предположить, что я тебе нравлюсь.       Желание и готовность провалится сквозь землю прямо со стулом, на котором и так уже еле сижу поднимается до максимального уровня. Кто же знал, что сказанное Боковым тогда, в машине, окажется таким действенным. Шумно выдыхаю весь оставшийся воздух и закрываю лицо руками, опираясь локтями на стол. А мне то что делать в такой ситуации? Говорить правду о трясущихся коленках, ватной голове и крутящем ощущением во всём теле или продолжать играть подругу?       До ушей доносится шорох одежды, треск табуретки и скрип половиц, затем пара шагов и снова шорох одежды, по большей части брюк. Все это – Ваня, решившийся встать со своего места и подойти ко мне, скрючившейся в позе отчаянного знака вопроса. Большие ладони ложатся на мои колени, не прикрытые подолом халата, сползшего с ног по сторонам. Чувствую на себе изучающий взгляд, и решаюсь наконец опустить затвор из собственных рук. В конце концов, рано или поздно этот разговор настал бы.       Злобин снова смотрит на меня снизу вверх, слегка приподняв уголки губ. Его теплые ладони накрывают мои и крепко сжимают их. Мгновенно теряюсь в раздумьях о дальнейших действиях. Закусываю собственную щеку изнутри, пытаясь разобраться в себе и своих чувствах. – Вань, это неправильно, – стараюсь вытащить хоть одну руку из капкана, но получается очень плохо – он лишь сильнее сжимает их, не желая отпускать. – Ты все еще женат. – Если ты сейчас скажешь да, то я разведусь с Диной, я тебе клянусь.       Его последняя фраза, несмотря на её смысл, вызывает во мне какой-то дикий гнев. Он готов разбежаться с ней, если я так захочу, не об этом ли я мечтала? Трудно сказать. Однако меня раздражает и выводить из себя перекладывание ответственности в этой фразе. Оно настолько задевает меня, что сейчас я полностью уверена и готова ударить его по лицу. Ладонь так и чешется вырваться из капкана крепких мужских рук и с размаху приложится по щеке, оставив на ней красный отпечаток. Но я так не делаю. Возможно, я боюсь его обидеть, не знаю, как он отреагирует или банально испытываю жалость. Не могу четко объяснить почему, просто интуиция подсказывает, что лучше так не делать, поэтому стоит высказать свое недовольство. – Вот только не надо вешать на меня ответственность за твою личную жизнь, хорошо? – у меня почти получилось сказать жестко и уверенно, если бы голос предательски не дрогнул на слове «хорошо». Комок в горле, стоявший с самого начала разговора, решил провалиться внутрь именно в этот момент, вызвав слезы и хрипотцу. Наблюдать за Злобиным в этот момент было интересно. Считав мой повышенный тон, на его лице на миг промелькнула нотка возмущения, взгляд на секунду похолодел, затем также быстро сменившись обратно. Все это выглядело как временное помутнение рассудка, только вот моего или его я не в силах понять. Через секунду я уже не была уверена в том, что это действительно было, а не является плодом моей фантазии. Никогда никто не сможет этого узнать, потому что жизнь, к сожалению, на паузу не поставишь и назад не отмотаешь.       Пока мозг с трудом переваривает только что полученные сведения и пытается осознать, что же это было и было ли вообще, Ваня немного ослабляет кокон и наклоняется, легко прикасаясь губами к моим рукам. Кожу сжатых и согнутых вдвое пальцев обжигает горячее дыхание, вызывая табуны мурашек по коже. Подняв голову, Злобин снова вглядывается в мои глаза, широко распахнув свои, и упирается своим подбородком в наши сложенные ладони. – Нет, нет, прости, я не это имел ввиду. В смысле, короче, – нужное слово никак не могло появиться у него в голове, возможно от волнения. На самом деле, я частенько замечала такую черту за ним, когда, сильно переволновавшись, у него начинал заплетаться язык, слова путались и нужно было помочь ему распутаться, прекратив панику. Многих это раздражало и бесило, некоторые считали это неприемлемым для нашей профессии, где нужно быть максимально психологически-устойчивым и холодным. Злобин усмехается с самого себя и делает глубокий вдох. – Я запутался в том, что хотел сказать. Прости еще раз.       Он обхватывает мои ноги, прижимаясь к коленям щеками. Шерстяные нитки, из которых связан его тёплый свитер, щекочут мне икры, вызывая у меня желание устранить причину дискомфорта. Я до жути боюсь щекотки, от внезапных прикосновений меня пробивает электрическим разрядами, а когда это исходит от Вани, становится еще хуже. Мне не неприятно, мне непривычно.       Подсовываю руки к нему под локти и слегка тяну наверх, параллельно привставая со стула. Еще мне стало очень стыдно за то, что бедный парень сидит передо мной на коленях и почти умоляет простить его за какую-то ерунду. Очень прошу его встать, и эту просьбу он послушно выполняет.       Напротив меня в опасной, критической близости вырастает фигура друга, однокурсника и коллеги. Тело отчаянно ноет от желания подойти ещё ближе, почувствовать тепло и эту самую шерсть от бордового свитера еще раз, только на прикрытых халатом участках кожи. Сердце начинает стучать в ушах, давление, по ощущениям, скачет вверх и в меня закладывает уши. Как никогда раньше я близка к тому, чтобы совершить поступок, который позже я могу посчитать самой большой ошибкой жизни, грызть себя за него и постоянно вспоминать с нахмуренными бровями и сморщенным носом. Когда наступит это «позже» и как быстро я начну жалеть о своих действиях сейчас меня мало волнует, однако я все равно стараюсь держаться и принимать решения головой, а не сердцем или известным местом. – Свет, ты только не обижайся, пожалуйста. Если врежешь мне сейчас, я пойму и уйду. – С чего ты взял, что я тебе врежу? – он неуверенно пожимает плечами и слабо улыбается, смущённо смотря на меня. – За утро, например, ты же обиделась на меня? – закатываю глаза, вспоминая перепалку. Вот именно утром я действительно хотела с ним драться за право выйти из своих четырёх стен. После всего, что он успел мне наговорить, я уже не уверена, что злюсь. – Обиделась, но ты же извинишься, – делаю шаг навстречу, выставляя вперед раскрытие ладони, которые упираются ему в грудь. Каждой клеточку кожи ощущаю тепло, проходящее сквозь слой одежды. Пальцы слегка покалывает ворсинками свитера бордового оттенка, плавно переходящего в красный. Цвет почему-то вызывает секундный прилив тревожности и чувство дежавю. Причина не всплывает сразу, поэтому забывается так же легко и резко, как и возникла. – Извини меня, Свет.       Невольно тянусь вперёд, лишь приближая себя к возможной ошибке, ведь голова сейчас думает не о том, о чем нужно думать, или не соображает вообще. Мягкий взгляд Вани гуляет по моему лицу, перемещаясь то вверх к глазам, то вниз к губам. По спине ползут горячие пальцы, постепенно обхватывающие талию полностью. Стараюсь до последнего смотреть ему в глаза, контролировать себя и свои действия, но случайно роняю взор, чем только подтверждаю свое отношение к нему. Ваня подаётся вперед, осторожно накрывая мои губы своими, будто боясь получить моментальный отпор. Я же больше не собираюсь бороться с собой, я устала. Отвечаю на поцелуй, еще сильнее прижимаясь к Злобину, окончательно отключая голову.