Ночной гость

      Бегу со всех ног, спотыкаясь об торчащие из земли коряги и огромные корни деревьев. Руки отчаянно размахивают в воздухе в попытке помочь поймать равновесие и не полететь вниз мёртвым грузом. В ушах долбит только биение собственного сердца и шуршит сбитое дыхание. Пытаюсь обернуться назад и понять, насколько близко за мной несётся тот, от которого я всеми силами стараюсь убежать. Среди деревьев не видно ни одного движущегося в моём направлении силуэта, только стволы и ветки, то и дело подпрыгивающие в привычное положение вслед за мной. Отвлекшись от происходящего под ногами, я пропускаю момент, когда нужно снова поднапрячься и перешагнуть препятствие. Носик сапога со всей силы врезается в очередную корягу, останавливая движение моих ног, а тело по инерции подаётся вперед, а затем резко падает вниз. Боль парализует всю поверхность тела и заставляет издать тихий вымученный стон. Силы покидают меня в момент соприкосновения с землёй, вместе с воздухом, вылетевшим из лёгких.       Ватные ноги совсем перестают чувствоваться, как и руки, ударившиеся об землю. Кожа на ладонях неприятно щиплет, скорее всего будучи разодранной в кровь и смешиваясь с мокрой и липкой опадшей листвой. Жадно ловлю ртом воздух чтобы наконец отдышаться, а затем продолжить бежать, пока никто меня не догнал. Как я оказалась в этом лесу в полном одиночестве, без табельного оружия и вообще без ничего припомнить сложно. Наверное, здесь был обнаружен след похитителей девочек и убийцы Ершовой, повешенной неподалёку на мосту. Где-то должны быть коллеги, но почему-то докричаться до них или добежать у меня не получается. Голосовые связки будто отключили и попросту перерезали, словно электрические провода, и теперь каждая попытка издать громкий звук для привлечения внимания заканчивается едва слышным шипением. Перед глазами очень явно стоит картинка человека, гонящегося за мной. Крепкий мужчина относительно высокого роста в длинном пальто, взъерошенными в разные стороны волосами. Но именно его лицо совсем не отложилось в памяти, являясь размазанным пятном. Либо я действительно не рассмотрела его лица, как и каких-то особых примет, потому что рванула с места едва столкнувшись с ним буквально лоб в лоб. Либо мозг попросту пытается скрыть от меня данный факт. Однако в груди царапается чувство знакомства с этим человеком, будто я уже видела его где-то, отчего испугалась еще больше.       До ушей доносится размеренный и спокойный шорох, больше похожий на шаги, прекращающиеся в подозрительной близости от меня. Всё, прибежали. По спине бежит неприятный холодок, уступая место настоящему животному страху. Я не могу ни закричать, ни пошевелиться. Сейчас мое тело – просто тело, не способное оказать даже малейшее сопротивление. Чья-то большая и абсолютно холодная рука грубым движением переворачивает меня на спину, из-за чего голова идёт кругом. Напрасно пытаюсь сфокусировать взгляд, потому что в кромешной темноте увидеть хоть что-нибудь практически невозможно. Разве что кусок красноватой ткани выделяется из общей картины прямо над моим лицом, и кажется каким-то знакомым. Он заносит надо мной руку, слегка заметную в кромешной темноте лесистой местности, куда не пробивается слабый лунный свет, и я зажмуриваюсь и сжимаюсь всем телом. В нос ударяет непонятно откуда взявшийся запах свежезаваренного чёрного чая с листочками сушеной мяты, которую вырастила и прислала мне в целлофановом пакетике моя мама.       Все тело пробивает крупная дрожь и я резко вскакиваю. Широко распахнув глаза, я на секунду успокаиваюсь. Это был просто кошмарный сон, навеянный всеми увиденными за последние сутки вещами. По лбу стекает маленькая капелька холодного пота, которую я тут же смахиваю. Однако спокойствие длилось совсем не долго: запах исходил из моей кухни, в которой по какой-то причине горел свет. Готова отдать голову на отсечение, после прихода домой я выкинула свою верхнюю одежду на тумбочку, оставив там же кожаную сумку, и плюхнулась спать, пройдя мимо этой комнаты. Второй раз за последний час ловлю панику, только теперь настоящую. На всякий случай зажимаю ногтями кожу на руке, довольно быстро разжимая обратно, из-за ощутимой боли.       Едва слышно сползаю с дивана, осторожно ступая на пол. Деревянные дощечки под слоем хорошего линолеума намного старше меня, поэтому могут заскрипеть в любой момент, когда им только вздумается. Боюсь даже дышать, чтобы не дай бог не издать посторонний звук. Как и во сне, я осталась без ничего, потому что все было свалено в одну кучу у входа и противодействовать ночному гостю. Ну вот и что сейчас можно сделать? Вежливо попросить свалить с моей квартиры, потому что никаких ценностей и дорогих вещей у меня не водится? Поможет, если его цель действительно обворовать, а не убить. Нечем даже огреть по затылку и выиграть время, чтобы успеть достать пистолет из сумки. Если он, конечно, все ещё там.       Обхватываю наличник дверного проёма в кухню, одним глазом заглядывая в комнату. Больше всего я боюсь увидеть силуэт, схожий с мужчиной из кошмара, и понять, что он всё же догнал меня, только уже без возможности спастись. Все участки кожи покрываются частыми мурашками, и появляются мысли не заходить в комнату, а убежать через окно или сперва попробовать выудить табельное из сумки. Внутренний голос отчаянно читает все вспомнившиеся молитвы, но затыкается сразу же, стоит увидеть мужской силуэт в знакомом вязаном свитере. С губ срывается облегчённый вздох, выдающий мое присутствие, которое теперь не нужно тщательно скрывать. – Блять, Вань, – выглядываю из-за косяка полностью, заставив парня вздрогнуть от неожиданности. Ничего страшного, как-нибудь переживёт. Око за око, зуб за зуб в конце концов. – Ты как зашёл?       Шагаю к столу, огибая хлопочущего возле моей кухонной столешницы Злобина. Вопрос зачем и по какой причине он оказался в моей квартире не задаётся. Я как-то привыкла видеть его постоянно, тем более что он довольно часто заходил ко мне. Сначала это было чисто по работе, когда меня нужно было забрать и довезти до нужного места, потом мы стали общаться ближе, и иногда он заходил на чай, когда привозил домой. А затем начался период регулярных ссор с женой, после которых в большинстве случаев парень приезжал сюда и ночевал. Со стороны это может выглядеть странно, но для меня и него в порядке вещей. Правда, знали об этом только мы, за пределами моего дома не обсуждая. Ну может быть еще любопытные соседи, на них было по меньше мере наплевать. Но его столь позднее появление без стука и предупреждения меня действительно напугало. – У тебя дверь была открыта, – он снимает чайник с плиты, наливая в чашку крутой кипяток. Маленькие кусочки заварки крутятся вокруг своей оси, а стенки мгновенно покрываются конденсатом. – Я звонил в звонок, писал на пейджер, стучал, потом дёрнул за ручку, а дверь открылась, – чайник со звоном возвращается на свое законное место на конфорке. На столе возникает графин с холодной водой, который я всегда держала для себя. Горячий чай, обжигающий язык, раздражал меня, поэтому я разбавляла его щедрым количеством остуженной кипячёной воды. – Было похоже, что тебя убили или похитили. Еще и все вещи в прихожей валялись. – Поэтому ты решил вот так меня добить? – обвожу рукой в воздухе вокруг него. Возникает ощущение воспитателя в детском саду, который стоит и отчитывает воспитанника за провинность. – Я чуть в кровати со страху не померла.       Под веянием дурацкого кошмара и впечатлением от тяжёлого рабочего дня, испуг был нешуточный. На опухшем после маленькой истерики и далее последовавшего сна лице наверняка большими буквами выведено недовольство. Злобин сначала внимательно всматривается в полусонные глаза, с трудом открывающиеся, и его выражение меняется на виноватое. Брови съезжаются на переносице, глаза бегают сверху вниз, будто ему стыдно смотреть на меня после наведенного страха. Краем опущенной ладони он сначала аккуратно задевает мою, потом смелее и настойчивее подхватывает её и зажимает в своей. – Прости меня, я как-то об этом не подумал. Пока под дверью стоял кучу вариантов перебрал и сам себя накрутил, – его большой палец поглаживает тыльной сторону моей руки, пересчитывая каждую костяшку пальцев. – Мне было плохо, я легла и вырубилась, – умалчиваю про истерику специально, не желая погружаться в это состояние снова или вызывать жалость и сочувствие. Свободной рукой подхватываю чашку и отпиваю часть чая, предварительно подув в него. – А ты почему так поздно?       Стрелка настенных часов едва переваливала за три часа ночи, или утра, тут кто как чувствует. Все равно, слишком поздно, даже для него. Шестерёнки в голове крутятся со скрипом, подсчитывая сколько же я проспала. Домой я приехала около двенадцати. Чтобы ему добраться до дома на машине, требовалось минут пятнадцать. На то, чтобы поссорится с Диной, а это непременно произошло сегодня отложим минут тридцать. Выходит, что он пропадал где-то еще минимум два часа. Вопрос только где? – Пока привез тебя, отвез Бокова в гостиницу, вернулся, зашёл домой и вышел обратно – вот тебе уже полтора часа. Потом еще ехал до тебя и стоял у двери минут тридцать. Сама посчитаешь? – в ответе чувствовался укор. Действительно, кто я такая, чтобы уточнять у него, где, когда и с кем он был. Желание разговаривать на эту тему отпадает сразу же. – Нет, это пусть Дина считает, её прерогатива.       Лицо Вани меняется, снова становясь очень грустным. Откуда только на языке взялось её имя, а главное зачем оно вылетело из моего рта вообще? Прикрываю глаза и опускаю голову. Он больше не держит меня за руку. Собственная глупость меня порой очень сильно поражает. Вот на что в этой ситуации я могу претендовать или рассчитывать? Только на подобные скупые объятия, когда жена не даёт нужной заботы. Упорно продолжаю наступать на грабли, лежащие передо мной, недостаточно сильно опираясь на них, потому что черенок никак не может огреть по лбу настолько, чтобы понять – нельзя. – Она даже не поняла, почему мне было плохо. Или не захотела понимать, – отхлебнув горячий напиток и сморщившись от его температуры, парень продолжает. Поджатые губы верно указывают на расстроенные чувства. – Я ей сказал про младшую дочь Ершовой, она как будто мимо ушей пропустила.       Зато я прекрасно понимала, насколько паршиво на душе у Злобина. Не потому, что я такая чувствительная, умею распознавать эмоции других людей, правильно реагировать и качественно поддерживать, находить слова, вообще нет. Достаточно просто увидеть своими глазами, как дышащий и плачущий еще пять минут назад ребёнок, кое-как отвлекающийся на звенящие ключи от дома, которые я покачивала над девочкой специально, в момент замолкает и перестаёт существовать, а врачи только разводят руками. Маленькое, едва начавшее биться сердце замирает, потому что какой-то мрази захотелось больше денег. Стоит ли говорить о Ершовой, которая непонятно как оказалась повешенной на мосту.       От ярких воспоминаний, врезавшихся в память и возникших перед глазами, начинает мутить. К горлу подкатывает ком, не дающий вдохнуть никаким образом. Закрываю лицо руками и стараюсь сменить курс мыслей на что-то другое. Так, завтра, что можно надеть? В рубашке было прохладно, надо натянуть водолазку или свитер с горлом, заболеть только не хватало. Завтра, скорее всего, придётся ещё дальше обследовать местность возле реки, там холоднее, аж ветер в ушах свистит. Хотя, может быть, Боков другое задание даст, съездить надо будет, не замёрзну. Кстати интересно, что думает он на этот счёт? У него опыта будет явно побольше, да и Фишера он нашёл. Как он собирается девочку вторую искать, что с ней может быть вообще сейчас? Круг замкнулся, снова остановившись на сегодняшнем дне. – Давай, пожалуйста, о чем-нибудь другом поговорим, я тебя умоляю. Иначе тебе придётся оттирать полы и застирывать одежду. – Хорошо, – задумчиво протягивает Ваня, и в комнате повисает молчание, разбавляемое только стуком ложки об края кружки и тиканием часов. – Что про Бокова думаешь? Лично мне кажется, он способен до каждой мелочи докопаться. Для него как будто нет неразрешимого дела. – Я надеюсь на это. Только я ему, по всей видимости, не очень понравилась. Хотя оно и понятно, – пожимаю плечами, опрокидывая в себя остатки мятного чая. – Он тебя сегодня увидел первый раз в жизни, Свет. Вспомни, перед Райкиной мы сколько пахали, пока она нас за сопляков держать перестала? – от воспоминаний первого полугода работы здесь нос непроизвольно морщится. Киваю, соглашаясь с его словами. – Вот, видишь. Ты же хороший сотрудник, работаешь в конце концов. Осталось только подождать, пока Боков разглядит. – Твои слова да Богу в уши, – тяжело вздыхаю и смотрю на него. Ссадина на брови и на скуле, появившаяся одновременно с припухшим носом после рабочей поездки с Евгением Афанасьевичем. Знать не знаю и представить не могу, чем же они там занимались, и он рассказывать не хочет. Каждый раз отмахивается, потом раскрытой ладонью по волосам проходится и тему переводит. Вот зачем он делает всё это, я не понимаю. Постоянно поддерживает, помогает, даже какие-то надежды даёт, зараза такая. А я потом реву каждый раз, когда всё это незначительным оказывается. – Ладно, хватит сидеть. Я переоденусь и спать, ты сам решай, – отрываюсь от столешницы и убираю грязную чашку на сушилку, предварительно ополоснув ее от остатков чая. – И больше так не вламывайся. Был бы у меня рядом пистолет, я бы тебя застрелила нахрен. Сидеть еще из-за тебя. – Это была бы самая глупая смерть и самая тупая причина для уголовки, – он растягивается в довольной улыбке. – Спокойной ночи.       Отвечаю ему тем же выражением, закрываясь в ванной. Поворачиваю вентиль краника сначала с горячей, а потом с холодной водой, настраивал комфортную температуру. Из стакана достаётся зубная щётка, на которую намазывается щедрая порция мятной и ядреной зубной пасты. Из-за ее вкуса иногда слезятся глаза, но очищает она отлично, нужно отдать должное. Перекрыв воду, я тщательно шоркаю каждый зуб чтобы сократить вероятность похода к стоматологу, ибо до жути их боюсь, и смотрю на себя в зеркало.       Передо мной стоит красивая молодая девушка в расстегнутой рубашке, со спутанными на голове волосами, торчащей чёлкой и поплывшим макияжем. Под глазами отпечатались тёмные круги, причину возникновения уже не разберёшь, но я ставлю на слезы после работы. Говорила мне мама, ругалась со мной, отпускать в университет в другой город не хотела, тем более на такую профессию. Конечно, у меня была возможность сказать нет работе следователем и пойти в иное направление, менее кровавое и жёсткое. На зло сделала. Папа никогда не кричал, не уговаривал, всегда рассказывал, как сложно видеть смерть, соприкасаться с ней каждый день, разочаровываться в людях и в жизни, но в конце говорил: «Решай сама, жизнь твоя». Решила, всем на зло решила, отучилась, устроилась практически, а потом тяжело стало, когда поздно врубать заднюю.       Сплевываю пену и снова включаю воду, споласкивая щётку и рот. Набираю полный ладони холодной воды и окатываю ими лицо, чтобы ледяные капельки затекли и в глаза, и в нос, и в рот, привели меня в чувства и смыли проявления слабости. Никакого нытья, Светлана. Уйти успеется всегда, сделать реально полезное дело, которое спасёт людей, хотя бы приложить к этому руку, пусть даже кончик мизинчика – вот главное сейчас. Плакать можно дома, в подушку, в темноте и тишине, больше некому. Ну, если совсем тяжко, то можно похныкать коллеге, сидящему на кухне. Он поймёт, поддержит, по спине погладит и скажет, что все будет хорошо. И я поведусь. Кстати, о нём.       Мне хоть и стало безумно неприятно от того, что он не мог нормально объяснить, почему пришёл так поздно, интерес никуда не делся. Любопытство так и распирало изнутри, отчаянно упираясь в невозможность пойти и узнать у первоисточника. Значит, посчитаем сами, пусть и наговорили всяких громких слов. Гостиница, дом, ссора, мой подъезд, полчаса под дверью – затрачено, по его же собственным словам, если мне не изменяет память, два часа. Быть не может, что он находился в квартире добрый час или даже больше, потому что я бы заметила постороннее присутствие намного раньше. Да и два часа на разъезды по городу, в котором три сосны, три переулка, море и ментовка, даже в сумме со словесными перепалками и ожиданием под дверью очень много, даже чересчур. Мне не принципиально, где он был и с кем, это немного не моё дело, но сам факт лжи немного смущает и подбешивает.              От души намыливаю руки, старательно смывая с лица уставший макияж, ужасаясь, что уже скоро нужно будет наносить новый. Что-то скребется в моей душе и не дает мне покоя, и я пока не могу точно распознать, что именно. Кошмары, желание уйти или Ваня?              

***

      В пейзажах поздней осени, накрывшей с головой Курортный, наверное, было что-то красивое и необычное. По-любому среди жителей города было немало любителей именно этого периода, но лично для меня он был едва ли не самым отстойным сезоном. Все эти голые деревья, покосившееся ветки, пожухлая листва под ногами, перемешанная с грязью от частых холодных дождей, вызывали только желание сидеть дома и носа на улицу не высовывать, не то, чтобы ехать в лес на пасеку, где снова придется лицезреть какой-то сущий ад.       Надежда ошибиться была крайне мала, потому что Райкиной было чётко передано – новый труп, предположительно девушки, был найден местным пчеловодом на своей собственной пасеке. Я искренне не завидовала и сочувствовала этому мужчине, который просто занимался любимым делом, проверял пчёл и ухаживал за ними, как вдруг ему довелось обнаружить очередное зверство, сотворенное кем-то, кто спокойно ходит с тобой по одной земле, бывает в тех же местах, возможно даже, одновременно с тобой. Быть может это сосед снизу или сверху, странный дядя из двора напротив, дальний родственник, приехавший повидать тебя или лучший друг детства. Коллега, с которым ты работаешь каждый день плечом к плечу. Ну, не конкретно я, конечно, а так, образно.       Холод пробирает до костей, грозясь выскоблить мозг даже им, заморозив и раздробив его на кусочки. Промозглый ветер забирается под наглухо застегнутое пальто, огромный двухслойный свитер с горловиной, едва ли не перекрывающей рот, проникает сквозь брюки, утеплённые щедрым слоем качественной ткани, натянутые до ушей колготки, и добирается наконец до каждого участка тела, одним только дуновением обездвиживая его и заставляя каждый сантиметр кожи покрыться крупными и явными мурашками. Ощущение, мягко сказать, отвратительное, учитывая факт озноба с самого утра. Конечно, я мудро свалила признаки болезни на плохой сон, холод в квартире, особенно жестокий после вылазки из тёплой постели, и ухудшившуюся погоду за окном. Надев все эти тридцать три слоя одежды, окончательно представ в образе капусты из популярной детской загадки, я отправилась на свое рабочее место, раскрывать и разгадывать тайны похищения и убийства.       Как оказалось, мужественное решение поехать не только на место нового преступления в лес, но и в целом в отдел, было ошибкой сегодняшнего дня. Виски грозились взорваться, горло отвратительно першило и заставляло прокашливаться каждые тридцать секунд, а нос устроил бойкот и отказывался принимать воздух снаружи, переложив функцию на рот. Не сложно догадаться, что я тщательно отмахивалась от всех предположений, что мне плохо и нужно домой лечиться. Только вот теперь ватные ноги не хотят меня держать и стремятся согнуться в коленках раньше, чем специалисты и эксперты раскроют дверцу несчастного улья, в котором и нашли тело. Мне нужно продержаться хотя бы до этого момента, и хотя бы, потому что я – сотрудник милиции, поклявшийся защищать народ от всякий негодяев и нелюдей. Только вот меня бы кто защитил от обыкновенной простуды, вот это да.       Металлический крючок, прикрученный к вырезанной дверке, аккуратно снимается экспертом в перчатках. Приделанные с краю петли надрывно скрипят, отзываясь болью в висках и на зубах. Во всем лесу повисает тишина, из-за которой мне безумно страшно поднимать глаза. Все это время я смотрела в кучу листвы, собранную своими же ногами, пока проделывались необходимые для вскрытия улья мероприятия. Мужественности и смелости во мне значительно поубавилось, но одно я знаю точно – поднимать глаза стоит постепенно, чтобы получить шок медленно, а не разом и в лоб, как граблями по голове. Это не какой-то принцип, по которому я стараюсь работать, потому что услышала его от опытного человека области, вообще нет. Это придуманный три секунды назад способ сгладить эмоциональное впечатление и не реветь ночью в подушку.       В моей голове существовало логическое обоснование, почему так сделать определённо лучше. Уже известно, что труп находится в улье, в котором, естественно, живут пчелы, причём дикие. Если пол жертвы был определен и передан лишь предположительно, значит ситуация настолько жёсткая и сложная, что распознать даже первичные признаки невозможно, и их рассмотрение требует дальнейшего, более глубокого исследования, чем банальный осмотр со стороны без вмешательства. Таким образом мозг самостоятельно формирует картинку на основе всей полученной информации, изображая ее как можно хуже и страшнее, потому что большая доля деталей неосознанно додумывается им самим. А тут уж у кого лучше фантазия. У меня с ней проблем нет, особенно в области страхов, поэтому мое представление должно подготовить меня к самому страшному, сделав реальность чуть менее жестокой. Ну и запомнить детали, которые могут оказаться важными для следствия, легче найти при постепенном осмотре, даже со стороны.       Вдыхаю поглубже и поднимаю глаза. Зрелище ужасает даже с учётом моральной подготовки, пусть и не столь длительной. Все тело буквально облеплено пчелами, на нем ни одного живого места. Разлагающийся труп уже стал своеобразной пищей для насекомых, собирающихся впадать в зимнюю спячку, поэтому и распознать что-то было крайне трудно. Пытаюсь вдохнуть и выдохнуть, дабы немного снизить накатившие тревогу, страх и отвращение к тому, что я сейчас увидела, но пережатые легкие не дают этого сделать. Уши улавливают звуки громкого и четкого мата Бокова, который увидел всю картину чуть позже нас. Голова слегка кружится, картинка перед глазами то мутнеет, то становится чёткой. Ищу ближайшую точку опоры, идеальным вариантом для которой становится берёза. Упираюсь в ствол всей спиной и затылком, бегая взглядом по голым ветками, переплетенным между собой. – Ты чего, Светик, всё? Плохо тебе? – внезапно голос Евгения Афанасьевича раздаётся поблизости, отчего я вздрагиваю. Сил показаться стойким оловянным солдатиком не хватает, поэтому я тупо продолжаю стоять в обнимку с деревом. Слегка киваю, после чего лица касаются большие холодные ладони и слегка похлопывают меня по щекам. – Ну ты прям кипяток, Светик, заболела что ли? – чувствую прикосновение уже на лбу. – М-да, слабенькие у вас тут все какие-то.       Последняя фраза немного царапает за живое. Слабенькая, неустойчивая, неженка – слишком частые слова, появляющиеся на протяжении всего пути обучения, а теперь и работы. Неужели опытные профессионалы сами не помнят, какими были в самом начале, когда еще не успели очерстветь, насмотреться и стать настолько хладнокровными и сдержанными, что выросшую броню, кажется, не пробить и танком? У всех них должно было быть, просто обязано быть самое больное и травмирующее событие, которое во многом сделало их теми специалистами, какими они являются сейчас. Мое же время выпало именно на эти убийства, дайте мне просто прожить их, раскрыть дело и из маленькой и неуверенной Светы вырастет большая и сильная.       Боков оглядывается по сторонам, словно ищет человека, на которого можно скинуть больную девушку и уйти работать, но затем снова возвращается ко мне. Он берёт меня под локоть, потянув на себя, чтобы я наконец отлипла от березового ствола, и выпрямилась. Как маленькую девочку, потерянную в толпе без родителей, Евгений Афанасьевич ведёт меня до ближайшей машины. Ноги еле передвигаются, поэтому, по его мнению, я остро нуждаюсь в помощи, хотя пройти двадцать метров было не так сложно. – Посиди немножко в машине, подожди, пока вот это все закончится, а потом тебя домой повезем, – слабо мычу и утвердительно киваю. Передо мной раскрывается задняя дверь зелёных Жигулей Злобина, и я плюхаюсь на сиденье, наконец расслабляя все тело, беспрерывно ноющее и периодически немеющее. Над ухом снова раздаётся хлопок, а затем щелчок закрывающегося замка.       Сначала мне захотелось просто отсидеться, согреться, а потом выйти обратно и продолжить работать. Для этого нужно быть в курсе всего происходящего процесса, поэтому я внимательно слежу за каждым движением каждого сотрудника, работающего на участке. Взгляд бегает из стороны в сторону, пытаясь сфокусироваться на чем-то мелком, тут же отвлекается на другое, в попытке сфокусироваться снова. Пчеловод, владеющий пасекой, слегка суетиться и бегает туда-сюда с какими-то ведрами и сосудами, трубками и маской. В конце концов понимаю, что они собираются обработать улей от пчел, грубо говоря выкурив оттуда насекомых, чтобы труп можно было забрать на вскрытие. Однако даже во время этого процесса сотрудники не переставали бродить и бесконечного метаться из угла в угол. От постоянного движения глазные мышцы начинают слегка ныть, создавая ощущение глаз навыкате, будто они попросту выпадут из орбит, если не удержать их закрытыми веками.              Неприятные ощущения лишь усиливаются от боли в голове, не желающей проходить просто потому что нужно. Ко всему этому добавляется стабильный озноб, не прекратившийся даже тогда, когда я натянула на себя плед, лежащий глубоко сзади. Закутавшись в него практически с головой, я мужественно продолжаю следить за вылетающими пчелами и копающимися в листве коллегами. Руки безумно чешутся выйти и тоже обследовать ближайшие места на предмет следов от обуви или еще чего-то такого. Будто протестуя мыслям о работе, череп начинает буквально трещать, будто сейчас лопнет от постепенно пухнущих мозгов, а на глазах выступают слезы. Часто моргаю, смахивая накопившиеся солоноватые капельки с ресниц краем пледа, однако зеваю, вызывая новый поток слез. Едва прикрываю глаза, чтобы предотвратить выработку новой партии, как незаметно для самой себя погружаюсь в сон.       В этот раз, к счастью, мне ничего не снилось. Перед глазами просто держался черный экран, в ушах прослеживался приглушенный фон работы специалистов, их тихие голоса и шорох. Но голос, озвучивающий мысли в голове, наконец молчал, даже не предпринимая попыток начать. Мозг все еще распирало, как надувающийся шарик, и терпеть его было почти невыносимо. Как бы я не старалась уложить голову на затылок, боль отдавала в лобную часть все с большей силой. Отчаявшись, я поджимаю под себя согнутые в коленках ноги, скинув с них ботинки, и укладываюсь на заднем сиденье в позе креветки или эмбриона. Тиски в висках ослабляются, становится немного легче не только черепу, но и затекшему позвоночнику, отчего я засыпаю только глубже.       Не знаю, сколько времени я пролежала на заднем сиденье, сколько часов проспала, хрюкая своим наглухо забитым от насморка носом. Сознание соизволило вернуться ко мне лишь тогда, когда за окном уже во всю мелькали бесконечные голые деревья, на передних сиденьях располагались два человека, которых я узнала по голосам, а автомобиль двигался в сторону города. Слова, произносимые двумя мужчинами, смешиваются между собой, разбавляясь шумом работающего мотора, и доносятся до моих ушей приглушенно и со значительными помехами. Напрягаю слух, тщательно вслушиваясь в каждую букву и слово, вылетевшее из уст Бокова или Вани, отдалённо различая разговор с середины, без смысловой начала. – Может её к врачу сразу отвезти, чтобы посмотрел и сказал, что делать? – голос Вани кажется взволнованным, и я даже немного удивлена, что из-за меня. Если, конечно, ничего не случилось с его женой или в багажнике не лежит еще кто-то больной. – Вань, отставить панику, банально температура у человека. Таблетку съесть и спать, потом контролировать просто, – в противовес ему работает спокойный, как слон или удав, голос Бокова. Он трезво оценивает ситуацию без лишних эмоций. Вот отключать чувства у него точно нужно научиться. – Ну вот, а контролировать кто будет? Она же одна живёт. – В смысле одна, я думал, что это она – жена твоя, нет разве? – в голосе Бокова слышится неподдельное удивление, лично мне непонятное. С какого перепугу он вдруг так решил? Стараюсь не шевелится, чтобы не выдать себя, потому что мне безумно интересно, куда дальше зайдёт этот разговор. Если они поймут, то возможность услышать уплывет навсегда. Я даже прикрываю глаза, чтобы Боков, сидящий на переднем пассажирском, не увидел мои открытые и блестящие глаза боковым зрением. – Да нет, Света – это просто моя подруга так сказать, мы с ней учились вместе, теперь работаем. – А почему не она раз вы знакомы так давно? Не нравится? – повисает небольшое молчание. Почему он ничего не отвечает? – Почему же не нравится? Нравится, – слышу, как Злобин тяжело вздыхает, но не могу объяснить себе почему. Многие его действия я не могу объяснить логически, понять, почему он совершает то или иное, в частности, когда это касается меня, не по силам. – Я не задумывался никогда про неё в таком ключе. – Ну и дурак ты, Ваня. Она на тебя смотрит совсем не как на то, что ты вот это перечислил: однокурсница там и прочая хрень, – смущаюсь, даже просто подслушивая. Я всегда стараюсь задвинуть куда-то подальше свои горящие глазки, чтобы не дай Бог кто-то не увидел. Получается, что у меня тоже ничего не получается. В ответ на это Ваня бормочет тихо и невнятно, будто проглатывая слова или не желая выпускать их наружу. – Мы просто друзья, хорошие, давно знакомы. – Странная у вас с ней дружба какая-то. Если вы в один момент решите на людях поцеловаться, то это никого нахуй не смутит.       Машина подпрыгивает на кочке, а меня подкидывает вверх. Стараюсь принять максимально сонный вид, потому что слышу и чувствую на себе взгляд Бокова или Злобина. Наверное, кто-то из них побоялся, что я улечу, упаду или ударюсь от подпрыжки. Сохраняю максимально равнодушной лицо, какое только может получится во сне, и утыкаюсь носом в сиденье. Кажется, на этой фразе их разговор закончился, больше эта тема не поднималась. Дальше Ваня едет намного аккуратнее, не слишком быстро, аккуратно объезжая каждую кочку и ямку, поэтому уснуть в ней было проще простого. Я снова засыпаю, только теперь безо всякого постороннего шума, но картинок розового мира без маньяков, убитых девушек и всей прочей чернухи по-прежнему не появилось даже в этом прекрасном и глубоком сне.