Признаки жизни

В Психоневрологический интернат №4 города Сырогнилск привозят умирать. Здесь пахло хлоркой и грязными тряпками, а в коридорах слышались крики. Лемпи оказалась здесь, потому что «Не соответствует моральному облику страны». Какой моральный облик был у страны, где имперские легионеры заходят в твой дом, как к себе в казарму? Они забирают всё: папину магнитолу, кофейный сервиз «Мадонна», и даже восточную гравюру, где осьминог «любит» женщину. Подарок Микаэля на Рождество. Награбленное спускается на алкоголь и девушек, таких как Лемпи. Нордландцы тоже это делали, но они никогда не забирали последнее и не относились к ней как к человеку второго сорта. Лемпи была «из братского народа». Они обещали увести её в Нордланд, дарили конфискованные у «этих» украшения, угощали выпивкой. А ещё как-то Микаэль поделился с ней белым порошком, который помогает почувствовать себя лучше, даже когда всё плохо. Тепло расходилось по венам, и Лемпи никогда не чувствовала себя так хорошо. Её первой любовью оказался не мужчина, а чудо-лекарство из свёртка. — Раздевайся, мать, что сидишь — рявкнула пожилая санитарка. Лемпи смотрела на неё пустыми глазами. Она не хотела даже разговаривать с ними, поэтому и притворялась, что не понимает. Санитарка сама стянула с неё полосатую юбку и тонкую серую рубашку — Дура чухонская. Жди, сейчас доктор придёт. Это не первый раз, когда Лемпи раздевалась перед незнакомыми людьми. Когда нордландцы ушли, ей потребовалось больше порошка. Не для развлечения, а потому что морфин — это лекарство, а она, наверное, больна. И чтобы получить деньги на своё «лечение», приходилось по-особенному убеждать своих благодетелей. Когда они быстро, чуть ли не разрывая, расстёгивали её рубашку, Лемпи больше беспокоилась о том, что они могут испортить её одежду. Ровно в час дверь открылась. Яркий тёплый свет коридора проник в кабинет, скрывая в тени лицо доктора, властного до кончиков пальцев мужчины в мятом заношенном костюме. При ходьбе он опирался на тяжёлую чёрную трость, стук которой больше напоминал молоток. — Добрый день, Григорий Матвеевич — поздоровалась санитарка, вскакивая с деревянного стула, на который только успела присесть. — Добрый день, Нина Владленовна — ответил Григорий Матвеевич, хотя его оценивающий взгляд уже был прикован к хрупкому телу Лемпи. — Худая, бледная. Имя? — Не сказала, а документов нет. Видимо чухонка деревенская, вот и не говорит по-нашему — Нина Владленовна мялась, не решаясь сесть обратно. — Но симпатичная, поэтому и к вам. — Это правильно — Григорий Матвеевич усмехнулся, отодвинув руки Лемпи от груди. — Ну же, дорогая, не прячься. Mistä olet kotoisin? (Откуда ты?) — Kivitehtaalta. Puhutteko te nordlandia? (Из Камнезаводска. Вы говорите по-нордландски?) Он был из «этих», но говорил на её языке. Это был шанс. Шанс сбежать не просто выскочив замуж за нордландца, но в по-настоящему лучшую жизнь. Например, в Нордланд или в Руоцию. — Kyllä. Kuulustelin nordlantilaisia paskiaisia sodan aikana. (Да. Во время войны допрашивал нордландских ублюдков.) Лемпи вздрогнула, но не смела пошевелиться. Она собиралась понравиться ему, но вместо этого только застыла, как загнанный зверёк. Григорий Матвеевич — тот враг, о котором говорил Микаэль. Тот, кто возможно пытал Юхани, когда его схватили. — Te vapisette. Se on hermostunutta. (Дрожите. Это нервное.) — Григорий Матвеевич провёл ладонью по её шее так, как будто уже готовился задушить. — Tajuatko, miksi täällä olet? (Ты знаешь, почему ты здесь?) — грубо, по-солдатски спросил он. — En tiedä (Не знаю) — соврала Лемпи. Григорий Матвеевич убрал руку с её шеи, но Лемпи не стало легче — теперь его пальцы медленно скользили по ключице, по впадине между ребрами, будто ощупывал товар перед покупкой. Он снова заговорил по-нордландски, тихо и почти ласково, от его слов хотелось спрятаться. — Mutta minä tunnen sellaiset kuin sinä. Nordlantilainen lutka. Jos valehtelet — kuolet kuin ystäväsi. (Зато я таких как ты знаю. Нордландская подстилка. Будешь врать — сдохнешь как твои друзья.) — He eivät ole ystäviäni (Они мне не друзья) — пробормотала Лемпи. — He vain pitivät minusta. Onko se rikos? (Я просто им нравилась. Разве это преступление?) — Se, mitä heille annoit, чухонская сучка — ei se ole rikos (То, что ты им давала, чухонская сучка — это не преступление.) — Григорий Матвеевич надавил большим пальцем на сонную артерию, считая пульс, как секундомер. — Rikos on se, että se sinusta oli hyvä. Että hymyilit vihollisille. Että otit heidän lahjojaan ja luulit, ettei kukaan saa tietää. (Преступление — когда тебе это нравилось. Когда ты улыбалась врагам. Когда брала их подарки и думала, что никто не узнает.) — En ottanut heiltä mitään (Я ничего от них не брала) — судорожно вздохнула Лемпи, делая шаг назад, чтобы не упасть. — Sitä parempi. (Тем лучше.) — Ладонь Григория Матвеевича легла ей на затылок, пальцы сжали волосы у корней, чуть наклоняя голову назад, открывая шею. — Eli et ole huora tarpeesta, vaan huora kutsumuksesta. Se on rehellisempää. (Значит, ты не шлюха по нужде, а шлюха по призванию. Это честнее.) — Enkä maannut heidän kanssaan (И я не спала с ними.) — Mistä sitten sait morfiinia veressäsi, vai? (Тогда откуда у тебя морфий в крови, а?) — Григорий Матвеевич резко дёрнул её голову назад, заставляя смотреть в потолок. — Luuletko etten näe? Mustuaiset kuin kuolleella kissalla, suonet rikki. (Думаешь, я не вижу? Зрачки как у дохлой кошки, вены разбиты.) — Mistä tiesit? (Откуда вы узнали?) — тихо спросила Лемпи. — Kädet (Руки.) — Григорий Матвеевич перехватил её запястье, вывернул локтем вверх, поднёс к единственной лампочке под потолком. — Suonet kunnossa, et siis pistänyt itse. Sinulle pistettiin. (Вены в порядке, значит, колола не ты. Тебе кололи.) — Он провёл пальцем по сгибу локтя, где уже начинали синеть старые следы. — Mutta tässä olet jo itse pistänyt. Likaisesti, kiireessä, kujilla. Kun nordlantilaiset lähtivät ja vieroitus iski. Arvasinko oikein? (А вот здесь уже сама. Грязно, второпях, в подворотнях. Когда нордландцы ушли, а ломка пришла. Я угадал?) — En voinut lopettaa (Я не могла остановиться) — честно призналась Лемпи. — Tarvitsen lisää, tohtori, voitteko te? (Мне нужно больше, доктор, вы можете?) Она не смогла договорить. Что она должна была попросить? Больше морфина? Откуда он может быть здесь? — Kukaan ei voi. (Никто не может) — Григорий Матвеевич отпустил её руку, и та безвольно упала на колени. — Hyvä uutinen: täällä lopetat. Huono uutinen: sattuu paljon. (Хорошая новость: здесь ты остановишься. Плохая — будет очень больно.) Он почти нежно провёл пальцами по её спутанным волосам: — Älä pelkää. Minä parannan sinut. Minä hoidan täällä kaikkia. Ketä en parantanut — itse syypää. (Ты главное не бойся. Я тебя вылечу. Я тут всех лечу. Кто не вылечился — сам виноват.) Григорий Матвеевич отошёл к раковине в углу и долго тёр руки мутной жидкостью из зелёной банки. Пахло спиртом, лекарствами и чем-то сладким. — Нина Владленовна. Запишите девочке в медкарту "Вялотекущая шизофрения" и вы свободны. — А как звать-то, девочку? — спросила Нина Владленовна не отвлекаясь от бумаг — Mikä sinun nimesi on? (Как тебя зовут?) — Григорий Матвеевич даже не смотрел на Лемпи, хотя вопрос был адресован ей. — Лемпи. Лемпи Раута. Григорий Матвеевич кивнул, санитарка быстро что-то записала и ушла. Дверь закрылась с тихим щелчком. — Mene levolle (На кушетку).— Он кивнул на дерматиновую лежанку у стены. — Nosta polvia, levitä jalat. (Ноги согни в коленях, разведи.) Лемпи замерла. Слова дошли не сразу — слишком страшно было понимать. Он ждал. Спокойно, без нетерпения, будто у них впереди вечность. Она поднялась. Ноги не слушались, и она чуть не упала на чёрную, покрытую въевшимися бордовыми пятнами кушетку — Makaa. (Ложись.) И Лемпи легла. Колени сами собой прижались друг к другу, руки скрестились на груди. Сопротивляться было бесполезно. Ей никто не поможет. Просто - не поймут Григорий Матвеевич вздохнул. Коротко, устало. Она услышала, как резиновые перчатки натягиваются на его пальцы — тугие, сухие, с тихим шелестом. — Voin kutsua hoitajat (Я могу позвать санитаров), — сказал он буднично. — Pitävät sinusta kiinni. Ei sinulle mieluista (Будут держать. Тебе не понравится). Она развела колени. Медленно, рывками, будто каждое движение причиняло боль. Руки остались на груди. Он их не тронул. Пока. Холод резанул по внутренней стороне бедра. Она дёрнулась — непроизвольно, всем телом. Он придержал её за таз, жёстко, без намёка на нежность. —Älä liiku (Не дёргайся). Лемпи вцепилась пальцами в дерматин, сжала зубы. Она решила считать про себя, как учила бабка, когда было больно: раз, два, три, четыре. Но счёт сбивался, потому что каждое его прикосновение отдавалось не там, где надо. Тело жило отдельно от неё. Оно помнило тепло, помнило ласку, помнило, как Микаэль гладил её по животу перед сном. И сейчас, когда чужие холодные пальцы делали своё дело, тело отзывалось — предательски, мурашками по спине, дрожью в коленях, горячей волной где-то глубоко внутри. —Чувствуешь, — сказал Григорий Матвеевич уже на своём языке. Он не спросил. Констатировал. — Хорошо. Значит, живая. Лемпи закусила губу до крови, чтобы не застонать. От стыда. От того, что тело не слушалось. От того, что где-то там, под слоем страха и боли, теплилось что-то, чему вообще не место в этом кабинете. Григорий Матвеевич работал молча. Пальцы двигались внутри неё — сухо, больно, профессионально. Она слышала своё хриплое и сбитое дыхание. Чувствовала, как по вискам течёт пот. Как соски затвердели от холода — или от чего-то другого, о чём не хотелось думать. — Ещё не рожала, — сказал он наконец, размышляя вслух — Хорошо. Шрамов от разрывов нет. Тут запущенно. Но гонореи нет, и то хлеб. Он вышел из неё. Лемпи услышала, как перчатки снимаются — резина чвакнула, отделяясь от пальцев. Комок упал в ведро. —Pukeudu (Одевайся). Она не сразу поняла, что можно открыть глаза. Лежала, глядя в потолок, на трещину, похожую на карту незнакомой страны. Тело всё ещё дрожало — мелко, противно, не переставая. Григорий Матвеевич мыл руки у раковины. Стоял спиной, не глядя на неё. Трость висела на сгибе локтя, как ружьё на охотнике. — Huomenna aloitamme hoidon (Завтра начнём лечение) , — сказал он, не оборачиваясь. —Sekä morfiinista että taudeista. Sinä jäät eloon. (И от морфия, и от заразы. Будешь жить.) Она смотрела, как он поправляет галстук перед маленьким мутным зеркалом. На стенке за его спиной висел портрет — она не знала, кто там, но лицо было строгое, с усами. Григорий Матвеевич поймал её взгляд и усмехнулся: — Häpeällistä, vai mitä? Seisoa alasti keisarin edessä. Älä häpeä. Me olemme kaikki täällä tasa-arvoisia. Työväkeä. (Стыдно, да? Голая стоишь перед Императором стоишь. А ты не стыдись. Мы все тут равны. Трудящиеся) Лемпи села. Руки тряслись так, что пуговицы на рубашке не слушались. Она всё равно пыталась застегнуться, не от стыда, и не потому что холодно. Потому что нужно делать хоть что-то. Потому что если просто сидеть и не двигаться, можно сойти с ума. — Älä pelkää. Minä parannan sinut (Ты, главное, не бойся. Я тебя вылечу) — сказал Григорий Матвеевич, в последний раз окинув её взглядом — Minä hoidan täällä kaikkia. Ketä en parantanut — itse syypää. (Я тут всех лечу. Кто не вылечился — сам виноват.)