Через терния

      Чужие эмоции Петя впервые ощутил лет в пять. Да, кажется, именно столько ему тогда было...       С некоторым промедлением он бы назвал это «странным опытом» прямо сейчас, и неловко улыбнулся бы собеседнику. Но тогда, пятилетний балбес Петя Гуменник, тихий и смешной мальчик, периодически появляющийся в коньках в спортивном комплексе «Юбилейный», ощущал медленно подкрадывающийся ужас и не знал, куда себя деть. Примечательно то, что столь «знаменательное событие» произошло именно на льду, под конец тренировки. Петя плакал не по собственной воле.       Глупость, - мог бы сказать взрослый. На яркие лампы слишком долго смотрел, или, вон, упал пару минут назад, да так больно, что вот слезоньки и потекли. Но Петя-то, - он сам! сам! - знал, что слёзы - не его! Он не плакал уже давно, чем был непрочь завуалированно похвастать перед товарищами на льду или чересчур любопытными взрослыми, и вот так обида: слезы - и не его!       Он быстро утирал слёзки ладонями и шел по льду дальше. Где-то внутри, вроде тошноты, образовывалось неприятное чувство тяжести. Плакать хотелось сильнее, а Петя, сжимая губы, неловко рассекал коньками лёд.       Когда пришла мама, она удивлённо вскинула руками и повернулась к тренеру. Однако, вопрос неизменно был задан Пете: – Петя? Ты что, плакал?       От мамы ничего не утаишь. И пятилетний Петя Гуменник знал это как никто другой. – Нет, - попытался соврать он: хлюпнул носом и покачал головой. – Как - нет? – Плакал не я, а приведение. – Боже, приведение! Услышал бы отец...       Из комплекса они выходили непривычно тихо, с непривычным грузом на душе. Пете не нравилось это чувство и, кажется, теперь он был готов разрыдаться сам - мама ему не верила! – Мама, а я честное слово не плакал, – тихо и растерянно сказал Петя, когда мама наклонилась к нему чтобы поправить шарф. Ощущение необходимости объясниться, донести, сказать, что не он это всё, казалось невозможным и достигло своего пика именно в эту секунду. – Оно само... Совсем само...       Мама спросила: – А кто же тогда? Душа родственная, что ли? – А может? – глаза Пети заискрились при свете ночных фонарей. Он, конечно, повёл носом из-за неприятной и колючей шерсти, из которой был связан шарф, но резко воодушевленного вида не потерял. – Конечно, может, – почти равнодушно ответила мама, поднимаясь с колен. Равнодушно! – Может, упала твоя родственная душа, вот и загрустила, до слёз.       Намека Петя не понял. Представил лишь маленького человечка, как и он, на коньках, который больно-больно упал, лицом в лёд. – А как она выглядит? – Откуда же мне знать, Петя? – Ты всё знаешь!       Мама ласково ему улыбнулась. – Если бы...       Так и канул бы в лету этот простой, детский разговор, как и сопутствующие с ним обстоятельства - внезапные слезы и неуступчивое смущение Пети в этом вопросе. Однако в самое ближайшее время пятилетнему мальчику были объяснены нелепые, с одной стороны, детали существования «родственной души» в мире, а с другой - совершенно прекрасные и новые, поражающие воображение маленького ребёнка. Воспитатели не были столь скупы на слова, как мама. Стало понятно, что почему-то Петя, сам того не хотя, делится своими радостями и печалями с неизвестным человеком - черт знает, где находящимся, - а тот - со своими. – Это я, получается, буду грустить, тогда когда и она будет грустить? – имея в виду родственную душу, с показательно чопорным, оттого нелепым и забавным видом спрашивал Петя. Он всегда слыл любознательным и милым ребенком. – Верно, – отвечали ему с улыбкой. – Но если чужая душа будет радоваться - ты тоже почувствуешь эту радость. – А если я буду грустить, она тоже будет грустить? – С большей вероятностью именно так.       Петя озадаченно замолчал и покачал головой. – А если я буду грустить, а она радоваться? – Смотря, что сильнее: грусть или радость. – Радость? – в аккурат спросил мальчик. – Это уж как получится, Петя! – неизменная улыбка его приободрила. – А как она выглядит? – решил вновь спросить Петя. Надо же знать, в конце концов, что за «душа» заставляет его плакать чуть ли не каждую неделю! Хотя, конечно, если это девчонка, оно, наверное, и понятно... – Никто этого не знает...       Его разочарованию не было предела. – Ну, понятно....       Лишь через год к столь занимательной истории о душах были добавлены подробности иного толка. То, что весь прошлый год его «родственная душа» проживала не самые лучшие времена, он понял ещё тогда, в первый раз на катке. Либо та была инфантильным, чересчур чувственным ребенком, либо не успела перерасти этот нелепый этап своей жизни («А я перерос!» – с легким довольством думал Петя). Но уже к концу второй, если не третьей недели столь странного открытия для пятилетнего ребенка, Петя смирился с глупым, детским чувством обиды, периодически вспыхивающим в нем яркими отрывками эмоций. Отец не раз приучал его к смирению и контролю чувств, ведь, как известно, эта «игра» рассчитана на обе стороны, и позволяй себе Петя чаще негативные эмоции, нежели положительные, или, пусть даже «нейтральные», черт знает, что чувствовал бы человек «по ту сторону связи». Впрочем, родители могли быть спокойны. Петя рос милым и тихим, по-своему забавным и мудрым мальчиком.       И вот, лишь к шести годам, после веселой тренировки, чуть было не превратившуюся в славную потасовку между мальчиками всех возрастов - не со зла, конечно, - в раздевалке Петя узнал истинное предназначение родственной души. – А вы знали, что родственная душа - это ваша будущая жена? – спросил самый старший из них, тот, что уже скоро в юниоры пойдет! – Чего-о? – протянул кто-то из пацанов, долго мучащийся со шнуровкой. – А ты как думал? Вон, все родственные души, в кого не плюнь, женятся. – А почему? – как-то притупленно спросил Петя. Чужие эмоции он не ощущал уже недели три, если не больше и, признаться, был несколько рад этому. – Ну так если родственная душа - та, кто тебе предназначена изначально, кто уж тогда, если не жена? У меня папа и мама - родственные души. У тебя сто пудово тоже. – Как это - предназначена? – Ты как будто с луны свалился, Петька!       И вправду, будто с луны. – Ну ты прикинь, только один человек для тебя уготован в этой жизни. И ты всю жизнь, считай, с ним проживаешь. Что же ещё делать, когда встретитесь? Только жениться.       Петя смущённо нахмурился и занялся собственной шнуровкой. Вот она и разгадка - тот, кто всё это время потрясал Петю рыданиями - его будущая жена. Ну и дела.       Это открытие смущало шестилетнего мальчика. Однако, в связи с внутренними установками и нареками отца, конечно, хотелось отгородить плаксивую девочку от всего плохого на свете, чтобы потом, когда они подрастут, когда Петя станет Олимпийским чемпионом по фигурному катанию, а она просто - самой красивой и доброй девочкой на свете, встретиться и прожить вместе самую счастливую жизнь. Та, что и во снах не могла сниться. Не зря же они предназначены друг другу чем-то свыше?       Только вот «плаксивая девочка» уже не рыдала какой месяц. Да и, кажется, не испытывала ничего, кроме чувства умиротворения и спокойствия. Или это были чувства самого Пети?       Конечно, почти что семилетнему ребенку будет мало информации о столь интересной и, главное, влияющей на него самого связи с другим человеком. Когда родители - почти всегда! - ограничивались лишь развязным формулировками, как они встретились и как поняли, что они - те самые, чье присутствие ощущали всю жизнь, маленький мальчик шести лет начнет собственное расследование. Прибегая домой с катка, первым делом, Петя запирался в комнате и на чем-то долгое время сосредотачивался. Не так давно по телеку крутили мультик, где персонажи, считающиеся по всем канонам парой, общаются друг с другом с помощью мыслей, благодаря какой-то мистической связи! Что-то типа сверхспособности. Почему-то Петя решил, что может также. «Ау! Меня зовут Петя!» - повторял он если не сто, то двести раз в своей голове. «Ты меня слышишь?» ... «Мне нравится фигурное катание, а тебе?» ... «Как тебя зовут?» ... «Ты тут?» ...       Он ни разу не получил ответа.       Зато однажды, третьего декабря Петя проснулся от ошеломляющей радости, поразившей всё его сознание. Таких ярких эмоций он не испытывал давно - даже своих собственных. Ещё пять минут, лежа в кровати, он не знал, что делать с этим наплывом чувств - самых светлых и радостных, что хотелось вскочить на кровать и прыгать, бегать по ней до самого истощения! Глупость, конечно, но столько радости Петя не чувствовал, наверное, со своего прошлого дня рождения, когда ему подарили гигантского Оптимуса Прайма.       Так может, у неё сегодня день рождения?       За окном было два часа ночи. Глупо, наверное, праздновать день рождение в такое время - либо слишком рано, либо слишком поздно. Однако Петя всё же встал с кровати, взял со стола синий маркер и подошёл к висящему у рабочего стола, подготовленного специально для школы, календарю. Лёгким движением руки он провел кружок между датами «2» и «3». Что бы эти даты не значили для родственной души, Петя был искренне за неё рад.       Оставалось надеяться, что душа это чувствует.       В семь лет он пошёл в школу. Хотя, признаться, от слова «пошёл» был лишь один звук. Пете не часто удавалось её посещать из-за тренировок, на которых ему пророчили золотые горы и, в случае упорного труда, весьма и весьма неплохие результаты в фигурном катании. Пару раз Петя ловил на себе взор камер, снимавших работу их тренеров. Маленький Петька Гуменник смущённо улыбался и заторможенно махал рукой в объектив, а операторы показывали палец вверх.       Иногда Петя показывал фокусы на камеру. Это вызывало смех людей. Было легко и приятно. Ему нравилось быть фигуристом.       О родственной душе он уже не думал так часто, как в раннем детстве. В первую очередь потому, что основной раздражитель, в виде слёз и безутешной обиды, подступающей к горлу, более не проявлялся. Петя и сам был мал в то время, и всё же, что-то подсказывало, что человек по ту сторону «связи» был ещё младше. Кроме того, эмоции в значительной степени притупились. Со временем, но действительно притупились. Порой настолько, что казалось - никого по ту сторону и нет. А может, и не было никогда. – Беспокоятся о тебе, значит, – бренча тарелками и украдкой следя за маленькой сестричкой Пети, сказала мама. – Ты, вон, тоже её бережешь. Потом спасибо себе скажете. – А она умереть не может? – Ты бы это почувствовал. – Как?       Мама отложила тарелки в сторону. Петя помнил, что та работает доктором, «вправляющим нервы», и всё же догадывался, что это не исключало и проработку некоторых «связей», по типу родственных душ. – Зачем тебе знать, золотой мой? – на мгновение мама наклонилась, проведя рукой по его волосам. – Тебе это не грозит.       Петя верил маме.       Так, ближе к восьми годам, Петя не чувствовал практически никакой отдачи. Лишь в декабре, время праздников и, снова, то самое злосчастное пересечение двух и трёх, вызывало у него непроизвольную улыбку. Он улыбался легко, облегчённо. Где-то на периферии был рад почувствовать частичку чужого - ненавязчивого, приятного, но чужого сознания.       И всё же, именно в восемь всё изменилось.       Тогда он уже не был на льду, а шел домой, с тренировки. На плече была сумка, руки в карманах. Лёгкий морозец тогда щипал кожу, но не сильно - благо, шерстяной шарф спасал от непогоды в Санкт-Петербурге, от столь частого гостя культурной столицы. Заворачивая за угол, к метро, его вдруг поразило внезапное чувство радости, восхищения, трепета.       Петя остановился, не веря своим собственным ощущениям.       Чужой трепет резко смешался с его собственным волнением, нарастая странным, непривычным, но столь знакомым комом в горле. Уже не от обиды, как было три года назад. Да и не от чрезвычайной, внезапной, детской радости. Кто-то по ту сторону совершал что-то грандиозное, для самого себя. Именно это серьезное, напоминающее что-то вселенских масштабов, стало ключом к чему-то совершенно неизведанному для Пети. К душе того, с кем он был связан на всю оставшуюся жизнь.       Из-за мороза покалывала кожа. Даже руки в карманах, и то, промерзли. Петя смотрел впереди себя, на снег, и не мог понять - чем же ему так знакомо чужое чувство трепета и восторга?       Первая же догадка показалась ему чрезвычайно верной.       Такой трепет Петя чувствовал лишь тогда, когда впервые осознанно вышел на профессиональный лёд, стал частью фигурного катания.       В то время где-то там, за далёким, Тихим океаном, Илья Малинин по собственному желанию решил встать на лёд, после временного увлечения футболом. Он впервые сделал прыжок - удачный, вызывающим улыбку на лице родителей. Тогда ему было шесть лет.