Через терния

      В Фэрфаксе рос будущий олимпийский чемпион. Татьяна Малинина и Роман Скорняков были уверены в этом на все сто процентов. Должно быть, их счастью тогда не было предела – первые удачные прыжки сына, его неуступчивость усталости, боли и, что самое главное, стремление бороться и побеждать. Благо, это счастье они могли разделить вдвоём, а то и втроём - сын был счастлив не меньше своих родителей. Приятное, знакомое выражение удовольствия появлялось на лице мальчика каждый раз, стоило только ему ступить на лёд. И разве это не рвение будущего чемпиона?       Через сына они не хотели воплощать собственные мечты. Вовсе нет. Лишь ставили перед собой следующие цели и стремились их достигать с вероятнейшим успехом. Если сын захочет забросить коньки в угол - они не приняли бы это решение в штыки. Если же сын хочет стать известнейшим фигуристом - они были только «за», благо, средств на это было предостаточно. Всё, лишь бы сын был счастлив.       Им удавалось оставаться строгими, но надёжными тренерами на льду. Найти альтернатив поначалу они не стремились, хоть и знали, что рано или поздно это стоит сделать – у Илюши должно быть своё собственное время, которое он мог провести без родителей, при этом занимаясь любимым делом. Зато они оставались любящими родителями дома. Роскошные подарки на день рождения, милые разговоры по душам – пожалуй, в этом и заключался залог успешной семейной жизни. Сын благодарил их улыбками и шутками, успешным выполнением упражнений на льду и в зале. Он был по-своему скромен и по-своему ярок, умел завоевать внимание публики и, что главное, любил это самое внимание сам. Чего уж ещё стоило желать?       И всё же, наверное, желать стоило ещё кое-чего. Так уж сложилось давным-давно, что в любой семье, вне зависимости от количества её членов, ты ощущаешь фантомное присутствие кого-то чужого. Повезло, если родители – родственные души, а ведь бывают и прецеденты обратного, примеры не самого позитивного толка - тогда семейная жизнь могла превратиться в сущий кошмар. Чужие эмоции висели тяжким грузом на плечах каждого, и никто, увы, не мог предотвратить это. Конечно, ребёнок шести лет едва осознавал присутствие чужого, лишь жаловался на щемящую тоску «где-то за грудью» временами, хотя был бодр и весел сам. – А если, - поздним вечером, когда сын только лёг спать, начала разговор Татьяна. – Его беречь не будут? Всякие люди бывают, Рома… – Никого нельзя уберечь от такого риска, –пожал плечами Роман. – Я же видела давно, как одну фигуристку её же пара с ума свела. Представляешь, прямо на льду… В самый уязвимый момент, когда она выступала - знаешь же, нервы... А он решил, что жить не хочет, да только всё не решался - боялся. Вот и смешалось там всё у них. Как она плакала, Рома, это же истерика настоящая была… Я её не узнала после…! – Ну что ты мне предлагаешь? Найти родственную душу нашего сына? – на грани раздражения спросил Роман. Хотя, конечно, Татьяна чувствовала, что тот обеспокоен судьбой сына не меньше. – Таня, она может быть даже не в Америке, а на другом конце света!       Это было единственным обстоятельством, которое они не могли регулировать в жизни сына. Они могли планировать его рацион питания или расписание тренировок, но это, позвольте, не каждый профессиональный психолог сможет отрегулировать.       Татьяна помнила, как в Союзе учили – беречь свои нервы, а если чувствуешь, что кто-то там, с «обратной стороны» горюет – обрадуй приятным воспоминанием. Кошечку вспомни там, мультик какой приятный… И то станет проще, и тебе, и половинке.       Конечно, в более старшем возрасте учили контролировать эмоции. Приходилось прибегать к контролю не только собственному, но и чужому – всякое в жизни случалось. Особенно в фигурном катании, где каждая улыбка, каждый нерв важен донельзя. Да уж где контроль-то в наше время? Выгляни в окно - никто не скромничает в выражении себя и своих чувств, предпочитая, конечно, личное, нежели чужое.       Здесь, в Америке, ни Татьяна, ни Роман не стремились брать на себя столько ответственности – объяснять всё с нуля и, что главное, донести, как, увы, может быть опасна неизбежная связь с другим человеком. Всё это могло бы породить вопросы у сына, на которые у них не нашлось бы ответа. Пусть этим будет заниматься кто-то более компетентный, нежели они.       А пока сын рос, тревожных звоночков не было. Они могли быть спокойны.

***

      Илья, раскрасневшийся от жара после интенсивной тренировки, подъехал к отцу, чтобы услышать заключительные замечания по стечении трёх часов безвылазного нахождения на льду. – Неплохо, совсем неплохо... – хвалил себе под нос отец. – Только ноги расслаблять надо. Попробуй не быть таким зажатым, когда ногу поднимаешь. Нужно быть легче, проще... – Да-да, – мгновенно поддакнул Илья, проводя рукой по лицу. Волосы были влажными от пота, благодаря чему холодный воздух арены приятно налегал на лицо. – Можно я ещё немного, но сам?       Отец неопределенно взглянул на него, а затем кивнул: – Хорошо. Не забудь, что у тебя через час... – Встреча с доктором. Да, я помню, папа. – Молодец.       Впервые за истечении тренировки отец улыбнулся сыну, коротко потрепав его по голове. Он всё реже улыбался вне дома, поэтому эта скромная, но значимая похвала преободрила Илью.       Отец исчез вместе с резким, громким хлопком двери, ведущей к раздевалке. Илья отъехал от бортика, сделал небольшой крюк, как бы проверяя проворность на льду, после чего поехал вдоль арены. Детей его возраста тут совсем не было, остались лишь те, кто постарше, что занимались с другим тренером, хорошим другом папы. Он не раз говорил, что как только Илья подрастет, то тоже будет среди них, тех старшеньких, что с успехом выступают на национальных турнирах и чемпионатах, а сам тренер будет помогать папе проводить тренировки для него, Ильи, лучше прежнего. Илья ждал это с воодушевлением, можно даже сказать, с восхищением. А ведь скоро и он станет юниором!       Поэтому родители гордились им. Ему не нужно было подтверждений, он просто знал это. Знал с того самого момента, как заявил, что футбол ему не так уж и интересен, и что ему очень нравятся мамины коньки, стоящие в гостиной. Тогда на лице мамы пронеслась странная эмоция, почти тень, но она быстро преобразилась и предложила Илюше позаниматься фигурным катанием.       Это было именно то, что он искал. В рамках того, что способен найти маленький шестилетний ребенок, конечно.       Как бы философически не звучало это сейчас - он искал счастья. Того счастья, что периодически расцветало и благоухало в нём. Чужое, совсем чужеродное, словно неумело пришитое к нему самому блеклой, неподходящей ниткой. Когда он гонял мяч с детишками престижного района Фэрфакса, постоянно слушая раздражающий свисток, кто-то, или, может, что-то радовалось внутри. Трепетало и улыбалось. Тосковало и ликовало.       Возможно, Илья мог принять это за свои собственные чувства - если бы они не были столь робкими и скромными, оттого особенными. Стоило Илье забить гол - он был готов улыбаться во все те молочные зубки, что не успели выпасть, в то время как что-то внутри него застенчиво трепетало от чего-то своего, личного, не позволяя в полной мере разделить того счастья, с которым делился Илья.       Маме он стыдился рассказать. Отцу тоже. Говорил лишь о тоске, что возникала куда реже робкого восхищения, не принадлежащего ему, от этого столь привлекательного и загадочного. Он не мог справиться с чем-то сам, значит, это не было в порядке вещей. Стоило докапываться до всего самому. Ни о роде, ни о источнике, - с удивлением вспоминал потом сам Илья, - столь загадочных эмоций маленький мальчик даже не думал. Скорее просчитывал варианты, как ощутить это самому.       Коньки - был его ответ. Ещё с просмотров старых программ, где мама кружится на льду, прыгая, казалось бы, на таких высотах, в столько оборотов, что от волнения скручивались что-то в груди, Илья ощущал подобие того самого трепета неизвестного «нечто». Когда он встал на коньки сам, он понял, что же это за чувство радости и воодушевления было.       И вот он сейчас «плыл» по льду. Не хуже тех старшеньких, что кружились по арене вместе с ним - прыгали, тянулись, держали равновесие в сложных позах.       Надо будет передать спасибо соулмейту, - как он узнал вскоре, - при удобном случае. Возможно, если бы не он, не стоял бы Илья сейчас на льду. Хотя, впрочем, сейчас его ждал «доктор», а не лёд...       Доктором они называли человека, название профессии которого варьировалось от самых различных вариантов. «Соулмейт-хелпер», «Соултерапевт», «Психосоул» и как только не называли человека, психолога, по сути, просто работающего с проблемами, связанными с соулмейтами. По мнению Ильи, активного ребенка, предпочитающего проводить время на спортивной арене, нежели в четырех стенах кабинета, пропитанного ароматизированными свечками, эти «сессии» были глупой тратой времени. Кто бы ни находился «по ту сторону», Илья оставался к нему поразительно равнодушен, чем значительно упрощал груз на плечах своих родителей. И всё же отец не забывал неустанно повторять: – Мы же не знаем, что может произойти, Илья. Надо быть готовым ко всему. К тому, что того посетит великое горе, он в чем-то разочаруется или, просто, совершит что-то, что может навредить тебе...       Обыкновенно, Илья спрашивал: «Разве я никак не смогу ему помочь?» – помня наречения мамы и деда - помогать тем, кто слабее или младше него. Но ответ отца навсегда въелся ему в голову, столь простой и жестокий одновременно.       Как ты поможешь человеку, которого даже в лицо не знаешь?       Да, наверное, эти слова навсегда остались в его сознании, прорубив при этом какую-то бесконечную бездну недоумения. Ты должен ощущать присутствие того, кого даже не знаешь, обязан делить с ним что-то настолько сокровенное, как чувства. Это же так... неправильно. А если он хотел провести всю свою жизнь с той привлекательной и миленькой девочкой из соседнего дома, по которой в своё время фанатела вся их детская футбольная «сборная»? Или с какой-нибудь красивой фигуристкой в будущем? А не с кем-то «предначертанным» откуда-то свыше?       Конечно, не исключено, что красивая фигуристка и будет его соулмейтом. Вон, как мама и папа. И всё же Илья, без ведомой на то причины, не верил в такого рода чудеса.       Впрочем, отец всё это время терпеливо ждал его в раздевалке и поглядывал на часы. Когда Илья наконец вернулся с катка, много времени на сборы не понадобилось - снять коньки да переодеться в нужную одежду. И вот они мчались по главной улице Фэрфакса, желая успеть на «сессию». – Ну, как ты? – приветливо и терпеливо спросил доктор, лет сорока, если не больше, стоило только отцу покинуть кабинет. Илье «доктор» всегда казался дружелюбным дядечкой, пускай и сильно откровенничать он с ним всё же не мог. Не так, как с родителями, и уж тем более не так, как с самим собой. – Как себя чувствуешь, Илья?       Илья, тем временем, несколько бездумно дрыгал ногами из стороны в сторону, сидя на диванчике значительно большего размера, чем он сам. После тренировок его было трудно успокоить - энергия лилась ручьем из этого золотого, активного, неугомонного мальчика. – Я - хорошо, – односложно ответил Илья и огляделся по сторонам.       Сколько он уже сюда ходил? Четыре года? А кабинет так и не поменялся. Ни аромат свечек - то ли с ванилью, то ли ещё с чем, - ни расставленные книжки на полках, ни красочные, почти детские плакаты. Особенно поразили его в своё время плакаты: одни из них изображали двух разноцветных человечков, радостных и счастливых. Оба держались вместе, за руку, а на пересечении цветов друг друга вырисовывалось красочное «MOOD». «Баланс» - название плаката. Другой плакат - более тревожные оттенки. Один из человечков свирепо перетягивает на себя «MOOD», второй же бездумно, с грустным выражением лица пытается выбраться из хватки другого. Название - «Дисбаланс». – А твой соулмейт? – Не знаю, – ответил Илья, сверля взглядом грустного человечка. – А если сосредоточиться? – с улыбкой спросил доктор.       Странное упражнение, - долгое время думал Илья. Странное донельзя. Зачем же специально лезть к другому, если есть возможность этого не делать? И всё же, доктор всегда находил эти наблюдения крайне важными. Мол, именно так можно понять неизвестного человека, даже не зная его имени!       Илья любил поджимать губы на этом моменте, и, как бы выставляя себя мучеником, вопреки всему соглашался на такие «глупости». Обычно сосредотачивался он не долго, не более десяти секунд. Всё равно, кроме безграничного, даже несколько жутковатого океана спокойствия, он не находил. Бывали частные случаи - лёгкие порывы эмоций, будь то досада или маленькая радость. Но не более того.       В этот раз он молчал больше обычного. Концентрировался дольше и, как ни странно, находил всё то же - практически равнодушное спокойствие, в перемешку с лёгкой эмоциональной усталостью, что бывает после насыщенного, но неяркого на эмоции дня. Илья уж было хотел прервать чёртову «концентрацию», чтобы ответить доктору, но на мгновение ему показалось, что спокойствие наполнилось лёгким теплом. Не так равнодушно, как обычно, но так контрастно с тем, что привык ощущать Илья!       Оказывается, стоило неизвестному уделить времени чуть больше обычного, как тот постепенно расцветал. В груди проще разрасталось что-то вроде лёгкой блажи. Хотелось легко улыбнуться и оставить напряжение где-то на подкорке самосознания. Черт возьми, что с ним вообще такое?       Спокойствие обволакивало его, подобно лёгкому объятию со спины. Аккуратно и нежно, как и все те эмоции, что, по мнению Ильи, должны быть ярче и чётче, но всегда возникали в голове как тихие всплески то одного, то другого. Илья быстро встрепенулся, прогоняя странное, непривычное чувство, и протараторил, не представляя, сколько времени он молчал: – Думаю, у него хороший день, – «как и всегда», хочется прибавить, но он думает об этом с некоторым промедлением. – Как всегда? – продолжают за него. – Ага. – Что ж, у твоего соулмейта блестящая выдержка, Илья. – Я знаю. Может, ему действительно повезло, что его соулмейт - чертов монах, давший обет ни за что на свете не проявлять никаких эмоций. Точнее, проявлять, но лишь железобетонное спокойствие, что спутать это с чем-то иным было просто невозможно. Илье даже стало немного жутко - а если бы он остался с ним «наедине» чуть дольше? Как бы, случаем, это спокойствие, словно губка, не впитала и собственные чувства Ильи... – А на неделе не было случаев сильных порывов эмоций? Чужих, естественно. – Не, не думаю... – несколько растеряно протянул Илья и откинулся на спинку мягкого диванчика. – Он вообще... безэмоциональный. И ужасно спокойный. Знаете, мне иногда кажется, что он монах. – Монах? – доктор удивлённо вскинул брови, хмыкнул и улыбнулся. – Это ещё почему? – Мне кажется только монахи ничего не чувствуют настолько сильно. Сидят в своих пещерах и ничего знать не хотят, кроме Бога.       Доктор какое-то время молчал, смакуя странное, но, по мнению Ильи, наиболее точное сравнение. – Илья, ошибочно полагать, что отсутствие сильных эмоций - полное неумение проявлять их в целом... Ты ребенок активный - твоему соулмейту может быть достаточно твоих эмоций.       Илья нахмурился и провел плечами, словно пытаясь что-то скинуть с себя. – Но это нечестно! – А ты попробуй в волнительный момент обратиться к своему соулмейту. Почувствуй его спокойствие - вот тебе и равноценный обмен! «А он?» - хочется спросить. - «Он будет копошиться с моим волнением? Да он же проглотит и не подавится!» И всё же, он молчит.       Молчит, потому что так до конца и не понимает, каково это - принимать. Да и, кажется, не совсем понимает каково это - отобрать. Не было ли то странное ощущение минутами ранее тем самым, о чём говорил доктор?       Илья вновь посмотрел на грустного человечка на плакате. Потом - на свирепого, перетягивающего «MOOD» на себя. – Между прочим, это более частая практика, чем ты думаешь, – продолжал доктор. – Как два восполняемых сосуда. Ты отдаешь одно, получаешь другое... – Не нравится мне это, – честно признался Илья, слегка сгорбившись в кресле. – Конечно, будет не нравиться, если ты будешь только «брать». Главное не закрываться от соулмейта и не требовать от него большего, чем можешь дать сам. – Ну, поделиться я могу, – с аккуратной улыбкой согласился Илья. – Представляете, я сегодня двойной тулуп сделал! – Вот и отлично, – с улыбкой отметил доктор. – Попробуй, Илья. Может, так вы лучше поймёте друг друга.

***

      Конечно, понять столь спокойного, как сама смерть, человека было сложно. А может, и не нужно.       На следующий день Илья писал тест в школе. Не мудрено, что к нему он не готовился от слова «совсем», предпочитая провести своё время не за воркбуком, а на катке, оттачивая новый прыжок. Утро он и провел за этим занятием, пускай отец и мама были против столь решительных тренировок по утрам. Впрочем, ничего против ни тот, ни другая не сказали. Возможно, он несколько пожалел о таком решении, увидев совершенно незнакомые закорючки на математике в бланке ответов. А нарастающую неловкость и, пожалуй, даже страх, он ощутил, когда увидел - все что-то пишут, заполняют, вымеряют. Голова в это время ходила ходуном, Илья просто не знал, что делать!       Он что-то смутно помнил с урока, что-то - с разговора с одноклассниками. На мгновение ему вспомнились слова, даже, скорее, предложение доктора.       Илья попробовал сосредоточиться на ком-то за гранью его разума. На бесформенном образе, состоящем из втягивающей в себя непоколебимости духа и одновременной лёгкости. К безудержному, активному, буйному сознанию Ильи Малинина, словно попутчик, присоединялся холодный расчёт кого-то другого. Илья мог поклясться, что услышал в своей голове чужие мысли, озвученные его собственным голосом.       «Зачем волноваться?» - говорило спокойствие внутри него.       «Всё только к лучшему».       «Это пустяк».       «Меня всё равно любят и ждут, независимо от оценки».       «Я итак сделаю всё, что в моих силах».       «А если что-то понадобится - я смогу наверстать».       Целый сборник дешёвых фразочек для моральной поддержки! Сиди, да записывай под диктовку эту странную внезапную генерацию любезностей.       За тест Илья получил «D». Он переживал из-за этого куда меньше, чем мог.       После школы ему редко удавалось прогуляться с одноклассниками. Своими друзьями, всё же, назвать он их не мог, хотя они проводили достаточно времени вместе. После выпуска из средней школы Илья даже не вспомнил бы их имена - лишь единиц, и то тех, с кем ему когда-то доводилось делить лёд или играть на одном футбольном поле. И вовсе не потому, что он был заносчивым мальчишкой, просто настрой - здесь, в школе, - и на льду - две совершенно разные вещи.       И всё же он мог обмолвиться парой слов с кем-то, если отец или мама не могли забрать его из школы. Приходилось добираться самому, в компании кого-то из одноклассников. – Так ты прикинь, – говорил как раз один из них, посещающий, кажется, баскетбольную секцию. Говорливый и резкий парнишка. – Если бы не тот дурак, с которым я эмоции делю, я бы не получил «F»! – Это ещё почему? – с вызовом спросил Илья, хотя нес домой оценку не шибко лучше. – Да у него там походу паничка была. Ты знаешь, как мне горло свело во время теста? Я, блин, вообще ничего сообразить не мог. Там, знаешь ли, не до математики.       Илья смутно мог это представить. Иногда он думал, что сильные переживания соулмейта, переносящиеся и на тебя - миф, придуманный для того, чтобы самоконтролю научиться. Но реальные случаи показывали обратное. Илья иногда думал - может, с его соулмейтом тогда что-то не то?... – Сволочь, в общем, – продолжал баскетболист. – Так и готовься, блин, к тестам.       На долю секунды Илья пожалел соулмейта этого парня. Наверное, тот сейчас чувствует всю злость, свергающуюся на него. – А у тебя как с этим? – Илья даже сначала не понял, что вопрос адресован ему, отчего удивлённо вскинул брови. Баскетболист показал куда-то в висок пальцем. – Ну, с этим. – С этим... Не знаю, – просто пожал плечами Илья. – Почти ничего не чувствую. Иногда думаю, «не умер ли он там?»       Ложь, конечно. Сложно спутать чужое спокойствие с чем-то ещё. Но баскетболист загоготал. – А ведь как круто было бы! – подхватил он. – Завидую я тебе, Илья.       Илья лишь пожал плечами.

***

      Взрослея - и проблемы становятся более взрослыми. Когда-то он мог переживать из-за теста и с лёгкостью для себя, даже с некоторым хвастовством делать двойные прыжки всех видов. Чуть повзрослев, всё поменялось в обратном направлении.       «Научись падать, чтобы кататься», - бред, в который Илья не совсем уж и верил. А падал он, поверьте, часто. И испытывал такой стыд и обиду, что хотелось локти заламывать, лишь бы наконец встать на этот несчастный, но чистый тройной тулуп.       Отец советовал: «Группируйся плотнее». Он снова падал. Мама советовала: «Занимайся больше в зале, а потом выходи на лёд». Но и тут он падал! Снова и снова!       Снова и снова!       Уже пятую или шестую тренировку подряд отец отпускал его со словами: «Не вышло. Ну, ладно, на сегодня хватит» и это едва ли удовлетворяло Илью. Он хотел заниматься дальше, больше, лишь бы достигнуть поставленной цели.       Так шли недели. А может и месяца. Тогда Илья вспомнил совет доктора, которого не посещал уже некоторое время. Он начал погружаться не в себя, а в чужие эмоции.       Он давно для себя выявил - самое страшное в падении это далеко не боль или полученный при этом испуг. Это разочарование, которое будет преследовать тебя дальше, в течение остальной тренировки. Это боязнь сорванной программы или страх наплошать ещё больше. Чувство, что у тебя ничего не получится, сколько не пытайся.       Погружаясь в омут, очищенный от его собственных переживаний, чистый и бездонный, как и всегда, Илья ловил себя на мысли, что падение не становилось катастрофой. Обволакивающее чужое чувство казалось странного рода наркозом, притупляющим все тревоги. Илья словно впервые смотрел на лёд - без борьбы, в которую давно превратил собственное катание. Это было всё то же удовольствие, привлекшее его пару лет назад.       Он попробовал прыгнуть. Не получилось. Медленно встал и немного проехался, набирая скорость. В голову лишь пришла мысль - попробовать снова, без промедления.       И он прыгнул. И встал. Наконец-то встал!       Чужое спокойствие мгновенно оттеснилось ликованием и чрезмерной, превышающей все края радостью. У него получилось! Получилось!       Отец ему широко улыбнулся, когда он подъехал к бортику. Было видно, как он рад успехам сына. – Отлично, Илья! – он ликовал вместе с мальчиком. – Главное, запомни, что ты сделал, как ты сделал. Отдохни, а потом - за работу.       Илья смущённо, но счастливо улыбнулся в ответ. Оставалось надеяться, что неизвестный разделяет его ликование вместе с ним.

***

      Далеко не секрет, что самым любимым времяпрепровождением Ильи был каток. Изнурительные тренировки скорее радовали и закаляли, нежели изматывали, пускай и вызывали усталость в той необходимой и значительной мере. Однако со временем Илья, пожалуй, даже с некоторым стыдом стал признавать - куда больше он начал любить время после тренировок. Дома, во время теплого ужина и лёгкого разговора с родителями. Иногда, во время игр с совсем-совсем маленькой сестрёнкой, мило улыбающейся ему глазками.       Но совсем другим делом была тишина в его комнате, когда дом, вместе с ним, засыпал. Илья уже и не помнил, о чем думал раньше, когда пытался заснуть - не о ярких звездочках ли на потолке или сверкающих маленьких медальках, висящих на стенде? Они, конечно, ещё мало что из себя представляли, но всегда вызывали какое-то подобие гордости.       С недавнего времени Илья начал думать о том, чьё спокойствие могло стать отправным рычагом его уверенности. Кем он был? Парнем или девушкой? Где жил и на каком языке говорит? Что думает о самом Илье? Что чувствует?       Под эти вопросы он засыпал. Странным и в то же время безмятежным сном, в котором мог мелькать бездонный светлый, и по-своему тихий океан. Водная гладь иногда стояла совсем бездвижной и, касаясь её, мальчик видел отчётливые кружочки, расплывающиеся от его прикосновений. Илья мог бесконечно восхищаться его красотой и серебристым отблеском при свете неба. Рядом с ним мелькал чужой рукав, облаченный в розы, после чего мягко приобнимал его со спины - так же, как и накатывало чужое спокойствие.       Глупость какая-то, - думал Илья, но из чужой хватки не вырывался.       Впервые за долгое время, в августе, он чувствовал что-то помимо непокорного спокойствия. Весь спектр был собран - и ликование, и лёгкая грусть, и опустошение... Там было всё. Он четко запомнил этот месяц - мама возится с малышкой Лизой, папа смотрит по огромному телевизору серию Гран-при среди юниоров. – Видишь, Илья? – иногда звал отец и указывал на экран. – Запоминай их движения. Врага нужно знать в лицо.       И улыбался.       Да уж... Скоро и сам Илья мог дебютировать в Гран-при среди юниоров. Как быстро!       При этой мысли его волнение смешивалось с чужим.       Тем временем какой-то русский мальчик на экране выполнил великолепный лутц.