Через терния

      Юниорская наивность и лёгкость прошла также быстро, как и наступила. Шестнадцатое место когда-то там, давно, каких-то далёких четыре года назад стало лишь одной из ступенек к его нынешнему величию в мире фигурного катания. Самопровозглашённый «Бог лутцев» отныне стал «Богом четвертных», покоряя публику своим трудолюбием и упорностью в тренировках, а следовательно - ошеломительными программами. Вчерашний юниор уже в семнадцать лет делал невозможное - чистейший аксель в четыре оборота, чем не могли похвастать все чемпионы прошлого и настоящего. Мир фигурного катания трепетал лишь от одного его имени - Илья Малинин. И ему это чертовски нравилось.       Милый ребёнок, едва прыгающий тройные и находящий утешение в чужом спокойствии остался в прошлом. Илья мог сделать всё сам. Сам прыгнуть четвертной аксель, сам подмигнуть пролетающей мимо камере в нужное время, сам остро съязвить в комментарии журналисту и вызвать шквал восторга со стороны фанаток. Хотя фанаты тоже были. – Ты был сегодня великолепен, Илья! – констатировали факт тренеры, родители, болельщики... Весь мир.       Илья улыбался. Конечно. Он знал это и без их упоминания, но спасибо. – Какой каскад! Как всегда, достойно Малинина! – говорили комментаторы после очередного выступления. Вспотевший, но счастливый Илья взмывал вверх вновь. И вновь.       Его довольству никогда не было предела и, пожалуй, это даже несколько пугало. Эмоции были настолько сильны и ярки, что странной казалась даже мысль об их отсутствии. Уж не стало ли это чувство самообожания неотрывной частью его самого? Он не знал, но продолжал с большим удовольствием говорить о своей персоне, работать на камеру и добиваться новых высот. Количество фанатов и возросшее чувство почёта со стороны других спортсменов как бы говорили ему - ты на правильном пути, продолжай.       Где-то на фоне этого, в самом потаённом уголке его сознания - по сути, чужого - мелькала грусть. Уныние. Может даже легкая обида. Но Илья не слышал, заталкивал это всё куда-то внутрь, подальше от него настоящего, и двигался дальше, к камерам и льду.       Однако сейчас он был не в коньках, а в обычных кроссовках, что было непривычно для его нахождения перед камерой. Поверх него какое-то модное худи, название бренда которого Илья даже не удосужился запомнить. Перед ним сидит интервьюер, а он сам - приглашённый гость, уверенно улыбающийся в камеры и деловито спрашивающий: «Ну, куда смотреть?» Но после ответа всё равно делает по-своему. – Очень приятно видеть тебя в нашей студии, Илья, – с удовольствием отмечает интервьюер. Всё в его позе выказывает удовлетворение.       Малинин слабо кивает, машет камерам и начинает отвечать на простые, несколько банальные вопросы, которые задают ему из раза в раз. Какова роль родителей в его стремлении быть чемпионом везде и во всём, что касается фигурного катания? Огромная и он им благодарен за это. А что насчёт дедушки из России? То же самое. Какую еду он любит? Любую. Сколько спит по ночам? О чем мечтает? Следит ли за своим весом? Каким шампунем моет голову? Всё это - вопросы повторяющиеся из одного интервью в другое. Илья отвечает на них практически выученными фразами. – И мы оставили самое вкусное напоследок, – говорит интервьюер, хитро поглядывая на Малинина. Тот театрально-заинтересованно оглядывается на камеры, как бы не понимая, о чем речь. – Твои фанаты, как ты, наверняка, знаешь, очень долгое время гадают на тему, кто же твой соулмейт. – Гадают, не они ли сами? – как бы украдкой, с обворожительной улыбкой спрашивает Илья. Эта тема стара, как мир, оттого и вызывала что-то подобное раздражению. Но она набирала обороты не меньше размышлений о личной жизни фигуристов, их отношениях друг с другом и, следовательно, была актуальна на годы вперёд. От таких вопросов не отвертеться, Илья понял это уже давно.       А если не можешь отвертеться - возглавь. Или, как минимум, потакай. Малинин предпочитал последнее. – Ну разумеется, Илья, – тем временем отвечает интервьюер. – Однако куда более проницательные стараются найти твоего соулмейта из куда более известных масс... Кстати, что ты можешь сказать о нем? – О ком? Моём соулмейте? – Разумеется. – Я даже не знаю, что и сказать, – тянет Илья, хотя прекрасным образом представляет, куда увести этот диалог, при этом не солгав. Почти. – Я редко обращаю на это внимание. Он просто смертельно спокойный человек. Вот и всё. Даже и провокаций не выстроить. Ни страстной жизни, ни интрижек. – Неужели никакого негатива? Это большая редкость в нашем мире, Илья. – Либо он чертовски искусно от меня это прячет, либо продал душу дьяволу, чтобы ничего не чувствовать.       Илья несильно лукавил и делал это более чем осознанно. Вопросы о соулмейтах долгое время побуждали его отпрянуть и кратко отказать в ответе. Но спрос диктовал - надо говорить, надо отвечать, надо побуждать фанатов строить конспирологические теории и хитросплетения, чтобы возбуждать интерес публики. И Илья говорил. Во многом всё именно то, как оно и было на самом деле, но много о чем умалчивал. В конце концов, Малинин - великий фигурист-одиночник - с радостью разрушительного толка был не прочь отдать всего себя публике. Но стоило только оговориться о чужом, как Илья вспоминал детство: первый раз на льду, яркие и отторгающие картинки на стене у «доктора» и разговоры с отцом о том, что неизвестный человек не обязан беспокоиться о тебе, следовательно и ты не обязан беспокоиться о нём. Всё то чужое, что было внутри него, он беспрестанно стал игнорировать с первого ошеломляющего успеха на льду, давно уже для себя решив: он никогда не найдёт «предначертанного» и горевать по этому поводу не будет. Вон, сколько людей живут без «идеальной второй половинки» и счастливы.       Поэтому и говорить было не о чем. Тема была мертва для Ильи, и он был в некотором роде благодарен соулмейту за его безэмоциональность, ведь она подпитывала равнодушие Ильи. – Вот оно как, – кратко замечает интервьюер. – И так было с детства? – С детства. Наверное, это неплохо. Он не мешает мне на соревнованиях - и это главное. – А ты сам как думаешь, может ли быть твой соулмейт - твоим фанатом?       Илья подавил желание закатить глаза. – Да куда ему там... Он проживает чемпионат со мной, чувствует всё, что чувствую я... Нет, скорее, он меня будет ненавидеть, если узнает. – Как самокритично! – Другое я и представить не могу. – Тогда какой, в твоём представлении, идеальный соулмейт?       Тот, что у него сейчас. Ненавязчивый, не маячивший каждый день на периферии. По сути, сводящий все возможные неудобства к нулю. Столь уступчивый и давно не представляющий из себя что-то большее, чем краткие всплески грусти и радостей, кротких нежностей и собственных разочарований, легко подавляемые эмоциями самого Ильи.       Но спрос вновь диктует другое. Малинин неискренен и задумчиво улыбается: – Красивый. И думаю чуточку умный. – А парень или девушка? – Без разницы. Если предначертан, что ещё делать? – А если фигурист? Или тоже непринципиально? – О, это было бы классно, - бездумно отвечает он. - Думаю, несмотря на эмоции, мы никогда не поймём друг друга с соулмейтом, если тот не будет кататься на коньках. Это невосполнимый пробел. – К чему это я, Илья, – и вновь этот хитрый взгляд, не вызывающий у Ильи ничего кроме легкой усталости. – Твои фанаты перебрали самые различные варианты, кто же на самом деле может быть твоим соулмейтом среди соперников. – Воу. Настоящие Шерлоки. – В том и дело! Мы с твоими фанатами составили Топ-10 самых популярных вариантов...       Вот и фансервис, вечно сопровождающий данную тему. Можно было догадаться, в какое русло может зайти разговор. Что ж, Илья был не прочь посмеяться, всё ради развлекательного контента.       Один из ассистентов выдал ему листок с напечатанными там именами. Конечно, в лидерах был Кагияма, пожалуй единственный соперник, который хоть как-то, но мог стоять рядом с ним. Чуть дальше шли... – Александра Трусова? – в недоумении спросил Илья, поднимая голову к интервьюеру. Тот лишь пожал плечами. Ну и абсурд. Бред. Илья аж смутился.       Далее список был не столь примечателен. Ни одно имя его больше не зацепило, а лишь заставило дать краткий комментарий. Иногда, задать вопрос. А может и посмеяться - если человек был ему и без того близок. – Петр Гуменник, это...? – осторожно спросил он, глядя на имя, заключавшее список. – Российский фигурист, с которым ты однажды делил лёд на юниорском Чемпионате мира. Бронзовый чемпион.       Оу. Да, теперь он, кажется, припоминал мальчика с тёмными, короткими волосами и то ли черным, то ли фиолетовым аристократическим нарядом а-ля готика. Потом припомнил это лицо в своей ленте, периодически всплывающее в коротких видео. Просто прыжки, просто лутцы. Ничего более. – Его фанаты в своё время буквально заполонили интернет своими догадками, – продолжал интервьюер. – Ты знаешь, что он недавно сказал после проката своей показательной? – Понятия не имею. – Можем ли мы включить Илье?       Малинин даже не понял - снимают ли они до сих пор. Всё было так сумбурно и странно, при этом выходило, если честно, за какие-то рамки разумного. С привлечением настоящих слов. «Доказательств». Хотя, Илья был уверен, никто из фигуристов не давал на это право.       Спрос... спрос...       Перед ним поставили телефон. На нем короткое видео, где фигурист - Петр Гуменник - отвечает на какой-то поставленный вопрос. «Сегодня много сил я получил... От зрителей, от болельщиков... – говорил тот на русском с паузами и отдышкой после проката. Это уже не был тот подросток, только-только выходивший из юниоров, а высокий, стройный юноша, с противоречиво взволнованно-спокойным лицом. Волосы лежали интересным каскадом, самые длинные пряди до плеч. В руках, какого-то черта, цепь. Симпатично, иным словом. – «А рвение к победе?.. Ну, моя родственная душа... Активная в последнее время. Я постоянно ощущаю бурю эмоций... Даже триумфа, скорее, и рад, что мне это помогло передать рвение персонажа к свободе».       Илья неосознанно прикинул временные рамки - недавно - это начало сезона, где он набрал немалое количество золотых медалей. Но наверняка и в этом интервью решающим источником ответа был спрос, несмотря на то, что парень казался искренним. Тогда это интересная случайность. Илья лишь пожал плечами. – Что ж, заслуженное десятое место. – Ещё бы!       Интервью они закончили через полчаса.       Когда выпуск появился на свет, о чём его оповестил агент, Илья, кратко пролистал его от начала до конца, а затем залез в комментарии под видео. Многие ему льстили, что было приятно. Другие обсуждали его ответы. Вскоре прочтение комментариев превратился в глупый скролинг, состоящий из неопределённой массы текста с именем «Ilia». Как вдруг в этой сумбурной массе он не увидел написанное капсом другое имя. На русском, что бросалось в глаза среди англоязычных комментариев. На русском, который Илья понимал. И этим именем не была «Александра Трусова». Потом он увидел это имя ещё раз. И ещё. «ОНИ РЕАЛЬНО ДОБАВИЛИ ТУДА ПЕТЮ ГУМЕННИКА АХЗПЗЩАЗ» «Меня поражает сила фанатов Петра Гуменника. Добиться того, чтобы кумир твоего кумира узнал про него через дебильный «топ-10 соулмейтов для тебя» это сильно, друзья» «почему мало пети :( про других илья хотяб что-то сказал, а тут спросил кто таков и всё»       Последнее его особенно поразило. И это они называют малым? Илья из принципа перемотал на злосчастный момент. Вот он неловко смотрит на имя, поднимает голову на ведущего. Тот говорит про Юниорский Чемпионат...       И всё. Весь диалог про Гуменника, весь тот отрывок с вопросами от журналистов вырезали. «Повестка», – просто объяснил его агент, когда Илья поинтересовался, где остальной материал. – «Из русских, думаю, можно упоминать только Трусову».       Да уж, спрос...       Впрочем, Илья не видел продолжения того интервью с Петром Гуменником. – Сегодня много сил я получил... От зрителей, от болельщиков... – Петя ещё не успел отдышаться после проката «Спартака», поэтому говорил слегка заторможено, неловко поглядывая на камеры. Смутно припомнил первый вопрос про игру на льду - о эмоциях, свободе, что-то там ещё... – А рвение к победе?.. Ну, моя родственная душа... Активная в последнее время. Я постоянно ощущаю бурю эмоций... Даже триумфа, скорее, и рад, что мне это помогло передать рвение персонажа к свободе. – Триумф... Не так часто встретишь это в нашем мире, – с улыбкой замечают журналисты.       Петя перебирает в руках цепь - реквизит, символизирующий рабское положение Спартака, его скованность, которой герой лишается по стечении всей программы, как бы являя освобождение. Петру эта программа казалась простой, но по-своему чарующей. Публика в этом мнении его поддерживала. – Конечно, – он слегка улыбается, смотря то в камеру, то на одного из журналистов. – Она, ну, душа то есть, у меня... особенная. – И каково это, Петь, так долго жить с чувством триумфа? Почти то же самое ты говорил месяц назад. – Да, я говорил об этом месяц назад... – слегка тянет он. – Не знаю уж, какие такие... «свершения» её преследуют, но я стараюсь в основном абстрагироваться от этих эмоций. – А то тяжело? – Ну, да, – Петя сначала стопорится, но кивает. – В программах ещё нормально, а дома тяжело. – Ну, тогда, сил тебе, Петь! Кроме того, говорят, что на кубке Первого канала...       Тогда он вернулся поздно в номер. Уже через пару часов следовало собирать чемоданы и спешить в аэропорт, чтобы успеть на самолёт из Челябинска в Санкт-Петербург. Следовательно, перед этим стоило поспать хотя бы пару часов. Особенно сильно в этом его поддерживала Вероника Анатольевна, уже который день смотря на ученика с какой-то грустью, хотя результаты соревнований были неплохими. Петя знал - она понимает тяжесть, висящую на его плечах уже который месяц. И от этого становилось не легче.       Петя устал. Но устал не потому, что откатал показательную программу и провёл почти весь день на катке, - хотя это тоже играло свою роль, - а устал от постоянных всплесков эмоций. Чужих. Резких и неукротимых, на которые он никак не мог повлиять. Несомненно, в жизни его родственной души началась белая полоса. Причём долгая, напряжённая, сопровождаемая не только радостями, но и постоянным давлением. Петя никогда не ощущал столько ответственности, столько страха сделать что-то не так, столько боли от неудач.       Это нервировало, сбивало с толку. Петя, уже давно не ощущавший полного спокойствия, как было раньше, как бы спрашивал того, кто находится по ту сторону: «Зачем ты себя так мучаешь? Зачем ты мучаешь меня?» Но его не слышали.       Не слышали никогда.       Всё чаще он стал задумываться, а не стала ли чужая тревога частью него самого? Той частью, которую становилось с каждым месяцем всё сложнее подавить?       Он не знал.

***

      Илья почувствовал нарастающее раздражение где-то внутри себя и, сделав небольшой крюк, остановился у бортика, стараясь отдышаться. Тренировка. Франция. Очередной Гран-при.       Раздражение показалось ему чужеродно сильным, оттого неправильным - вот что его смутило больше всего. Илья решил оглянуться, отвлечься от коньков - посмотреть, как катаются другие, пока зарождающийся огонёк недовольства не потухнет, так и не появившись на свет. Уже завтра короткая, и последнее, что нужно Илье - неприятности из-за чужих эмоций. – Чего остановились? – подошёл тренер в кофте сборной США. – Отдохнуть решил? – Соулмейт разнервничался, – не скрывая, отвечает Илья и просит воды. Тренер, в свою очередь, не скрывает удивлённого взгляда - в «рабочих» кругах Илью называли «счастливчиком», ведь он был единственным из всей сборной, кого никак не трогала тема соулмейтов. Хоть у одного спортсмена обязательно был случай сорванной тренировки из-за чужих эмоций - в целом это было нередкостью в США. А Илья - всегда как штык.       Но спустя пару минут Малинину лучше не становится. Хотя, лучше сказать, нему.       «Вовремя ж ты решил, дружище... Повременить нельзя, что ли?», - на чужое раздражение Илья отвечает лишь большим. Кто-то из сборной советовал так делать, мол, помогает в трудную минуту, если голову чем-то своим занять сложно. И либо соулмейт отступит, поняв, что сейчас не время и поубавит свой пыл, либо будет настолько сильно поражён твоей наглостью, что пока поймёт - гневаться или обижаться - ты все свои программы успеешь откатать. Сам Илья редко прибегал к таким решениям, в конце концов и поводов у него было не много. Он и подумать не мог, что этот совет когда-то пригодится. Впрочем, раздражение передать легко - это действительно то, что чувствовал Илья. И уступать он не собирался.       Реакция не была такой, какой он её ожидал. Конечно, с ним всегда что-то не то.       Никакой обиды и гнева. Внутри что-то, а, точнее, кто-то отзывается недоумением, а потом обидным, упёртым смирением. Чертовым смирением!       «Ну, извиняй», - думает Илья и отталкивается от бортика, набирая скорость. Укол отвращения к самому себе зарождается в нём более чем стремительно, но он это на корню пресекает. Он мог бы почувствовать вину, если бы на носу не было короткой программы. Мог бы почувствовать вину, если бы не весь Гран-при в целом. Мог бы почувствовать, если бы ему было не всё равно.       А ему было.       И соулмейт это прекрасно чувствовал. – Илья! – прикрикнул тренер. – Корпус не уводи. – Илья! Почему зашёл так неуверенно? Давай ещё один прогон... – Илья! Что же ты... Давай недокруты убирай, как ты умеешь. – Илья! – Илья!       Илья сжимал зубы и прыгал. Ехал и прыгал. Ещё прыгал.       Тренировка выдалась не самой удачной. Впервые за долгое время.

***

      Если бы Илье сказали, что его уверенность на льду, как и несколько лет до этого, подпитывалась невозмутимостью и спокойствием соулмейта, он бы не поверил. Как он, Илья Малинин, мог быть зависимым от заразительного и, черт возьми, столь полезного на льду хладнокровия другого человека? Да он скорее посмеётся вам прямо в лицо, как бы намекая, насколько далеко ваши суждения к истине.       Хотя он обманывал бы себя. Безнадёжно и горько, чтобы открыть очевидное в какой-нибудь напряжённый момент. Когда нужно было укрыться от собственного беспорядка в голове, тревоги и непредвиденных всплесков эмоций, в "объятиях" неизведанного некто, которого в детстве он сравнивал с каким-то монахом, а сейчас с безмятежным морем. Оказалось, что чужое спокойствие как бы дополняло Илью, полностью оправдывало его развязное поведение с фанатками и журналистами, а так же уверенную поступь по льду. Он тренировался, да, и делал это старательнее всех вместе взятых. Но когда ты не чувствуешь опоры под собой, что же получится?       Падение. Горькое и больное. И всё, потому что внутренняя уверенность Ильи куда-то исчезла. А исчезла из-за проплешины в груди - где когда-то была частичка кого-то другого.       Илья делает последнее вращение в своей короткой программе. В глазах - стекло. Конечно, слёз как таковых нет, хотя подступающая к горлу обида горька, как никогда. Перед глазами лишь яркие софиты, а в груди, там, где было спокойствие - пустота, окрашенная не менее горьким привкусом. Илья совершил столько обидных, глупых ошибок и почти что падение! Почти что падение здесь, во Франции, на Финале Гран-при, где собираются сильнейшие! И он, сильнейший, дал слабину.       Малинин кратко кланяется сидящим на трибунах, собирает волю в кулак и с всегда присущей лёгкостью пожимает плечами, мол, вышло как вышло, ребята. Провожают его под бурные аплодисменты - наверное даже громче, чем при любом другом прокате. Это прибавляет Илье былой уверенности на виду. На деле он спрашивает себя, с обидой, со злостью: «Как так?»       По результатом короткой, несмотря на ошибки, он всё равно оказался на втором месте. С достаточным отрывом от Юмы, но не столь катастрофическим, что можно было ставить крест на всём Чемпионате. Нет уж, Илья ещё поборется на произвольной.       В раздевалке его встречают как обычно - тепло, с большим уважением. – Отличный прокат, Илья, – говорит Наумов, надевая коньки. – Ты шутишь? – злее, чем хотел бы, отвечает Малинин. – Я серьёзно. Ошибки у всех есть, но тот каскад с четвертным акселем...       По-прежнему приятно, ничего не скажешь. Но Илья позволяет себе лишь кратко хмыкнуть и отправиться в душ, достаточно скоро сводя на «нет» все неудобные разговоры о сегодняшнем прокате.       Произвольная послезавтра и все ошибки, которые были совершены сегодня должны быть исправлены. Илья представляет над чем нужно работать. Понимает также почему были совершены те же самые ошибки сегодня. С точки зрения техники, разумеется.       Но что делать с отсутствием внутренней уверенности и непоколебимости он не знал. Разве что, надеяться, что кто-то там, за бугром, вновь обретёт то равновесие, коим Илья хвастал всю свою жизнь: вон, взгляните, насколько смирный у него соулмейт, ни одного переживания из-за него не пережил! Так лишь, пару незначительных случаев...       Значит, и это переживёт. Илья верил.       Но верил не потому, что хотел благополучия другого, а, скорее, отсутствие неблагополучия, которое могло так сильно сказываться на самом Илье. А вот это было проблемой, которую стоило решать.       Как эгоистично, сказали бы многие. Илья согласился бы. Пожал бы плечами, повторяя как мантру: он его даже не знает. А он не знает его. Всё просто.       Но уснуть так быстро, как обычно, Илья не может. Кто-то с другой стороны тоже, хотя, Илья сомневался, что всё дело в бессоннице. Чёртовы часовые пояса.

***

      Первое место. Он опять возвращается домой чемпионом. Опять гордостью родителей и федерацией. Опять тем мудаком, что игнорирует соулмейта, столь смиренного всё время до этого. Плевать, он живёт собственную жизнь.       Какие-то внутренние просьбы Ильи, как ни странно, были услышаны. Словно соулмейт понял, что Илье нужно было в ближайшие дни именно спокойствие, а как Малинин представлял себе всю эту странную и необъяснимую связь - понять тот мог. И дело даже не столько в эмоциях, сколько в самом факте связи. Странно и запутанно это всё, и поэтому Илья не парился. Смеялся с друзьями, немного пил - в рамках диеты - и встречался с девушкой.       Да. Девушка.       Действительно романтичных историй о парах, не являющихся соулмейтами, он встречал немного. Так уж завелось у них в мире - если тебе уже предназначена пара, так будь, друг, так любезен, не противиться и подчиниться чувствам - ещё и чужим. Ведь иначе построить отношения было сложно. Почти невозможно. Это были ужасные эмоциональные качели, сопровождающиеся ощущением лишних глаз. Где-то в подсознании всегда висела некая плашка: некто «он/а» это тоже чувствует. Любовь к чужому человеку. Бабочки в животе. Страсть.       Ужас, с одной стороны. Наверное, Илья не справился, будь он «лишними глазами». Но с другой... Именно поэтому он и не является слепым зрителем в чужих отношениях, не так ли?       Её звали Аней. Как и он, она была ребёнком двух советских спортсменов, переехавших в США. Его соулмейтом она не была - он знал. Знала и она. Но была не против.       В их отношениях в самом разгаре был тот самый период, который многие называют «цветочно-букетным». Сладким, приторным, но не кажущимся таким из-за слепой влюблённости. А Илья, кажется, был влюблён, впервые в жизни уделяя столько внимания человеку, который не приходился ему роднёй. – И что? – игриво, с вызывающей улыбкой спрашивала Анютка, когда они начинали отношения. Скрытные от публики, разумеется. На какое-то время. – Тебя совсем-совсем не беспокоит, что будет чувствовать соулмейт? – Лично меня - нет. Уверен, ему плевать на меня так же, как и мне на него, – с вызовом отвечал Илья и наклонялся чуть ближе, спрашивая: – Тебя, кажется, это тоже не беспокоит? – А что по-твоему может чувствовать мёртвый?       Илья стопорился. Он слышал истории людей, у которых были мертвы соулмейты. Слышал, как они кричали от боли. Кто-то плакал из-за пустоты. Вечной, невосполнимой пустоты. – Не делай такое лицо! – со смехом говорила Аня, целуя. – Я свободна, считай. И ты, видимо, свободен тоже.       Да... Он был свободен тоже.       Так ему казалось.       Конечно, очередную победу хотелось отпраздновать и со своей второй половинкой. Проведя достаточно времени с семьёй, потом с друзьями, часть которой была из сборной, Илья направился к ней, захватив пару парижских сувениров. Встретили его с улыбкой, как чемпиона. Даже здесь. Илья улыбался в ответ, счастливый и воодушевлённый. С Аней они проводили не так много времени, хотя они давно стремились к исправлению данного обстоятельства. Но соревнования мешали. – Да не переживай ты, – с улыбкой говорила Аня, складывая подарки в тумбочку. Захлопнула дверцей с мягким щелчком, кажется, даже не посмотрев на несчастные привезенные сувениры. Сегодня у неё распущенные короткие волосы и обворожительные духи. Глаза ярко-голубые, как и у него самого. Светятся то ли счастьем, то ли благодарностью. – Кто же ты без соревнований, Бог Четвертных?       Это шутка и Илья смеётся, целуя. Внутри что-то начинает сгущаться и чернеть. Влюблённая радость, очевидно, достояние не только его одного. Но и другого человека на краю вселенной, на другом береге безмятежного моря.       Но безмятежное ли оно, как и всегда?       В течение всего вечера в нём зарождается что-то неуправляемое и отчаянное. Но это не его эмоции. Они по-прежнему с Аней. Илья говорит что-то бессвязное, - на столе стоит уже две опустошённых бутылки из-под вина, - а Аня, как всегда, смеётся. Безмятежная и лёгкая. Несложная и простая. Илье это нравилось. Сложностей ему хватало и на льду. – И неужели прям ждала? – Малинин переходит на полушёпот, наклоняясь слишком близко. – Ждала, ждала, – словно от шутки весело говорит Аня, прекрасно и обворожительно улыбаясь. Просто легко. Или легко и просто. Неважно. – А с медалью или без? – С медалью, конечно. – М-м... - тянет Илья, целуя девушку в оголённую ключицу. Просто и легко. – А ты не мог вернуться не с золотой медалью, – у девушки на секунду перехватило дыхание, поэтому она сделала недолгую паузу. – Я же знаю.       Аня шепчет, и Илья хочет наклониться ещё раз, чтобы поцеловать. Но он замирает. Мгновенно трезвеет.       Аня ничего не понимает и, кажется, спрашивает, в чём дело.       Илья её словно не слышит. Отшатывается. Его руки дрожат. От чего? Холода? Тревоги?       Гнева.       Обиды.       Илья мог поклясться, что слышал от взрослых, – научных исследователей, подкасты которых врубал, когда ел в тишине, – что соулмейты могут обмениваться исключительно эмоциями, ничем более. И вот, стоило ему подумать о том, как он рад победе, как он рад своим свершениям, как рад, что благодаря всему этому может стоять сейчас здесь, черт знает каким кратным чемпионом, рядом с девушкой, которую, кажется, ужасно любит. Стоило ему подумать над всем этим, как в его голове, словно гром средь ясного неба, пронеслось отчётливое:       «Хватит».       Его словно током ударило.       «Хватит, мне это надоело».       Это не его мысли. Или его? Кажется, его. Но чувства чужие. Он смотрит на свои руки, которыми не может управлять. Они дрожат от переполняющей обиды, отчаяния. Он чувствует, как хочет что-то сломать, разбить, чтобы выпустить пар. Он чувствует, что это хочет сделать он.       «Когда это уже кончится?»       «Хватит».       «Хватит. Хватит. Хватит».       Ему срочно нужен воздух. Ему нужно на балкон. Он был у Ани? Кажется, нет. Его нет.       Аня спрашивает что-то опять. Он не понимает. – Воздух, – одними губами говорит он и смотрит назад, куда-то в коридор. Там дверь. Он выходит, не оглядываясь.       Свежий, прохладный воздух отрезвляет не хуже чужого гнева. Илья не понимает, как это могло произойти. Как это могло произойти с ним?       «В тихом омуте...», - с усмешкой думает Илья, пытаясь успокоить руки. А сам чувствует укол чувства, не хуже обиды. Он чувствует вину.       Вау, он делит эмоции с реальным человеком. Не с бесчувственной куклой. С кем-то, кто так же, как и он, может испытывать гнев, обиду. Это большое открытие.       Нет, Илья, - тут же говорит подсознание. - Просто ты мудак, а человек, с чувствами которого ты жил всю сознательную жизнь, наконец удосужился тебе об этом сказать. Многие завидовали Малинину, стоило ему сказать - мой соулмейт меня никогда не беспокоит. Это всегда казалось людям диковинкой, ведь, не на одном тебе стоял свет. Ты обязан делить горести и печали другого человека, ровно как и он - твои. Это своего рода равноценный обмен, поэтому спокойствие всегда оценивалось как что-то из ряда вон выходящее. А Илья этим жил. Всегда, всю жизнь. И не знал, что может быть иначе.       Теперь знает.       Гнев и обида ещё какое-то время ютятся в нём, но в скорее там остаётся место лишь для раскаяния. На улице тихо и безмятежно. Как у моря.       Илья вновь прокручивает в голове произошедшее. Потом вновь. И вновь. Пока всё снова не станет «просто и легко».       Он пишет Ане, что вернётся утром. Заберёт вещи.

***

      Петя не знает, куда себя деть. Ему стыдно и горько. Но больше обидно, скорее. Хотя стыдно тоже.       Рано или поздно его родственная душа перешла бы черту - его предупреждали об этом все. Мама, брат, Влад, Вероника Анатольевна. Все до единого, смотря, с каким упорством Петя проживает чужую жизнь, не оставляя для себя места.       Сегодня это стало невыносимо. Он был зол. А потом каялся. Зря он так. Зря слушал. Кому-то там было хорошо, а Петя свалился на него, как чёрт знает что... Хотя чувство вины - не его, чужое - было приятно. Приятно, что он не делит чувства с бесчувственной куклой. Бесчувственной по отношению к нему, Пете.       Спустя пару часов чужую вину заменила нежность. И это было самым приятным чувством, которое получил Петя от своей родственной души.