Лев и Олень

Эшфорд не был тем местом, где мечтала оказаться Дженна Ланнистер. Но цветущий Простор всё же лучше родного Утёса Кастерли — там, дома, каждый вассал отца только и мечтал, как бы пристроить сына к единственной дочери Хранителя Запада, как той исполнилось четырнадцать. А турниры… турниры — редкое место, где мужчины увлечены видом копий больше, чем тем, что у них между ног. И потом, турниры безопаснее войны: пусть и не обходится без пары-тройки смертей, шанс уехать под рёв толпы всё же выше, чем сгнить в грязи под собственной лошадью. Неудивительно, что лорды и рыцари всех мастей так любят эти состязания. Для иных это шанс выбиться в люди; ну и младшим сыновьям ведь надо же чем-то заниматься. И всё же Эшфорд, если подумать, не так уж плох. Было бы славно, конечно, если бы турнир устроили в самом Хайгардене, но и Эшфорд сойдёт. В конце концов, это Простор, а не вонючие Речные земли. Хотя… до самого турнира ещё надо добраться. Самое тягостное в любом состязании это дорога: трястись неделями, а то и месяцами — удовольствие сомнительное. А уж если ехать в карете в компании надутых дам и сладких духов — и вовсе тоска. Мать, сославшись на нездоровье, осталась дома, и Дженна была вынуждена взять на себя роль леди Ланнистер в этой поездке. Тем более ехали не только отец, Седой Лев, но и оба брата. Каждому предстояло попытать счастья на ристалище. Для старшего, Тибольта, это был второй турнир где он сам участвует, для младшего, Герольда, — первый. Отец не был удачлив: ни разу не выиграл ни одного турнира. Тибольт же, напротив, выказал неплохие задатки. На своём первом турнире в Крейкхолле он умудрился занять третье место, уступив лишь опытным, прославленным бойцам. Тогда ему было двадцать, и случилось это чуть больше года назад. В него Дженна верила больше, чем в отца и уж тем более в Герольда. Хоть Крейкхолл не чета Эшфорду. Каким-то чудом лорд Эшфорд зазвал на турнир самого «Смеющегося Шторма» — Лионеля Баратеона, верховных лордов Талли и Тиреллов, Роббина Рислинга, Отто Бракена, а также Таргариенов! Ну и Ланнистеров, разумеется. В Крейкхолле такого не было. Там собрались лишь знаменосцы отца, межевые рыцари с Запада, пара рыцарей из Речных земель, братья Хайтауэры да один дорниец. Так что сейчас Дженна не ставила ни на кого из своих. Отец слишком стар, да и в лучшие годы удача ему не часто улыбалась; Тибольт хоть молод, но неопытен, а для пятнадцатилетнего Герольда это вообще первый выезд — хорошо, если в первой же стычке с коня не слетит, и на том спасибо. Но это она думала про себя. Вслух же дамы, что ехали с ней в карете, сулили своим мужьям победу, а сюзерену — удачу, восхваляя тех без меры. Братья тоже мнили себя победителями и спорили, кто из них возьмёт приз. А отец клялся, что, во что бы то ни стало, кто бы ни встал на его пути, он сшибёт с коня самого лорда Лео Тирелла по прозвищу Длинный Шип, во что верилось с трудом. Смотреть и слушать это поначалу было забавно, но скоро наскучило. Скуку усугубляла также и леди Лурина Биттли. Лури, все звали её только так, потому что «леди Биттли» звучало слишком значительно для существа, похожего на испуганного хорька. Дочь лорда Тирона Биттли, двадцати семи лет, с невыразительным подбородком, выпученными серыми глазами и волосами того же мышиного цвета. К тому же она ещё и заикалась. И чем сильнее волновалась, тем больше глотала слоги. Единственным её достоинством была стройность — худая, как спичка, она и в платьях казалась такой же плоской: ткани обвисали на ней без единой складочки там, где у других женщин положено быть округлостям. Отец приставил её к Дженне, когда той исполнилось десять, надеясь, что девочка обретёт подругу. Но маленькая Ланнистер быстро поняла: её компаньонка глупее утки. И хоть Лури была на восемь лет старше, Дженна к концу первой седмицы уже помыкала ею как прислугой. Та и не замечала, только хлопала своими выпученными глазами. Но было у леди Биттли два неоценимых качества — память и одержимость родословными. В пятнадцать лет с ней случилась беда: она влюбилась в мелкого рыцаря из отряда отца. Тот пообещал жениться и бежать с ней в Дорн, а она, по глупости, поверила. Рыцарь сперва выманил у неё все фамильные драгоценности, а после лишил невинности и сбежал один. После этого дурнушка, третья дочь лорда Биттли, утратила последние надежды на брак. Она начала заикаться и пристрастилась к фолиантам о знатных родах Вестероса. И к двадцати семи годам стала ходячей книгой. Лури знала, кто кому приходится братом, тёткой, троюродным кузеном во всех Семи Королевствах — от крошечных лордов на краю Севера до Мартеллов на юге. Полезная компаньонка для той, кто метил удачно выйти замуж. Так вышло и с другой компаньонкой Дженны — Сириллой Лидден, дочерью Джона Лиддена. Вот с ней они были настоящими подругами. Сирилла всего на два года старше Дженны, они вместе смеялись, шептались по ночам, строили планы. А год назад Сирилла, вызнав у Лури, кто из западных наследников не женат, устроила встречу со старшим сыном лорда Марбранда на турнире в Крейкхолле и к концу состязаний уже ходила помолвленной. Такой подлый поступок со стороны Лури был вознаграждён двухмесячным молчанием со стороны Дженны. Лури ходила за ней тенью, заикалась пуще прежнего и, кажется, даже плакала — Дженна не проверяла. А потом отец, видя, что дочь осталась без компаньонки, нашёл новую — старую вдову лорда Хазерспуна. Та оказалась грузной, ворчливой и монолитной, как камень; от неё нельзя было отмахнуться, нельзя было приказать замолчать. И Дженна поняла: из двух зол лучше та, которую хотя бы можно заставить молчать. Так молчанка и закончилась. Но сейчас Дженна уже успела пожалеть об этом. Лури обожала турниры. Сама мысль о предстоящих состязаниях приводила её в такой трепет, что язык развязывался сам собой — и остановить этот поток было уже невозможно. Леди Биттли не умолкала ни на минуту: сыпала именами рыцарей, их лордов, жён, дочерей, приплетая всех дальних родичей до седьмого колена. Кто на ком женат, кто кому кузен, чей знаменосец кому должен служить — она тараторила без остановки, глотая слоги от возбуждения. Леди Тарбек и леди Фарман слушали с интересом, изредка переглядываясь и кивая. Для матерей, чьи дочери вот-вот войдут в брачный возраст, болтовня Лури была ценнее золота. Где ещё вызнаешь подноготную каждого свободного наследника, не притрагиваясь к вину и не роняя достоинства расспросами? Они задавали уточняющие вопросы, и Лури расцветала, чувствуя себя нужной. Старая вдова Хазерспун дремала в углу, изредка просыпаясь, чтобы буркнуть что-то неодобрительное, ей было всё равно. Дженна же слушала всё это каждый божий день последние девять лет. Давно уже научилась не вслушиваться. Слова Лури текли мимо неё, как вода сквозь пальцы, оставаясь где-то на грани слуха, не задевая сознания. Белый шум, не более. Она могла сидеть рядом, глядеть в окно и думать о своём, пока Лури тараторила без умолку, перечисляя имена, даты, родственные связи, — всё это проносилось мимо, не оставляя следа. Но сейчас, в тесноте кареты, от этого шума некуда было деться. Он заполнял собой всё пространство, перекрывал даже стук колёс, и Дженна была готова выпрыгнуть на ходу и бежать обратно в Утёс пешком, босиком, по камням — лишь бы наступила тишина. Хоть на минуту. От тишины, впрочем, толку тоже немного. В тишине начинают думать. А думать есть о чём. Отец, надо отдать ему должное, был с ней мягок. Единственная дочь Хранителя Запада. Он позволял ей отказывать женихам, не настаивал, не торопил. Годы шли, и вот ей уже девятнадцать, а она успела отвергнуть не одного и даже не дюжину претендентов. Терпение седого льва, однако, давало о себе знать — в последнее время лорд Дамон всё чаще поглядывал на неё с задумчивостью, которая не сулила ничего хорошего. Дженна и не была против брака как такового. Она принимала правила игры — выросла в Утёсе, насмотрелась на мать и знала, что ждёт каждую леди. Муж, постель, дети, кровь. Таков порядок вещей, и глупо с ним спорить. Но если уж выходить замуж, то за достойную партию. За первого сына. Не просто лорда — большого лорда. Таких домов в Вестеросе насчитывалось девять, не считая её собственного. Север слишком холоден. Леди Ланнистер не созданы для стужи, а наследник Старков хоть и подходящего возраста, но Дженну трясло от одной мысли о замке, где даже летом снег не тает. Грейджои нападали на земли отца и слыли отребьем, хуже дикарей за Стеной. Среди Таргариенов не осталось свободных первенцев — всех уже разобрали или просватали. Оставались Мартеллы, Баратеоны, Талли и Тиреллы. Выбор невелик, и каждый со своими недостатками: дорнийцы слишком чужие с их дикими обычаями; Баратеоны хоть и сильны, но первый сын занят, а второй сын — не велика добыча; Талли в придачу дают Речные земли и Риверран, но быть леди в краю вечных дождей и болот — не мечта львицы; а Тиреллы хоть и правят Простором, но выскочки, возвеличенные драконами. И всё же Дженна не торопилась. Она слишком хорошо помнила детство: крики матери, когда роды оказывались неудачными, маленькие гробики, которые слуги уносили в тишине, бледное лицо леди Сериссы после очередной потери. Брак — это постель, это кровь, это боль, а потом либо ребёнок, либо смерть. Иногда и то, и другое. Лорды видят в жёнах лишь утробу для наследников, а леди… леди должны терпеть и рожать, пока не лопнут. Лури всё бубнила про Таргариенов. Дженна закрыла глаза и постаралась думать о чём угодно, только не о браке. Подумает об этом завтра. — Привал! — донеслось снаружи, и карета остановилась. Дженна поспешила выбраться из пропахшей духами леди Тарбек повозки. Последние лучи заката ещё золотили дорогу, по которой двигались Ланнистеры, а вдалеке уже виднелись очертания замка. Эшфорд, серый и мощный, вырисовывался на фоне темнеющего неба. — Это Эшфорд, — заметил Тибольт, спешившись с коня и подходя к сестре. — Славно. Я бы не выдержала в этой карете ещё дня, — Дженна глубоко вдохнула вечерний воздух. После духоты и болтовни Лури даже запах лошадей и дыма казался благословением. Где-то неподалёку журчал ручей, слышались голоса слуг, ржание коней — лагерь оживал. — Завтра к полудню будем в замке, — улыбнулся брат, поправляя золотистую гриву. От него пахло лошадьми и дорожной пылью, но Дженна почти завидовала — он хотя бы мог двигаться, править конём, чувствовать ветер в лицо. — Отдохнёшь от своей мягкой кареты. — Лучше править конём, чем трястись по камням, слушать болтовню Лури и задыхаться от духов леди Тарбек, — парировала девушка. — Сказала бы раньше, поменялись бы, — хмыкнул Тибольт. Они направились туда, где слуги отца разбивали временный шатёр. Мимо прошли конюхи с вёдрами, двое поварят тащили связку дров, кто-то из лучников отца уже разводил костёр. — Ха! Тогда меняю юбки и корсет вместе с каретой, — она толкнула брата плечом. Тибольт рассмеялся. — Скажи лучше, как там Герольд? Он ведь дальше Крейкхолла не уезжал. — Не жалуется, — хмыкнул Тибольт. Дженна покосилась на него. Старший брат не мог похвастаться проницательностью, и это её раздражало. Он бы с лёгкостью мог потерять младшего по дороге, увлёкшись разговорами с сыновьями лорда Тарбека — один из них сам ехал на турнир как рыцарь, а младший был его оруженосцем. — А где твой новый оруженосец? — спросила Дженна, заметив отсутствие мальчишки Фармана. — Не знаю. Наверное, с Герольдом, — Тибольт пожал плечами. — Трое оруженосцев вместе. Сами разберутся, — добавил он снисходительно, Герольд служил ему оруженосцем до этого турнира. — Герольд — рыцарь, — напомнила Дженна. — Твой любимый младший брат отродясь настоящего меча в руках не держал, — фыркнул Тибольт. — Отец разрешил ему выйти на турнир в пятнадцать, а меня заставил ждать до двадцати! И в рыцари меня посвятил только в девятнадцать. Справедливо? Он завидовал и злился, Дженна знала это. Мимо прошёл какой-то рыцарь из свиты Тарбека, поклонился им, а Тибольт едва кивнул. — Он посвящённый рыцарь, Тибольт. Только попробуй сказать такое при других. Герольд до конца жизни от какого-нибудь позорного прозвища не отделается. — Он с девкой то ни разу не был, какой из него рыцарь? — продолжал насмехаться брат. Дженна остановилась и смерила его взглядом. Тибольт был выше на голову и старше на два года, но он хорошо знал иерархию в семье. Дженна всегда была ябедой и не раз жаловалась отцу с матерью. Ссориться с ней себе дороже. — Ладно, прости. Не со зла, — пробормотал он. — И то, что до этого сказал, тоже не со зла? — Дженна вскинула подбородок и зашагала быстрее, к отцовскому шатру. Тибольт поспешил за ней, но она не оборачивалась. Пусть знает. — Ты ведь не расскажешь отцу? — спросил он, догоняя. Дженна молчала, наслаждаясь его беспокойством. Вокруг сновали люди, кто-то окликнул Тибольта, но брат отмахнулся. — Если бы тут была мама… — протянула она сладким голосом. — Отец почти согласился выдать тебя за первенца лорда Крейкхолла! — выпалил Тибольт, не дав ей договорить. Дженна замерла так резко, что какой-то парнишка с охапкой сена едва не налетел на неё. Брат расплылся в неприятной улыбке, той самой, противной, от которой всегда хотелось ударить по его красивому личику. В голове у неё всплыл образ: неуклюжий пухлый лорденыш, которого на турнире в Крейкхолле вышибли в первой же стычке, и он потом не мог подняться, барахтался в пыли, как жук на спине. Этот толстяк весь турнир тёрся возле неё, краснел, отводил глаза, мычал что-то нечленораздельное, но так и не выдавил из себя ни слова. Лорды Кракехола. Вассалы их дома. Муж, перед которым ей придётся приседать в реверансе. — Он не просил моей руки, — выдохнула Дженна. — Вот именно. А значит ты и отказать еще не успела. — Тибольт усмехнулся. — Отец сказал, мол, хватит. Тебе девятнадцать… Не может моя незамужняя дочь быть старше невесты старшего сына, — пародируя отца, произнёс Тибольт. — Он нашел мне невесту и где это видано, что младшая сестра жениха старше его невесты и до сих пор в девках? Дженна смотрела на него и не верила. Ей — позволять выбирать, ей — папиной дочке, золотцу, — и вдруг какой-то Крейкхолл? Толстяк, которого вышибли в первой же стычке? — Он даже рта раскрыть не смел в моём присутствии, — прошептала она. — А зачем? Старый Кабан за него всё скажет. — Тибольт фыркнул, вспомнив прозвище лорда Крейкхолла — отца толстого лорденыша. — А знаешь, кто будет моей женой и следующей леди Утёса? Теора Киндалл, — продолжал парень, не скрывая издевательства над Дженной. Конечно, она знала, кто эта особа. Теора Киндалл — дочка какого-то мелкого лорда из Корнфилда, и Дженна всегда считала её просто смазливой девчонкой, которая строила из себя невинность, хлопала своими синими глазищами и притворялась дурочкой, чтобы мужчины таяли. Дженна терпеть не могла эту манеру — говорить сладким голоском, закатывать глаза и стрелять длинными ресницами, словно она вся такая воздушная, не от мира сего. И теперь эта… эта девчонка станет леди Утёса? Теора, которая на два года младше, из ничтожного дома, будет хозяйкой замка, где Дженна выросла? А она, Дженна Ланнистер, первая красавица Запада, дочь Хранителя, будет кланяться этой притворной кукле? Теора прекрасно знает, как Дженна к ней относится — всегда смотрела свысока, не удостаивала и словом, только холодный кивок при встрече. И теперь у неё будет власть отыграться. О, она отыграется. Будет принимать её в Утёсе с ледяной улыбочкой, заставлять ждать, сажать на самые дальние места за столом, делать вид, что не замечает. И Дженне придётся терпеть, потому что та — жена наследника, будущая Хранительница Запада. Только вот этой девчонке из Корнфилда, которая была младше на два года, уже нашли мужа — наследника Утёса, а она, самая завидная невеста, до сих пор в девках, и единственный, кто готов её взять — толстяк, барахтающийся в пыли. И этой девчонке ей придётся кланяться, если отец не передумает. Дженна ударила Тибольта ладонью по груди, сильно, так что он отшатнулся, а он, хохоча, продолжил, не отставая от неё ни на шаг: — И знаешь, что самое приятное? Она будет леди Утёса. А ты, если выйдешь за Крейкхолла, будешь кланяться ей при каждом визите в родной дом. Как тётя Фарман кланяется нашей матери. Тоже урождённая Ланнистер, а приезжает — и в реверанс. — Умолкни! — разъярённая, словно львица, обернулась к нему Дженна, и золотые волосы её горели в последних лучах уходящего за горизонт солнца. — Я просто напоминаю, как устроен мир, сестрица. — Он уже не смеялся, но в глазах плясали смешинки. — Первый сын получает всё. Второй — меч и надежду на милость брата. А дочь… дочь получает то, что дадут. Если, конечно, она не выторгует себе что-то получше, пока торг не закрыт. Дженна зашагала быстрее, оставив брата позади. Тот поспешил за ней, но она не оборачивалась. Временный шатёр отца уже раскинули на пологом склоне, неподалёку от ручья. Слуги разводили костры, конюхи расседлывали лошадей, пахло дымом и жареным мясом. Этот запах всегда будил в Дженне что-то первобытное — запах походной жизни, мужской свободы, от которой она была отрезана своими юбками и корсетом. Лорд Дамон сидел у входа в шатёр на стуле, обитом бархатом, и пил вино с двумя лордами, в которых Дженна узнала лорда Фармана и лорда Тарбека. Оба знаменосцы отца, оба прибыли на турнир со своими домочадцами. Жён не было видно — те остались в каретах с Лури и вдовой Хазерспун, и Дженна вдруг остро ощутила, как здесь, у шатра, пахнет иным миром: кожей, лошадиным потом, вином и мужским смехом. Лорды позволяли себе то, что никогда не позволили бы в присутствии дам: сидели развалясь, пили не чокаясь, громко смеялись над скабрезными шутками. Лица у них раскраснелись, глаза блестели. — …а я ему говорю: «Сир, это не копьё, а оглобля!» — Лорд Фарман захохотал, ударив себя по колену. Лорд Тарбек поддержал его, сотрясаясь всем грузным телом, но, завидев юных Ланнистеров, оба приосанились, хотя глаза всё ещё блестели весельем. — А вот и мои прекрасные дети! — воскликнул лорд Дамон, поднимая кубок. — Тибольт, Дженна, идите сюда! Пропустите по глотку за нашу удачу в турнире. Голос отца звучал непривычно легко — без обычной суровости, с какой он говорил в Утёсе, когда мать стояла за плечом. Здесь, в лагере, вдали от женских глаз, он словно помолодел. Дженна вдруг увидела в нём того рыцаря, которого никогда не знала, каким он был когда-то — до того, как стал Седым Львом, до того, как женился, до того, как жизнь свелась к долгу и обязанностям. Тибольт шагнул вперёд, принимая кубок, но Дженна осталась стоять чуть поодаль. Она не хотела, чтобы отец видел её злость, при посторонних тем более. Лорд Дамон, однако, заметил что-то в её лице, но промолчал, только прищурился, и Дженна поняла: он всё видит, но не подаст виду при лордах. Потом спросит. Обязательно спросит. Он, в отличие от брата, обладал не дюжей проницательностью. — Хороший вечер, — сказал он, когда Тибольт вернул кубок. — Не чета душным тавернам. Кстати, — он повернулся к детям, — в этот раз мы не поедем на постоялый двор, заночуем тут, как в старые добрые. Хозяин сказал, все комнаты заняты какими-то лордами из Речных земель. Лагерь — это лагерь. Под открытым небом, помнится, и вино слаще! Он улыбался — Хранитель Запада, который одним словом мог бы согнать этих мелких речных лордиков с любого постоялого двора, если бы захотел. Но не захотел. Дженна вдруг поняла: он нарочно. Соскучился по запаху костров, по звону стали у походных точил, по грубому солдатскому юмору. По молодости, которой уже не вернуть, но можно хотя бы прикоснуться, провести ночь под звёздами, как тогда, когда он ещё не был Седым Львом, а был просто Дамоном, молодым наследником своего отца. Лорд Фарман понимающе кивнул, а лорд Тарбек добавил: — Эх, были времена… А теперь спины болят от одной мысли о жёсткой земле. Все трое рассмеялись — тем особенным смехом, каким смеются мужчины, когда вспоминают молодость и свои шалости. — Отец, всё ли хорошо? — спросил Тибольт, оглядываясь на сестру. В его голосе сквозило что-то похожее на беспокойство — не за отца, за себя: не нажалуется ли Дженна? — А что может быть плохо? — Лорд Дамон махнул рукой. — Завтра будем в Эшфорде. Тибольт, ступай, найди брата и кузенов. Эта троица сорванцов, — он кивнул в сторону, где, должно быть, ошивались близнецы Фарманы, двенадцатилетние сыновья его сестры, — наверняка уже где-то шляются. Проследи, чтобы не натворили глупостей. Тибольт поморщился, но перечить не посмел. Коротко кивнул и ушёл, бросив на Дженну быстрый взгляд, мол, не вздумай ябедничать. Дженна даже не шелохнулась. Ей было не до него. Когда он скрылся за шатрами, лорд Дамон посмотрел на дочь. Взгляд его был внимательным, но мягким. — Ты какая-то хмурая, — сказал он негромко, чтобы лорды не слышали. — Дорога утомила? — Немного, — ответила Дженна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В карете тесно, а Лури болтает без умолку. — Лури, — усмехнулся отец. — Она безобидна. Полезнее, чем ты думаешь. Вон, леди Тарбек с леди Фарман уже к ней прислушиваются. — Он указал кубком в сторону карет, где в сгущающихся сумерках маячили фигуры придворных дам. — Ступай к ним. Отдохни, завтра будем уже в Эшфорде. — Да, Тибольт сказал, — задумчиво кивнула Дженна. Дамон тоже кивнул и отвернулся было к лордам, но Дженна прибавила: — Отец… — начала было она, но осеклась. Лорд Фарман как раз рассказывал что-то лорду Тарбеку, оба смеялись, но краем уха могли слышать. Отец обернулся к ней. Говорить о Крейкхолле и Теоре при них нельзя. — Что? — Отец подался вперёд, вглядываясь в её лицо. — Ничего. Просто… — Дженна запнулась, подбирая слова. — Я рада, что мы разбили лагерь. Здесь… пахнет по-другому. — Она изобразила на лице улыбку. Лорд Дамон тепло улыбнулся. На миг Дженне показалось, что он сейчас спросит, в чём дело, но тот лишь кивнул. — Иди, дитя. Всё будет хорошо. «Всё будет хорошо» — слова, которые говорят, когда ничего хорошего не обещают. Дженна развернулась и пошла обратно к каретам. Ветер шевелил траву, доносил запах костров, мужской смех, лошадиное ржание. Где-то заиграла дудка, кто-то затянул знакомую всем западную песенку про льва и храбрую деву. Вот бы и ей столько же храбрости… Всё это должно было казаться праздником. Но в ушах у неё звучал голос Тибольта: «Кланяться ей при каждом визите». Теора Киндалл. Синие глаза, длинные пальцы, притворная улыбка. Она будет стоять наверху, в Утёсе, принимать гостей, вершить суд, рожать наследников. А Дженна, если отец не передумает, будет приезжать туда как чужая — жена какого-то вассала, обязанная приседать перед хозяйкой. Как тётя Дженневра Фарман кланяется матери. Тётя, урождённая Дженневра Ланнистер, кровь от крови, а кланяется женщине, которая вошла в дом по браку. Потому что тётя вышла за знаменосца, а мать — за Хранителя. Теперь Дженна понимала этот реверанс. Понимала горечь, которая пряталась за вежливой улыбкой тёти. Скоро эта горечь станет её собственной. Она сжала кулаки и ускорила шаг. Нет. Этому не бывать. Она узнает правду у отца, но позже, когда они останутся наедине. А пока — надо улыбаться, терпеть болтовню Лури и делать вид, что всё хорошо. Львы не показывают страх. Где-то в темнеющем небе зажглась первая звезда. Дженна подняла голову и посмотрела на неё. Завтра будет Эшфорд. Завтра начнутся бесчисленные пиры, танцы. Завтра она увидит всех этих лордов — Талли, Тиреллов, Баратеонов, может быть, даже Таргариенов. Может, и стоит послушать Лури — узнать, кто из наследников великих домов овдовел или вовсе не имел супруги. Вдруг среди них найдётся тот, кто оценит золото Утёса дороже, чем этот толстяк из Крейкхолла?

***

Служанка разбудила её спозаранку. В карете ещё было темно, но лагерь уже гудел: слышались голоса конюхов, ржание лошадей, лязг металла — где-то правили сбрую, точили мечи. Сегодня они прибудут в Эшфорд. А значит, надо выглядеть подобающе. Слуги отвели её в небольшую рощицу на краю лагеря, где меж деревьев уже развели костёр и приготовили всё для омовения, скрыв от посторонних глаз. Понадобилось ещё две кухарки, чтобы подогреть на костре несколько больших медных тазов с водой — достаточно, чтобы омыть её и её длинные, спускающиеся ниже пояса, золотые волосы. Дженна опустилась на резную скамеечку, что служанки принесли из обоза, пока женщины колдовали над водой, и смотрела, как сквозь поредевшую листву на востоке разгорается рассвет. Тишина утра была благословением после вчерашней болтовни Лури. Дженна закрыла глаза, подставляя лицо прохладному ветерку. Скоро начнётся суета, и надо быть готовой. Когда вода согрелась, она скинула сорочку и, вздрогнув от утренней прохлады, обнажённая, ступила в медный таз. Тёплая вода стекала по плечам, по спине, смывая дорожную пыль и усталость. Потом пришёл черёд волос — их мыли долго и тщательно, перебирая пряди, промакивая мягкой тканью, расчёсывая деревянным гребнем с редкими зубьями, чтобы не рвать. Волосы были её гордостью — густые, тяжёлые, цвета расплавленного золота, они достались ей от отца, от Ланнистеров; мать же, с её прямыми бронзовыми локонами, всегда с некоторой завистью смотрела на эту золотую гриву — её бронза не передалась ни Дженне, ни одному из её братьев. Служанки перешёптывались, заплетая их в сложную причёску, но Дженна велела оставить распущенными — только слегка забрать у висков, чтобы не лезли в глаза. Она знала- золотая волна, струящаяся по плечам, приковывала взгляды лучше любых украшений. Платье она выбирала долго. Сундук, который тащили за каретой на отдельной повозке, ломился от тканей и бархата. Лёгкое, утреннее, для первого въезда в город? Или что-то более торжественное, чтобы сразу заявить о себе? В конце концов она остановилась на платье из мягкой шерсти цвета слоновой кости, отделанное золотым шитьём по вороту и рукавам — не слишком нарядное, но благородное. К нему пояс из золотых звеньев, словно сплетённых из львиных лап, тонкая работа ланниспортских мастеров, и небольшие золотые серьги с жемчугом, скромные, но дорогие. Ничего кричащего. Дочь Хранителя Запада не нуждается в том, чтобы кричать. Не платье красит леди, а леди — платье. Дженна знала это. Она окинула себя взглядом в маленькое зеркальце, которое держала одна из служанок. Из отражения на неё смотрела дочь Хранителя Запада — мягкие черты лица, которые в покое становились суровыми, как у матери, отчего многие побаивались её излишней горделивости; светло-зелёные, почти золотистые глаза; округлое, мягкое тело, без единой обвислости. Платье сидело идеально, подчёркивая талию и плавные изгибы, которых у Лури не было и в помине. Теора Киндалл со своими острыми ключицами пусть попробует сравниться. Дженна улыбнулась своему отражению и кивнула. Можно было ехать. За пологом кареты уже вовсю кипела жизнь. Лагерь сворачивался, слуги грузили повозки, конюхи подводили оседланных лошадей. Где-то кричал Тибольт на оруженосцев, Герольд, кажется, уже сидел на коне и крутил головой, высматривая брата. Когда Дженна поднялась в карету, взгляды обратились к ней. Леди Тарбек и леди Фарман, до этого тихо переговаривавшиеся, синхронно повернули головы. В их глазах мелькнуло одобрение. То, как умеют смотреть женщины, оценивающие соперницу, но вынужденные признать её совершенство. Леди Тарбек даже приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но Лури её опередила. — О-о, леди Дженна! — всплеснула руками Лури. — Вы… вы словно сама Рейнис Таргариен из древности! Та, что летала на драконе и была прекраснее всех женщин своего времени. У неё тоже были светлые волосы, хотя, если верить хроникам, скорее серебряные, но золото вам идёт даже больше, потому что Ланнистеры… — она запнулась, сглотнула слог и продолжила уже про то, как уже другая Рейнис вышла замуж за лорда Велариона, а потом… Дженна перестала слушать. Леди Фарман, мать близнецов и сестра её отца, коротко кивнула: — Хороший выбор. Скромно, но со вкусом. Мать бы гордилась тобой. Леди Тарбек добавила, чуть прищурившись: — В Эшфорде будут глаза. Пусть видят. Старая вдова Хазерспун, дремавшая в углу, приоткрыла один глаз, буркнула «красиво, красиво» и снова закрыла. Карета тронулась. Дженна откинулась на подушки, чувствуя, как под колёсами пружинит лесная дорога. Лури не умолкала ни на минуту, перескакивая с восхищения платьем на перечисление всех лордов, что уже съехались на турнир. Дженна же смотрела в окно, где сквозь редеющие деревья всё яснее проступали серые башни. Эшфорд вырастал из утреннего тумана, как древний страж, охраняющий врата в Простор. Скоро, совсем скоро — турнир, пиры, танцы. А там, быть может, и надежда. Дженна вдохнула поглубже.

***

Брат не обманул. К полудню карета остановилась у ворот замка. Путь лежал мимо раскинувшегося на поле лагеря, где уже пестрели шатры тех, кто сумел добраться до Простора раньше. Мимо городка подле Эшфорда — беленые домики под соломенными крышами тянулись вдоль дороги, приветливые и чистые. Дженна смотрела на них равнодушно, она видывала города и побогаче. Но, когда карета въехала во внешний двор, и копыта зацокали по камню, она невольно подалась вперёд, разглядывая треугольную крепость. Тридцатифутовые круглые башни по углам, зубчатые стены меж ними — всё аккуратно, добротно, без лишнего пафоса. Простор умел быть гостеприимным, не роняя достоинства. У входа их уже ждали. Лорд Эшфорд стоял впереди своей небольшой свиты — крупный, лысый, с круглым красным лицом, на котором застыла приветливая улыбка хозяина, принимающего гостей, более знатных, чем он сам. Рядом с ним двое молодых людей, похожих на него, но стройнее и без залысин — сир Эндроу и сир Роберт, его сыновья. Лури уж позаботилась, чтобы Дженна выучила их имена заранее. А чуть позади, переминаясь с ноги на ногу, стояла девочка в нарядном жёлто-оранжевом платье, расшитом цветами — именинница, ради которой затеян весь турнир. Тоненькая, с каштановыми волосами, убранными в затейливую причёску, и большими голубыми глазами, которые так и бегали по прибывающим гостям. Лорд Дамон спешился первым — Седой Лев, Хранитель Запада, во всём великолепии своего дома. Лорд Эшфорд шагнул навстречу с поклоном, рассыпаясь в приветствиях: — Лорд Ланнистер, какая честь для нашего скромного замка! Прошу, чувствуйте себя как дома. всё, что у нас есть, к вашим услугам. Дамон кивнул с достоинством, но без излишней гордости — он умел быть вежливым, когда хотел. — Благодарю, лорд Эшфорд. Рад видеть вас и вашу семью. Позвольте представить моих детей — наследник Тибольт, младший сын Герольд, и дочь Дженна. Тибольт шагнул вперёд, поклонился — церемонно, как учили. Герольд, чуть покраснев, повторил за ним. Дженна вышла из кареты, опираясь на руку подоспевшего грума, и замерла на мгновение, давая всем рассмотреть себя. Она знала, как выглядит. Знала, что золотые волосы, струящиеся по плечам, ловят солнечные лучи, что платье цвета слоновой кости сидит безупречно, что пояс из львиных лап переливается на талии. Она видела, как взгляды сыновей лорда Эшфорда метнулись к ней и задержались дольше, чем позволяли приличия. Видела, как девочка-именинница приоткрыла рот и замерла, словно перед ней явилась сама Дева из септы. Даже лорд Эшфорд на миг сбился с приветственной речи, но быстро оправился. Дженна сделала лёгкий реверанс — ровно настолько, чтобы соблюсти этикет, но не уронить достоинство дочери Хранителя Запада. — Лорд Эшфорд, — произнесла она с улыбкой, которую мать называла «львиной» — вежливой, но дающей понять, кто есть кто. Лорд Эшфорд просиял: — Леди Дженна, ваша красота затмит всех дам на турнире. Моя дочь будет счастлива видеть вас среди подруг. Девочка за его спиной закивала с таким пылом, что Дженна чуть не рассмеялась. Но она знала этот взгляд, видела его на многих турнирах, где её провозглашали королевой любви и красоты. В Крейкхолле, в Ланниспорте, дважды в Золотом Зубе. Молодые девушки смотрели на неё с восхищением, смешанным с робостью, словно она была не просто леди, а ожившей сказкой. Дженна привыкла к этому. Ей нравилось. Но тут внимание её переключилось на другое. Из замка выходила группа людей. Таргариены. Их нельзя было не узнать, даже если бы не серебристые волосы, сама сила древней крови выдавала их. Впереди шёл принц Бейлор — высокий, стройный, с лицом, словно сошедшим со старых гобеленов; мягкие черты, добрые глаза, улыбка, которая, казалось, принадлежала скорее септону, чем принцу. Рядом с ним — принц Мейкар, крепкий, с резкими чертами и твёрдым взглядом воина. Сзади, чуть поодаль, ещё двое: один, помоложе, с надменным выражением лица, и ещё один, похожий на Бейлора, но моложе и словно бы более хрупкий. Лорд Дамон первым склонил голову: — Ваши Высочества, мы не ожидали встретить вас так скоро. Какая честь. Принц Бейлор шагнул вперёд, жестом останавливая излишние церемонии. — Дамон, рад тебя видеть! Мы сами только утром прибыли, так что встречаем гостей вместе с хозяином. Позвольте представить моих спутников: мой брат Мейкар, сын Валарр и мой племянник Эйрион. Принц Мейкар коротко кивнул — человек дела, не слов. Валарр улыбнулся приветливо, чуть застенчиво. А Эйрион… Дженна почувствовала его взгляд раньше, чем встретилась с ним глазами. Он смотрел на неё не как на леди, не как на дочь Хранителя — он смотрел как на добычу. Взгляд скользнул по лицу, задержался на груди, спустился ниже, к бёдрам, и вернулся обратно, оценивая, взвешивая, пробуя на вкус. Как торговец, приценивающийся к кобыле на ярмарке: зубы проверить, ноги пощупать, круп оглядеть. Дженне стало неприятно — холодно и гадко внутри, словно её выставили на продажу и кто-то уже приценивается. Она встречала такие взгляды и раньше — от похотливых лордов, от пьяных рыцарей, — но от Таргариена это казалось особенно мерзким. Словно он имел право, потому что в его жилах течёт кровь дракона. Она отвернулась, делая вид, что поправляет складку на платье, и наткнулась взглядом на принца Бейлора. Тот смотрел на неё с доброй улыбкой, без тени той хищности, что была у его племянника. Милый, подумала Дженна. Слишком милый для Таргариена. Словно из другого мира. И принц Валарр рядом с ним — такой же мягкий и совсем не похожий на выродка от кровосмесительных связей. Тибольт тем временем уже заговорил с Эйрионом, этим невольно отвлекая того от Дженны. Герольд робко стоял рядом, бросая взгляды на Валарра, который казался таким же юным и неуверенным. Лорд Эшфорд, заметив заминку, поспешил разрешить ситуацию: — Лорд Дамон, — обратился он к Хранителю Запада, — мои люди уже подыскали отличное место для вашего шатра, — Он повернулся к дочери, всё это время нетерпеливо перебиравшей край своего нарядного платья: — Гвин, дорогая, будь добра, проводи леди Дженну и остальных дам в их покои. Покажи им восточную башню. Девочка просияла так, словно ей подарили звезду с неба: — Да, отец! Леди Дженна, идёмте! У нас для вас самая красивая комната, я сама её выбирала! Леди Тарбек и леди Фарман уже собирали своих служанок, Лури что-то взволнованно шептала вдове Хазерспун, а та лишь недовольно поджимала губы. Дженна бросила взгляд на отца. Лорд Дамон коротко кивнул ей — ступай, всё в порядке. — До вечера, отец, — сказала она и направилась к дверям, ведущим внутрь замка, под руку с маленькой Гвин Эшфорд. Проходя мимо Таргариенов, она краем уха уловила обрывок разговора. Принц Мейкар, нахмуренный, тихо говорил брату: — …до сих пор ни слуху. Эти двое… я им головы поотрываю, когда найдутся, черт бы их побрал… Принц Бейлор положил руку ему на плечо, что-то успокаивающе ответил, но Дженна не расслышала — Гвин уже тащила её вперёд, и через мгновение они ступили под каменные своды. — Леди Дженна, вы не представляете, какая у вас комната! Из окна видно весь лагерь, и лес, и даже реку! — щебетала девочка, и её голос эхом отскакивал от стен. Дженна улыбнулась, позволяя вести себя. Внутри замка пахло воском и сушёными травами, а где-то в глубине коридоров уже слышались голоса слуг, готовивших покои к приёму гостей. Тем временем на дворе Бейлор шагнул вперёд, пожимая руку старому знакомому: — Дамон, рад видеть. Мы как раз хотели оглядеть лагерь с ристалищем, идёмте? Говорят, лорд Тирелл уже разбил шатёр у реки, надо бы поприветствовать его до пира. — С удовольствием, — кивнул лорд Дамон. Внутри пахло сухими травами: лавандой, мятой, ещё чем-то пряным, что должно было отбивать запах сырости и старости. Гвин тараторила без умолку, рассказывая историю каждой залы, каждого гобелена, каждой трещины в стенах. Дженна слушала вполуха, но улыбалась и кивала — девочка старалась, и это было мило. У неё самой никогда не было сестры, только два брата. Одному из них она желала провалиться сквозь землю, второго — обнять и защищать от всего мира. Но сестра была бы… другой. С кем-то, кто понимал бы без объяснений. Наконец её проводили в отведённую комнату в восточной башне. Маленькая, но уютная, с узким окном-бойницей, из которого открывался вид на городок, на поле, где уже разбивали лагерь, и на тёмную стену леса за ним. Внизу копошились люди, таскали шатры, разводили костры, и дым тонкими струйками поднимался к вечернему небу. Красиво. Спокойно. Дженна отошла от окна и села на край кровати, провела рукой по прохладному льняному покрывалу. В голове всё ещё крутился тот взгляд — липкий, от которого хотелось то ли вымыться, то ли влепить пощечину этому принцу. Эйрион. Она даже имени его не хотела повторять про себя, но оно само всплывало, как дурной привкус во рту. Не думать о нём. Думать о турнире, о танцах, о том, что здесь, может быть, найдётся тот, кто оценит её по достоинству. Мысли сами собой унеслись в прошлое. Почти год назад. Тогда, в Крейкхолле, ей казалось, что судьба наконец-то сжалилась. Не только Сирилла, её сбежавшая подруга, получила заветное предложение — сама Дженна стояла в шаге от помолвки. От счастья, о котором мечтает каждая леди. Уиллас Хайтауэр. Лорд Староместа, наследник Высокой башни. Молодой вдовец, которому не повезло в первом браке — жена умерла при родах, не оставив ему наследников. Но в том, как он смотрел на Дженну, не было ни тени уныния. Высокий, широкоплечий, с мягкими светлыми кудрями и глазами цвета северного неба — серо-голубыми, чистыми, с доброй улыбкой в уголках губ. Рыцарь из девичьих грёз, сошедший со страниц старых песен. Он был другим. Не таким, как прочие рыцари, что окружали её на турнирах — шумные, похотливые, вечно норовящие то хлопнуть по заду служанку, то рассказать сальную шутку под одобрительный рёв собутыльников. Уиллас морщился, когда музыканты начинали играть что-то разухабистое, и просил сменить мелодию на более плавную, благородную. «Это не для леди», — говорил он, и Дженна кивала, чувствуя себя укутанной в невидимый плащ, защищающий от всего этого грубого мира, от пьяных выкриков и сальных шуток, что наполняли шатёр. Она провела много времени в его шатре вместе с Лури и другими компаньонками. Там всегда было тихо, пристойно, пахло хорошим вином и воском, а не потом и дымом. Уиллас рассказывал о Староместе. О Высокой башне, что выше любого строения в Вестеросе, о стеклянных свечах Цитадели, которые зажигаются без огня, о кораблях, что приходят из-за Узкого моря с диковинными товарами. Ни слова о политике, ни намёка на титулы и земли. Он просто был рядом. Хайтауэры не высший дом из девяти, но у них есть собственный флот, собственная армия, древняя кровь и могущество, с которым считаются даже в Королевской Гавани. Быть леди Высокой башни… она уже мечтала об этом. О спокойной, благородной жизни, о детях со светлыми кудрями, о вечерах у камина в обществе умного и доброго мужа. Он вышел на финальный бой с каким-то дорнийцем. Уиллас был силён, опытен, он должен был победить. Но лошадь дорнийца вдруг дёрнулась в сторону, и копьё, летевшее в щит, вошло прямо в щель шлема — ту самую, что была в виде башени Хайтауэров. Она смотрела с трибуны. Видела, как он падает. Видела, как кровь заливает песок быстрее, чем подоспели мейстеры. Он так и не узнал, что она уже мысленно примеряла кольцо с белой башней, о которой он сам прошлым вечером рассказывал ей. Дженна моргнула, прогоняя видение. За окном всё так же шумел лагерь, где-то ржали лошади, смеялись люди. Жизнь продолжалась. Турнир продолжался. И ей снова нужно было выходить на эту ярмарку, улыбаться, делать реверансы и делать вид, что её сердце — просто кусок мяса, который можно продать подороже. Она резко поднялась с кровати, подошла к окну и упёрлась ладонями в каменный подоконник. Скоро вернется Гвин с кухни, нельзя, чтобы героиня ее сказок была печальной. Леди Тарбек и леди Фарман в соседних покоях, небось, перешёптывались, обсуждая предстоящий турнир и увиденных воплоти Таргариенов. А Лури, верно, заучивает список возможных женихов, заикаясь от волнения. А она, Дженна Ланнистер, должна выйти к ним с гордо поднятой головой, одёрнуть платье, поправить причёску и улыбнуться. Потому что львы не показывают слабости. Потому что мёртвые остаются мёртвыми, а живые должны играть свои роли.

***

Пир в большом зале Эшфорда гудел, как растревоженный улей. Мест было в обрез — лорд Эшфорд, принимая гостей, и не рассчитывал, что съедется столько народу. А его замок, хоть и был уютным, все же оставался небольшим, рассчитанным на скромные пиры с соседями, а не на половину великих домов Вестероса. Столы сдвинули вплотную, скамьи стояли чуть не впритык, и локти соседей то и дело сталкивались над тарелками. Свечи в простых железных подсвечниках оплывали, и воск стекал на дерево, смешиваясь с пролитым вином. Воздух был тяжёлым от запаха жареного мяса, свежего хлеба, пота и духов, которыми леди пытались перебить дорожную пыль — смесь получалась душная, почти осязаемая. Главный стол, чуть приподнятый над остальными, занимали хозяин и королевские гости. Лорд Эшфорд, краснолицый, потный, часто промокал лоб рукавом и всё равно сиял — ещё бы, в его замке пируют Таргариены! Рядом с ним принц Бейлор, более походивший на дорнийца, чем на дракона, с мягкими чертами и тёплой улыбкой, — что-то тихо говорил дочери лорда Эшфорда, и девочка улыбалась. Рядом с Бейлором расположился принц Мейкар — мрачный, почти не притрагивающийся к еде; слухи о пропавших сыновьях уже проползли по лагерю, и он не считал нужным скрывать свою раздраженность. Его кубок оставался полным, а взгляд постоянно уходил куда-то в сторону двери, словно он ждал, когда этот балаган прекратиться и ему можно будет уйти. Валарр, сидевший рядом с отцом, вёл оживлённую беседу с сыновьями хозяина — Эндроу и Робертом. В полумраке вечернего зала, при свечах, он очень походил на своего отца — те же мягкие черты, та же застенчивая улыбка. А Эйрион, сидевший неподалеку, ковырялся в тарелке, лениво обводя зал скучающим взглядом. Дженна была уверена, что пару раз принц останавливал на ней свой тяжелый взгляд, но сама не разу не отвечала на него, пируя с домочадцами. Столы тянулись вдоль стен, и за ними яблоку негде было упасть. Лео Тирелл, Длинный Шип, восседал в центре длинной скамьи в окружении своих — сыновья, кузены, племянники, все с золотыми розами на груди и курчавыми каштановыми кудрями. По своему законному праву он должен был сидеть за главным столом, рядом с лордом Эшфордом и Таргариенами — как-никак верховный лорд Простора, хозяин этих земель. Но его семья, многочисленная и шумная, попросту не поместилась бы там, да и сам он, кажется, предпочёл остаться с родичами, даже в этой духоте и тесноте, где локти нередко встречались с локтями, а чужие разговоры вливались в общий гул. За другим столом гомонили Талли — лорд Медгар, рыжий и широкоплечий, хохотал так, что его смех перекрывал общий гул, и хлопал по спине какого-то мелкого лорда, который от этих хлопков едва не валился на скамью. Слишком громко и почти не воспитанно для торжественного пира в присутствии королевской четы, думала Дженна. Дальше мелькали гербы Блэквудов, Морригенов, Вестерлингов, кто-то ещё, чьи цвета Дженна не успевала разглядеть. Всё смешалось: старые лорды и молодые рыцари, жёны и дочери, оруженосцы, пристроившиеся на краю скамей, чтобы быть поближе к своим господам. Где-то в углу музыканты играли знакомые благородные мелодии — лютни и дудки старательно звучали, наполняя душный зал знакомыми песнями. Ланнистерам, как впрочем и Тиреллам с Талли, отвели отдельный стол. Лорд Дамон быстро нашёл старых знакомцев: сир Денис Марбранд, сир Робин Рислинг, ещё пара рыцарей, с кем он когда-то ломал копья. Они уже успели осушить по кубку-другому и теперь травили байки, перекрикивая шум. Дамон рассказывал что-то о турнире в Ланниспорте тридцатилетней давности, и его собеседники одобрительно ржали, хлопая себя по коленям. Тибольт вертелся рядом, пытался втереться в разговор, но его почти не замечали. Он был слишком молод, чтобы участвовать в воспоминаниях о былом. Герольд затерялся где-то на краю стола, среди молодых оруженосцев. Он сидел рядом с каким-то светловолосым оруженосцем из свиты Тиреллов, и они о чём-то увлечённо шептались, то и дело прыская в кулак. Дженна порадовалась, что брат хоть немного отвлёкся от мыслей о завтрашнем турнире. Смельчаком его назвать было нельзя. А Дженна… Для пира она выбрала оранжевое платье, цвета летнего тёплого заката, с золотой нитью по корсажу и рукавам. Никаких вычурных украшений, только львиный кулон на шее — подарок матери на совершеннолетие. Волосы она убрала в небрежный узел, оставив несколько локонов, — так делала мать, когда хотела выглядеть особенно хорошо. Просто, но со вкусом. Она знала, что выглядит хорошо, и этого было достаточно. Она смотрела на зал и думала: утром она ехала на простой турнир в Просторе, где будут биться её братья и отец. А теперь, после новости о Крейкхолле… Может, это её последний турнир в роли леди Ланнистер? От мысли, что её могут называть «леди Крейкхолл», внутри всё переворачивалось. Она сжала кубок так, что побелели костяшки — ещё немного, и казалось, серебро бы погнулось. «Леди должна управлять своими эмоциями, а не они ею» — голос матери прозвучал в голове так отчётливо, будто та стояла за плечом. Дженна сглотнула, расслабляя руку, и мысленно обругала себя за бесполезную злобу. Злость — роскошь, которую она не может себе позволить. Надо что-то делать с ситуацией, а не сидеть и злиться впустую, пока другие решают её судьбу. Она обвела взглядом зал и остановилась на лорде Эшфорде — тот, раскрасневшийся, потный, счастливый до неприличия, что-то втолковывал принцу Бейлору, размахивая руками так, что вино плескалось через край кубка. Бейлор слушал внимательно и, видимо, терпеливо — поправлял перстни на длинных пальцах, чуть кивал, но взгляд его оставался где-то далеко, за пределами этого душного зала. Таргариены сидели за главным столом свободно; им было просторно там, где остальные верховные лорды теснились на скамьях бок о бок с мелкими знаменосцами. Они выглядели как четыре драгоценных камня в дешёвой оправе — даже хмурый Мейкар, уткнувшийся взглядом в скатерть, даже неприятный её глазу Эйрион, чей взгляд то и дело находил её в толпе, — все они выделялись среди пирующих, как павлины среди ворон. Она тряхнула головой, отгоняя мысли в сторону, и повернулась к Лури, сидевшей рядом. Та оживлённо болтала с компаньонкой маленькой леди Эшфорд, когда Дженна наконец решила побеспокоить ее: — Кто из верховных лордов прибыл в Эшфорд? — спросила она. Лури подняла на неё глаза, моргая, словно сова, разбуженная средь бела дня. Рот её приоткрылся, но вместо слов вырвалось только неопределённое мычание. Она так увлечённо обсуждала с собеседницей какой-то вымерший род из эпохи Первых людей, что вопрос госпожи застал её врасплох. — Ам… лордов… — Кто из верховных лордов прибыл в Эшфорд? — терпеливо повторила Дженна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Леди подвластны ее чувства. Лури заерзала на скамье. Она была похожа на старую клячу, которая сначала долго думает, стоит ли сдвигаться с места, а потом вдруг срывается в галоп. И наконец понеслась: — Из великих домов на турнир прибыли Талли из Риверрана, Тиреллы из Хайгардена, Баратеоны из Штормового Предела, ну и Ланнистеры, конечно, и Таргариены, они… Дженна подняла руку, останавливая её тираду. Если дать Лури волю, она до утра будет расписывать все ветви дома Таргариенов, включая тех, кто умер ещё до Завоевания. — Поняла: Тиреллы, — кивнула она на соседний стол, где Лео Длинный Шип восседал в окружении своих кудрявых отпрысков. — Талли, — кивнула в сторону рыжебородого Медгара, который как раз обнимал какого-то мелкого лорда, рискуя сломать ему рёбра. — И Баратеоны. — Да, их тут нет, — заметила Лури, с готовностью кивая. — Лорд Лионель Баратеон, известный как Смеющийся Вихрь, славится весельем и вольностью. Говорят, он терпеть не может такие официальные пиры. Наверное, столь высокое общество ему в тягость. Однако я видела пару его знаменосцев в зале, это… — Да, да, да. — Дженна снова остановила её жестом. — Лучше скажи, у кого из них есть незамужние наследники? Лури заморгала, переваривая вопрос, и ответ последовал с пугающей быстротой — видимо, эта информация лежала у неё на самом верху. — Ну… У лорда Тирелла трое сыновей, и в этом году родилась первая дочь. Старшему сыну, сиру Алестеру, восемнадцать лет, и он не помолвлен. Поговаривают, что он очень застенчив и во всём слушается отца. Лорд Талли имеет одного сына и двух дочек, сыну двадцать три, его зовут сир Эдмур, он уже участвовал в паре турниров, но ничего особенного не добился. А у Баратеонов… здесь только второй сын лорда Ройса Баратеона, Лионель. Его старший брат, Стаффорд, женат на леди из дома… э-э… кажется, Сваннт? И у них есть сын, ему кажется, семнадцать, он второй в линии наследования. Но их тут нет, только сам Смеющийся Вихрь, но он, как я уже говорила, на пир не явился. Дженна задумалась, покусывая губу. Два варианта: Талли с их вечно сырыми, грязными Речными землями, где даже летом пахнет болотом, или Тиреллы, владыки цветущего Простора. Выбор казался очевидным. Надо придумать, как подобраться к старшему сыну Тирелла, не нарушая приличий. Может через отца? Лорд Дамон наверняка знаком с Длинным Шипом… Краем глаза она заметила движение за отцовским столом. Тибольт, который весь вечер безуспешно пытался втереться в разговор старых ветеранов, наконец встал — резко, раздражённо. Теперь он, не глядя на отца, направился куда-то в сторону, сжимая кубок с такой силой, будто хотел его раздавить. Дженна проводила его взглядом без особого удивления — она слишком хорошо знала этот обиженный вид. Устал добиваться внимания, которого сегодня точно от отца не дождётся. — Леди Дженна? Она подняла глаза. К ней направлялся старший сын лорда Эшфорда — сир Эндроу. Он только что отошёл от стола, где его брат Роберт увлечённо беседовал с принцем Валарром (оба были одного возраста и, кажется, нашли общий язык), и теперь, слегка волнуясь, подходил к ней. Высокий, нескладный, с добрым, но простоватым лицом, он мял в руках край камзола, явно робея перед ней. На вид ему было не больше двадцати. — Прошу прощения, что беспокою, — начал он, присаживаясь на освободившееся место. — Я хотел спросить… как вам Эшфорд? Наверное, после Утёса Кастерли всё это кажется таким… ну, маленьким? Дженна улыбнулась вежливо, но без тепла — той улыбкой, которой научилась у матери, улыбкой, которая говорила: «Я слушаю тебя, но ты мне неинтересен». — Он чудесный. Очень уютный. И вид из восточной башни прекрасен. — Она была любезна, как и подобает леди. Ни больше ни меньше. — Правда? — обрадовался Эндроу, и лицо его осветилось так, будто она подарила ему коня. — А то я всё думаю… он, наверное, мрачноват. Камень, стены… Я бы добавил гобеленов, картин каких-нибудь… — Он замялся, покраснел и выпалил: — Впрочем, мне кажется, это дело для леди. Я бы сделал всё, чтобы моя будущая жена… ну, чтобы ей нравилось здесь. Чтобы она чувствовала себя как дома. Дженна кивнула, но внутри лишь усмехнулась. Слишком прямолинейный намек казался забавным и по-детски глупым. — Уверена, ваша будущая леди оценит такую заботу. Любая женщина была бы счастлива. Эндроу просиял, но в глазах мелькнуло разочарование — он явно ждал более тёплого ответа. Помявшись, он предложил: — Может, потанцуем? Музыка сегодня чудесная. Лютнист из самого Хайгардена прибыл с лордом Тиреллом. Дженна открыла рот, чтобы вежливо отказаться — не стоит поощрять мальчишку, а то он еще к концу вечера предложит стать его женой, а отказывать, она больше не хочет, но краем глаза заметила движение. К их столу направлялись двое. Тибольт, которого она только что видела уходящим, возвращался. И с ним Эйрион Таргариен. Принц шёл с лёгкой, самодовольной усмешкой, словно кот, который только что нашёл дорогу к сливкам. Его белые волосы блестели в свете свечей, а глаза смотрели прямо на неё, она сглотнула. Инаковость внешности Таргариенов пугала её, а его совсем не добрые глаза еще больше. — Знаете, сир Эндроу, — быстро сказала она, коснувшись его рукава, — пожалуй, я с удовольствием. Эндроу просиял так, словно она уже согласилась стать леди Эшфорд. Он подал ей руку, и она встала как раз вовремя — Тибольт только подвёл Эйриона к их столу. — Дженн… — начал было брат, переглядываясь с принцем, явно собираясь представить его сестре, но она перебила: — Прошу простить меня, я обещала танец сиру Эндроу. — Она одарила брата деланной улыбкой, от которой у того дёрнулся глаз. Он слишком хорошо знал сестру, чтобы не понять: это было нарочно. Чистой воды побег. Эндроу, ничего не замечая, сжал её руку и повёл в центр зала, туда, где уже кружилось несколько пар. Дженна спиной чувствовала взгляд Эйриона — тяжёлый, насмешливый, словно он говорил: «Убегаешь? Ну-ну, сегодня убежишь, а завтра?» И как Тибольт устало вздохнул, провожая её глазами. Танец был простым, с переменой кавалеров и хлопками в такт — один из тех, что не требуют ни мастерства, ни особой грации. Эндроу старался, пыхтел, беззвучно считал шаги, но был неуклюж до безобразия: наступил ей на подол, потом на ногу, каждый раз извиняясь и краснея пуще прежнего. Дженна вежливо улыбалась — той самой улыбкой, что ничего не значит, — и машинально отсчитывала шаги, думая о своём. Танцевали в тесном пространстве между общими столами и главным столом на помосте — места едва хватало, чтобы пары меж собой не сталкивались, да и с людьми, сидевшими на краю общих столов. То и дело чья-то рука с кубком оказывалась слишком близко, чей-то смех — слишком громко. Дженна лавировала между этими препятствиями, думая о Тиреллах, о Талли, о том, что завтра начнётся турнир. О том, что её брат-наследник зачем-то привёл к их столу человека, от которого у неё мурашки по коже. Она снова скользнула взглядом по столу золотых роз, выискивая подходящего под описание Лури наследника, но все они были так похожи друг на друга… А когда танцуешь, разглядывать кого-то поверх плеча кавалера выходило плохо: то один заслонял, то другой, то приходилось уворачиваться от чужого локтя или пропускать очередную пару, кружащуюся слишком близко. Когда музыка стихла, она мягко высвободила руку. — Леди Дженна, я… — начал было очарованный парнишка, явно собираясь пригласить её снова или чего хуже предложить ей руку и сердце, но она перебила: — Спасибо за танец, милорд. А теперь, прошу прощения… ваша сестра, кажется, заскучала. Почему бы вам не пригласить её? Всё-таки её именины. Это бы было правильно. Эндроу взглянул туда, где маленькая Гвин сидела одна, печально ковыряя вилкой в тарелке, и виновато улыбнулся: — Вы правы. Совсем я… спасибо, леди Дженна. Вы очень добры. Он поспешил к сестре, а Дженна, убедившись, что Тибольта с Эйрионом уже нет у их стола, вернулась на своё место. Герольд сидел один, уставившись в кубок так, будто тот мог дать ответы на все вопросы. Рядом с ним уже не было ни братьев Фарманов, ни других оруженосцев — тех развели по шатрам заботливые матери, уложили спать, как и положено двенадцатилетним мальчишкам, которым завтра никому не нужно будет доказывать, что они мужчины. А Герольд остался. Ему-то уже пятнадцать, и отец решил, что он рыцарь. Ему положено сидеть здесь, среди взрослых, пить кислое вино и делать вид, что завтрашний день его не страшит. — Почему мой лев в печали? — спросила она, опускаясь рядом. Герольд дёрнул плечом, словно сбрасывая невидимую руку. — Ничего. Душно здесь. — Он говорил тихо, почти не разжимая губ. — В Утёсе всё по-другому. Там хоть воздух есть, а здесь… люди как сельди в бочке. Дженна посмотрела на него. Под бордовой тканью камзола угадывались острые ключицы — он ещё не оброс мясом, как положено настоящему рыцарю. Мальчишка, на которого надели доспехи и сказали: «Ты взрослый». А ведь он так радовался дома, когда отец сам посвятил его в рыцари. В пятнадцать! На пять лет раньше, чем Дамон посвятил Тибольта… Но сейчас, видимо, к нему наконец пришло понимание, что это всё значит на самом деле. — Ты будто не на пиру, а на казни сидишь, — заметила она, пытаясь шутить. — Может, и на казни, — буркнул он. — Турниры по-разному заканчиваются. Может, меня и убьют. — Он отпил из кубка, поморщился. Этот мальчик пил лишь сладкое вино из Ланиспорта, то с этим не сравнить… — Никто тебя не убьёт, — фыркнула Дженна, хотя в голове ярко вспыхнуло воспоминание о Крейкхолле, о другом рыцаре, о копье, вошедшем в щель шлема. Но Герольд — не Уиллас Хайтауэр. И он не сражается за звание быть лучшим в финале, он на своем первом турнире. Просто мальчишка, который слишком много читал и слишком хорошо понимал, чем может кончиться эта затея. В отличие от старшего брата, он не был тугодумом. — Откуда ты знаешь? — Он вдруг повернулся к ней, и в глазах его плескался плохо скрываемый страх. Страх, который ни в коем случае не должны увидеть ни их брат, ни отец, ни тем более другие. Герольд — второй сын. Он не может быть тихоней, ему на роду написано стать прославленным рыцарем, таким же, как их дядя. Он старался, зубрил, тренировался до кровавых мозолей, но в нём не было той лихой смелости, что досталась Дженне и Тибольту. — Ты хоть представляешь, каково это — первый раз выехать туда? Всерьёз, не понарошку! А если я упаду? Если опозорюсь? Тибольт тогда… Он не договорил, но Дженна поняла. Тибольт не упустит случая посмеяться над младшим братом. Особенно теперь, когда он сам в прошлом году вошёл в тройку лидеров, впервые участвуя в турнире. — Ты не упадёшь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Ты не можешь знать. — Могу. — Она положила руку ему на плечо. — И даже если так. Все падают. Тибольт падал, Длинный Шип падал, наш дядя падал, Смеющийся Вихрь, говорят, в первый раз с коня вылетел, все это знают. Отец вообще никогда первое место не занимал. И ничего, живут, пьют… смеются здесь с теми, кто их вышиб, и с теми, кого вышибли позже они сами. Герольда это не успокоило. Он отвернулся обратно к кубку, вцепившись в него так, будто тот был единственным якорем в этом шумном потном зале. — А Тибольт боялся тогда? — спросил он чуть погодя. Дженна погладила его по золотой макушке, и он поднял на неё глаза. Честным ответом было бы «нет». Тибольта мало что страшило — на то он и дурак. Он просто пёр вперёд, как бык, не думая о последствиях. Но вряд ли это приободрит её пятнадцатилетнего львёнка, который сейчас дрожал под её рукой. — Ну разумеется, — улыбнулась она. — Трясся так, что не мог уснуть. Я сама видела. Просто он потом забыл, как это было. И ты забудешь. Завтра же. Правда была совсем другой. Тибольт не мог уснуть от восторга, мечтая поскорее оказаться на ристалище. Но Герольду об этом знать не обязательно. Музыканты заиграли знакомую песню о деве и рыцаре и их счастливой судьбе. Дженна невольно шевельнула губами, повторяя слова, постукивая ногой в такт мелодии. На прошлом турнире она танцевала под эту песню с Уилласом. Да, до чего же он был хорош… Светлые кудри, мягкая улыбка. Она даже сейчас, закрыв глаза, могла почувствовать его руку на своей талии, услышать его тихий голос, шепчущий комплименты. Глупости. Всё это глупости. — Ладно, — вздохнул Герольд, отставляя кубок. — Пойду я. — Он поднялся, одёрнул камзол. — Надо выспаться перед завтрашним днём. Всё равно от этого шума смелости мне не прибавится. — Подожди. — Дженна тронула его за рукав. — Не хочешь прогуляться вдвоём по лагерю? Воздухом подышим, а то от этой духоты я скоро задохнусь. — Разве нам можно одним? — Он посмотрел в сторону отца, и Дженна тоже глянула туда. Лорд Дамон, увлечённый очередной байкой, даже не смотрел в их сторону. Вино лилось рекой, старые приятели хлопали его по плечу — Седой Лев был счастлив и абсолютно недосягаем для забот о детях. — Ну… с младшим братом он бы меня никогда не отпустил, — усмехнулась Дженна. — Но он сам сделал тебя рыцарем, а значит, в компании рыцаря леди можно прогуливаться. Герольд наконец тоже улыбнулся. — Тогда идём. Они поднялись и, стараясь не привлекать внимания, направились к выходу. Никто их не окликнул. Никто не заметил. Только пара слуг посторонилась, пропуская. Выйдя во двор замка, они тут же ощутили на лицах прохладный ночной ветерок. После духоты зала он казался почти ледяным, но таким сладким, что Дженна невольно зажмурилась на мгновение. Молча, думая каждый о своём, они пошли к лагерю. Дженна видела его только из кареты и теперь с любопытством рассматривала палатки с гербами, знакомыми и не очень. Лагерь не думал засыпать. Если в замке пировали лорды, то здесь веселились те, кому не досталось места в главном зале: простые люди, мелкие лорды, межевые рыцари, незнатные оруженосцы. Здесь не играли песен о благородных дамах и доблестных рыцарях. Здесь пахло дымом, потом и дешёвым элем. Где-то громко спорили, где-то хохотали, где-то тянули пьяную песню, слова которой Дженна не разобрала, но мотив показался ей грубым и слишком вольным. Лагерной жизни и простых развлечений она не понимала и не любила. Герольд глубоко вдохнул, расправил плечи. — Хорошо, — сказал он. — Здесь хоть дышать можно. Дженна хмыкнула. Воздух и правда был лучше, чем в стенах душного замка, но грубость лагеря, этот откровенный, неприкрытый гомон простолюдинов, ей не нравился. Она чувствовала себя чужой здесь, среди этих костров и пьяных выкриков. Но ради брата готова была потерпеть. Один он бы вновь вернулся к своим переживанием, а ей не хотелось, чтобы он сегодня был один. Они медленно шли меж шатров, обходя костры и компании подвыпивших рыцарей, и Дженна вдруг поймала себя на мысли, что впервые за этот долгий, суматошный день чувствует себя почти спокойно. Рядом был брат, который нуждался в ней, и это придавало сил, не давая думать о собственных терзаниях. В ушах ещё звучал шум пира, но здесь, под открытым небом, он казался далёким, хотя и тут не было тихо. — Я слышал о Крейкхолле, — после долгого молчания произнёс Герольд. Дженна чуть повернула голову, услышав его слова. Раз уж Герольд об этом слышал, значит, и в самом деле правда. Сплетни разносятся быстрее, чем чума по борделю. — Тибольт обсуждал это с братьями Тарбеками, — пояснил Герольд. — Джон сказал. Ну конечно… Джон Фарман — один из близнецов, сыновей их тётки, тот, что теперь служил оруженосцем у Тибольта вместо Герольда. Мальчишка ещё, двенадцати лет от роду, но уши держит открытыми, как и рот. Дженна фыркнула. — Ха! Старший из Тарбеков — Джейсон, двадцатитрёхлетний лучший друг Тибольта, когда-то, в пору её первых отказов, тоже просил её руки. И одним из первых получил отказ. С тех пор его уязвлённая гордость нет-нет да и выползала наружу в колких замечаниях, которые он позволял себе в её сторону. Что не сделает уязвленный мальчишка… — Наверняка Джейс не упустил шанса для сального замечания, — усмехнулась Дженна, хотя внутри кольнуло. Обида отвергнутого жениха — штука липкая и злопамятная. — Это же Джейс, все его слова — одно сальное месиво, — поморщившись, улыбнулся Герольд. Он сказал это так по-детски, что Дженна невольно улыбнулась в ответ. Но улыбка вышла грустной. Снова повисла пауза, нарушаемая только далёкими криками из лагеря, ржанием лошадей да треском костров. Где-то затянули пьяную песню, слова разобрать было невозможно, но мелодия казалась грубой, почти непристойной. Потом Герольд продолжил: — Надеюсь, ты не выйдешь за Крейкхолла, — после долгого молчания произнёс Герольд. — Он ещё более худший рыцарь, чем я. — Перестань, — поморщилась Дженна. — В мире полно рыцарей хуже тебя. Тебя обучали прославленные воины, хватит принижать свои возможности! — Только после того, как ты перестанешь уходить от темы, — улыбнулся парень, и в этой улыбке было что-то взрослое, почти лукавое. Дженна тихо рассмеялась. — Тебя это просто не касается, — всё же ответила она, сбавив тон. — Ты никак не можешь помочь. И это моё дело. Герольд посмотрел на неё — в свете дальнего костра его лицо казалось совсем юным, почти детским и очень похожим на лицо Тибальта в те же годы. Та же светлая грива, тот же разрез глаз. Но взгляд был другим — глубже, словно он уже сейчас видел больше старшего брата, хотя и не понимал до конца, что именно. — Ты моя сестра, — сказал Герольд, и голос его вдруг стал твёрже, чем Дженна ожидала. — Всё, что касается тебя, касается и меня. Даже если я ничем не могу помочь. В свете костров и факелов в его светлых глазах мелькнуло что-то новое — не детское, серьёзное. — Если этот Крейкхолл тебе так не мил… — Он запнулся, потом выпалил: — Я мог бы, например, случайно сделать так, чтобы он не дожил до брачной ночи. Дженна фыркнула, но смех вышел нервным. — Ты предлагаешь убить толстяка? — Она покачала головой. — Герольд… Он перебил её. — А что? — Он пожал плечами с показной небрежностью, но в глазах горел мальчишеский задор. — Ты моя сестра. Ты не достойна этого кабана. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. И если кто-то сделает тебе плохо, я… я что-нибудь придумаю. Даже если это принц. — Принц? — Дженна насторожилась. — Ну, этот, Эйрион. — Герольд поморщился так, словно лимон разжевал. — Я видел, как он на тебя смотрел во дворе, когда мы приехали. Так не смотрят на леди. Дженна хмыкнула. Она и не думала, что кто-то кроме неё такое заметит. Тибольт и отец точно не заметили, а Герольд, оказывается, видел. И не просто видел — понял. — Ты заметил? — спросила она тихо, вглядываясь в его лицо. — А ты думала, я слепой? — усмехнулся он. — Я, может, и не самый смелый рыцарь, но глаза у меня есть. И кое-какие мозги тоже, в отличие от нашего дражайшего наследника Утёса Кастерли. — Слава Семерым, — улыбнулась Дженна. Герольд улыбнулся в ответ, но улыбка быстро погасла. — Он, кстати, с этим принцем и ушёл, когда ты танцевала с Эшфордом. Я видел, как они вместе вышли из зала. — Да? — Дженна нахмурилась. Тибольт и принц Эйрион — странная компания. — Ну, Тибольту виднее. — Я думал, они другие, — вдруг сказал Герольд. — Кто другие? — Таргариены. Дженна задумалась, глядя на пляшущие языки пламени в ближайшем костре. Она видела принца Бейлора и Мейкара с их отцом-королём и матерью лишь однажды, когда лорд Дамон устраивал большой турнир в Утёсе. Это было давно. Ей едва исполнилось десять — младше, чем сейчас дочери лорда Эшфорда. Тот турнир стал первым, где им с Тибольтом позволили сидеть на трибунах как зрителям, а не просто смотреть из окон замка. Герольду тогда только-только исполнилось шесть, и он был с няньками. Дженна помнила тот турнир отрывочно, но ярко. Её впервые провозгласили королевой любви и красоты. Она тогда ещё не понимала толком, что это значит, но помнила, как щёки горели от счастья, когда ей вручили венок из алых роз. Всё было в новинку, всё казалось волшебным, и детский восторг не покидал её ни на миг. Но она помнила и другое — как матушка то и дело дёргала её за рукав, шипя на ухо: «Дженна, выпрямись, ты леди», «не смей так громко смеяться, леди так не смеются». И она старалась. Ей даже нравилось играть во взрослую леди… как говорила матушка. А ещё на тот турнир приехал сам король! Дейрон Добрый, с его мудрыми глазами и длинной серебряной бородой. И королева… Дженна помнила как королева была нежна к ней, и улыбалась, а еще, она запомнила это больше прочего, подарила маленькой Ланнистер тонкий браслет из красных гранатов, на который Дженна засмотрелась во время пира в Утесе. Дженна потом месяц хвасталась браслетом перед всеми, кто замечал обновку, и отказывалась его снимать. Помнится, даже разрыдалась и ударила служанку, которая хотела снять его перед купанием. Этот браслет и сейчас приехал с ней на турнир, находясь в одной из шкатулок в ее покоях. А ещё… кто-то катал её на плечах. Кто-то с белыми волосами, молодой, смешливый. Он подхватил её, когда она закружилась в танце с другими детьми и чуть не упала, и потом долго носил по залу, пока она визжала от восторга, вцепившись ему в волосы. Кто это был? Один из принцев? Мейкар? Возможно. Но сейчас в это верилось с трудом, вспоминая, с какой суровой миной этот принц сидел за главным столом сегодня. Это было так давно, и детские воспоминания мешались в кашу. — Ну, принц Бейлор с принцем Валарром не кажутся плодами кровосмешения, — пожала плечами Дженна, возвращаясь к разговору. Отец всегда отзывался о наследнике с уважением. Говорил, Бейлор единственный из Таргариенов, кто понимает, что такое долг перед королевством. И в конце концов он похож больше на свою мать дорнийку, чем на отца. — А принц Эйрион кажется, — Герольд понизил голос и оглянулся, словно боялся, что из темноты выступят беловолосые тени и схватят его за крамольные речи. Дженна фыркнула, но фырканье вышло нервным. — Он похож на большое недовольное красное яблоко, — сказала она, и брат прыснул от неожиданности, зажимая рот рукой. — Ты уже сейчас выше него, — добавила она с улыбкой. — И, думаю, в плечах пошире. Интересно, это из-за того, что они женят сыновей на сёстрах. — Ужасно, — поморщился Герольд. — И неестественно. — Да уж. Я скорее бы упала с утёса, чем стала бы женой Тибольта, — покачала головой Дженна, и они оба рассмеялись — нервно, почти истерически, потому что шутка была слишком близка к правде, в которой жили Таргариенны. Герольд отсмеялся первым, вытер выступившие слёзы. — А если серьёзно, — сказал он. — Если бы принц не только смотрел, а предложил тебе… ну брак. От одной мысли, что она должна будет прикасаться к этому червяку с белыми тонкими волосками, Дженну передёрнуло. Она даже представила на миг его руки — бледные, с длинными пальцами, которые, наверное, холодные и липкие, как у ящерицы. — Он второй сын четвёртого сына, — выдохнула Дженна, словно это объясняло всё. — Даже женитьба на Крейкхолле кажется милостью в сравнении с этим. — Но его дедушка король, а дядя — будущий король, — напомнил Герольд. Дженна посмотрела на него не понимая, к чему он ведёт, чувствуя себя глупым Тибольтом. — Ну… не было бы это недопустимым — отказывать ему, — уловив её непонимание, прояснил Герольд. Дженна отвернулась, задумалась. — Недопустимо, — повторила Дженна тихо. — Возможно. Будем молиться, чтобы до этого не дошло. И потом… у него наверняка есть какая-нибудь кузина с серебряными волосами, которую ему прочат в невесты с пелёнок. Таргариены всегда так делают. — С серебряными волосами и выпученными глазами? — ухмыльнулся Герольд. — Именно, — фыркнула Дженна. — Лури бы одобрила — её любимые драконьи отродья плодятся от таких же беловолосых дракончиков, сохраняя древнюю валирийскую кровь в целости. — А если всё-таки ты так сильно ему понравилась, что он… — начал было Герольд, но Дженна не дала ему договорить. — Прошу, хватит! — Она даже руку подняла, останавливая его. — Мне и так есть над чем подумать, кроме этого… этого принца-ящерицы с его драконьими замашками. Герольд улыбнулся, глядя на сестру, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти нежное. Но потом он вдруг прищурился, замедляя шаг, и голова его повернулась куда-то в сторону. — Слышишь? — спросил он, прислушиваясь. Дженна замерла, вслушиваясь в ночь. Где-то вдалеке, за рядами шатров, ветер донёс обрывки мелодии — не той, что играли в замке, где лорд Эшфорд старательно соблюдал приличия, а совсем иной. Дикой, быстрой, с переборами струн, от которых ноги сами начинали отбивать такт. Где-то там пировали так, как пировали, наверное, предки до прибытия андалов. Без правил, без приличий, без этого вечного «леди должна». Ее пугали эти звуки. Из-за рядов палаток доносился гул голосов, звон кубков, взрывы хохота — и этот смех был другим. Не чопорное хихиканье придворных дам, прикрывающих рты веерами, а мужской, грубый, настоящий. Чересчур громкий. Неподобающе свободный. — Это оттуда, — выдохнул Герольд, указывая в темноту. Дженна проследила за его рукой. Там, на пригорке, вдалеке возвышался шатёр из жёлтой ткани с чёрными полосами. Над ним, на шесте, трепыхалось знамя с черным оленем на желтом фоне. — Баратеоны, — сказал Герольд, и голос его дрогнул от благоговения. — Смеющийся Вихрь. Он произнёс это так, будто назвал имя героя из старых песен. Дженна усмехнулась, качая головой. Мальчишки. Вечно они трепещут перед чемпионами, мечтают о славе, о копьях и доспехах. Точно так же, как глупышки леди вздыхают по прекрасным рыцарям в балладах. Только леди хотят быть с ними, а мальчишки — стать ими. — Видимо, — пожала плечами леди Ланнистер, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно и отрезвляюще холодно. — Его не было на пиру, — заметил Герольд. — Да… Лури упоминала о его ужасном нраве, — поморщилась Дженна. — Не все лорды благородны. Некоторые предпочитают шум и драки, а не приличное общество. — Пойдём посмотрим? — В голосе Герольда слышалась такая мольба, что Дженна даже замерла от неожиданности. — Что? Туда? — Она уставилась на брата, пытаясь понять, не шутит ли он. — Герольд Ланнистер, ты… Но он перебил её возмущение, заговорив быстро, пока сестра не успела выстроить стену из своих «нельзя» и «неприлично»: — Посмотрим, только и всего. Заходить не будем. Издалека. — Мы и так смотрим на это издалека, — отрезала Дженна, но в голосе уже не было прежней твёрдости. Он посмотрел на неё с мольбой — тем самым взглядом, которому она никогда не могла отказать. В свете огней его лицо казалось совсем детским. — Не смотри на меня как котёнок, — проворчала Дженна, чувствуя, как сопротивление тает. — Этот шатёр не место для наследников дома Ланнистеров. Сказав это, она тут же с ужасом заметила, как её голос прозвучал. Точь-в-точь как у матери. Та же холодная интонация, то же «мы слишком хороши для этого». Дженну передёрнуло. Герольд, кажется, тоже почувствовал эту интонацию. Он опустил глаза, и в свете дальнего костра его лицо казалось таким потерянным, таким юным, что у Дженны внутри всё перевернулось. Миг промедления — и она сдалась. — Хорошо, одним глазком, — выдохнула девушка, и Герольд просиял. Дженна схватила его под руку — вцепилась мёртвой хваткой, чтобы мальчишка не убежал раньше времени, бросив её с её дурацкими юбками одну посреди этого чужого, тёмного лагеря, полного пьяных мужиков и Бог знает кого ещё. — Но только посмотрим, — зашагав рядом с ним и уже жалея о своём решении, ворчала Дженна. — И если отец узнает… — Не узнает! — горячо заверил брат, и в голосе его звенела та детская убеждённость, которой невозможно было перечить. — Он и не заметит, что мы ушли. Они свернули с тропинки и направились туда, где горели яркие костры и гремела музыка. Навстречу гигантскому шатру, что возвышался на пригорке, словно дикий зверь, прилёгший отдохнуть после охоты и теперь лениво облизывающийся в темноте. Подойдя ближе, непристойная песня стала слышна достаточно отчётливо, чтобы понять: леди в этом месте делать нечего. Слова были скабрёзными — такими, от каких у матери свело бы скулы, а она сама, Дженна, покраснела бы до корней волос, если бы не спасительная темнота. Если бы их матушка увидела, что они хотя бы подошли к этому балагану, она запретила бы им сладкое на месяц, а потом ещё месяц читала бы нотации о том, как важно беречь свою репутацию. Сам шатёр был обвешан оленьими рогами — большими, ветвистыми, они свисали с каждой опоры у входа, словно хозяин хотел, чтобы все знали: здесь живут охотники, а не дичь. Рога тихо постукивали друг о друга на ветру, и в этом стуке чудилось что-то древнее, почти языческое, от чего по коже бежали мурашки. Жёлтая ткань, расшитая чёрными узорами, горела в свете костров, отбрасывая причудливые тени на землю. Они плясали как живые, сливаясь с тенями людей, что толпились внутри. Герольд замер, раскрыв рот. Изнутри доносился такой гвалт, что у Дженны заложило уши. Кто-то орал песню, кто-то бил кубком по столу в такт, кто-то ржал так, что, казалось, сам воздух вибрировал. В проёме шатра мелькнула женская фигура с распущенными рыжими волосами — она плясала на столе, задрав юбки выше колен, и какой-то детина в расстёгнутой рубахе хлопал её по заду, а она хохотала в ответ, запрокинув голову. Музыка грянула с новой силой — быстрая, с дудками и барабанами. Дженна поморщилась. Что это за варварство? В Утёсе играли менестрели — красиво, правильно, благородно. А это… это словно звериный рёв, от которого хотелось заткнуть уши. Или, наоборот, прислушаться, что было ещё страшнее. — Пойдём отсюда, — сказала она, дёргая брата за рукав. — Но там же… — Герольд не мог оторвать взгляда от шатра. — Там, наверное, весело. Ты слышишь, как они смеются? — Слышу. Как стая псов, дорвавшихся до падали, — отрезала Дженна. — Идём, нас будут искать. Герольд послушно шагнул за ней, но через пару шагов остановился и оглянулся. Лицо у него было такое потерянное, такое разочарованное, что у Дженны сжалось сердце. Он ведь и правда никогда не видел ничего подобного. Если её это отвращало и пугало, то Герольда — интриговало и манило. Ему пятнадцать, он впервые выехал за пределы отцовских земель, а до этого у него были только книжки да тренировки под строгим присмотром. — Дженна… — прошептал он. — А можно хоть одним глазком? Только посмотреть? — Обезумел? — Дженна схватила его за руку крепче. — Мы и так подошли посмотреть. Помнишь — издалека? — передразнила его сестра, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Никто не узнает, — будто даже не слушая её, взмолился мальчишка. — Тем более мы просто посмотрим, это же не запрещено? Ну пожалуйста. Дженна закусила губу до боли. С одной стороны — это безумие. Любая леди, увидевшая такое, убежала бы в свои покои и читала молитвы до утра. Но с другой… если она сейчас отпустит Герольда, он пойдёт один. А это ещё хуже. Он же глупый, влезет куда не надо, ввяжется в драку или ещё чего похуже, а потом оправдывайся перед отцом. А оправдываться надо будет с того самого момента, как они вообще решили гулять по лагерю вдвоём без охраны… И ещё одно, о чём она не хотела себе признаваться: музыка манила. Не нравилась, нет — она казалась дикой и омерзительной. Но что-то в ней было такое, от чего внутри шевелилось непонятное чувство. Словно где-то глубоко, под слоями юбок, корсетов и приличий, жил зверь, который эту музыку понимал. Который хотел если не присоединиться, то хотя бы заглянуть. — Ладно, — выдохнула она. — Представимся лорду Баратеону и уйдём. Быстро. Герольд чуть не подпрыгнул на месте от радостного предвкушения. Они двинулись ближе к входу в шатёр, и она продолжала держать его под руку, боясь, что вот она ослабит хватку, и мальчик вырвется, как зверь из клетки, а обратно она этого зверя уже не поймает. Дженна почувствовала, как сердце заколотилось быстрее, и, поджав губы, заставила себя успокоиться. Леди сдерживают свои чувства. Зрелище, открывшееся им, поражало воображение. Внутри шатра было жарко, дымно и шумно. Воздух, густой от запаха эля, жареного мяса и человеческого пота, обжигал лёгкие. Десятков пять тел, набившихся под жёлтыми тканями навеса, дышали, смеялись, орали песни, жили той жизнью, о которой Дженна читала только в книгах и которую всегда считала варварской. Где-то в углу дрались — впрочем, скорее для виду, потому что оба участника то и дело останавливались, чтобы хлебнуть из кружек и обменяться шутками. Кто-то затянул новую песню — совсем уж непристойную, судя по тому, как заржали остальные. Девушка, которую они видели издалека танцующей с распущенными рыжими волосами, продолжала свое занятие, задрав юбки так высоко, что Дженна отвернулась, боясь увидеть больше, чем позволяли приличия. Герольд замер с раскрытым ртом. — Семеро милостивых… — прошептала Дженна с отвращением. Уиллас Хайтауэр вынес бы её из этого шатра на руках, заслонил бы от всей этой грязи своим благородством. Но Уилласа не было. Был только этот дикий, необузданный мир, который одновременно пугал и притягивал своей новизной. — А мне кажется весело, — выдохнул Герольд. Дженна сжала его руку, чтобы не забыл, зачем они здесь, и начала протискиваться сквозь толпу. Они просто зайдут, поприветствуют хозяина, как велит вежливость — лорд Баратеон всё-таки высокородный, не отметить его приезд было бы неучтиво, — поглазеют минутку и уйдут. Никто и не узнает. Кто-то хлопнул её по плечу, кто-то крикнул вслед что-то про золотые волосы — непристойное, от чего у неё уши запылали, но она делала вид, что не слышит. Она искала его — хозяина этого бедлама. Из глубины шатра донёсся громкий голос, перекрывающий общий гам: — Дерак, ты мне должен уже пять монет! Не отворачивайся, я считал! — Да подавись ты своими монетами! — ответил кто-то хрипло. — У тебя глаз кривой, вот и всё твоё везение. — У меня глаз как у орла! А ты просто плохо играешь! Дженна двинулась на голос, протискиваясь сквозь толпу. Герольд жался сзади, то и дело оглядываясь на пляшущих девиц. Лионель Баратеон нашёлся сам. Он стоял у дальней стены шатра, окружённый кучкой подвыпивших молодцов, и метал ножи в доску, на которой кто-то намалевал углём мишень. Камзол на нём был расстёгнут почти до пояса, открывая широкую грудь, поросшую тёмными курчавыми волосами, тёмные кудри растрепались, на лбу блестела испарина, но венец с оленьими рогами сидел на голове твёрдо, хоть и съехал набок. Он замахнулся — нож впился в доску с глухим стуком, и кто-то из компании застонал: — Чтоб тебя, Лионель! — А ты не играй, если кишка тонка, — хохотнул Баратеон и обернулся. Увидел их — и замер. Взгляд его скользнул по Дженне, по золотым волосам, струящимся по плечам, по платью цвета заката, по медальону в виде льва на шеи. Потом перешёл на Герольда, на герб, вышитый на его камзоле. И лицо его изменилось — хмель никуда не делся, но появилось что-то другое. Узнавание. — Львы, — сказал он негромко, и в голосе его прозвучало что-то вроде удивления. — Ланнистеры? Он шагнул к ним, поправляя венец, и Дженна вдруг заметила, что двигается он легко, несмотря на весь выпитый эль. Как большой зверь — вроде неповоротливый, а приглядишься, и видно, что в любой момент готов прыгнуть. — Поприветствуем и уйдем, — произнесла Дженна на ухо Герольду. — Лорд Баратеон, — начала она, делая реверанс. — Я — Дженна Ланнистер, дочь лорда Дамона. А это мой младший брат, сир Герольд. Мы пришли поприветствовать вас от имени нашего дома. — Поприветствовать, значит, — Лионель тепло и весело улыбнулся. Он вдруг прищурился, вглядываясь в её лицо. — Погоди-ка… Дочь Дамона? Я помню тебя. Седой лев турнир проводил… да, в Утесе! Ты тогда маленькая была, вот такая, — он показал рукой где-то на уровень пояса, — сколько лет прошло… девять? Семеро… как время летит, ты тогда малюткой была, а теперь… — он покачал головой, и глаза его блеснули. Он опять окинул её взглядом — мельком, без наглости, скорее с удивлением, что та девчонка превратилась в такую леди. — Выросла, — развел руками Смеющийся Вихрь. Дженна невольно выпрямилась. Он помнил её? Странно. И приятно, хоть она и не хотела себе в этом признаваться. Она-то его не помнила. — Вы были на том турнире, милорд? — А то! — Лионель хлопнул себя по груди. — Помнится, ваш дядюшка меня тогда спешил… — Он задумался, предаваясь воспоминаниям. — А я в ответ спешил твоего батюшку! — добавил он с лучезарной улыбкой, и Дженна вспомнила: гул толпы, когда хозяина турнира, за звание занять второе место, спешил рыцарь с оленьими рогами на шлеме. Так вот какой он, Лионель Баратеон. Лионель вдруг спохватился и широким жестом указал на стол. — Да что же мы стоим? Садитесь, выпьете со мной за встречу? — Милорд, мы только на минуту, — начала Дженна. — Нам пора возвращаться, отец будет искать… — Отец подождёт, — отрезал Лионель с весёлой бесцеремонностью. — Я лорд Баратеон или кто? Не каждый день львята Хранителя Запада заходят ко мне в гости. Садитесь, говорю. Он уже тащил их к столу, заваленному объедками и опрокинутыми кубками. Дженна хотела отказаться, но наткнулась на взгляд Герольда — тот смотрел на неё с такой мольбой, с таким отчаянным, что слова застряли в горле. А ещё лорду Баратеону не отказывают. Это было бы невежливо. Она кивнула. — На один тост, милорд. — На один так на один! — Лионель уже наливал им вина из огромного кувшина, расплёскивая на стол. Он сел напротив, и Дженна наконец смогла рассмотреть его как следует. Лет тридцать пять, не меньше. В тёмных кудрях и короткой бороде густо пробивается седина — не как у отца, благородная, а скорее дикая, штормовая, под стать всему его облику. Глаза жёлто-карие, почти янтарные, камзол богатый, но измятый, расстёгнутый, рукава закатаны до локтей. Настоящий штормовой лорд — даже в шатре, даже пьяный, он выглядел так, словно в любой момент готов выхватить меч или обнять первого встречного. — За встречу! — провозгласил он, поднимая кубок. Дженна пригубила вино — кисловатое, терпкое, не то что сладкие вина Утёса. Лионель пил большими глотками, и капли стекали в усы, которые он тут же вытирал рукавом. Она хотела ответить что-то вежливое, но взгляд её упал на Герольда. Брат сидел, как заворожённый, глядя куда-то в сторону. Дженна проследила за его взглядом — там, у входа, стояла девица. Молодая, с распущенными черными как уголь волосами, в платье, которое, кажется, вот-вот сползёт с плеч. Она жевала травинку и откровенно разглядывала Герольда. Герольд покраснел до корней волос. Лионель проследил за их взглядами и снова расхохотался. — Ах ты ж… — Он хлопнул себя по колену. — Нравится? Это Лэйра, она… — Он запнулся, столкнувшись с суровым взглядом Дженны, и кашлянул. — Она у меня при шатре, она… за порядком следит, — закончил он. — Эй, Лэйра! Девица, услышав своё имя, подплыла к ним, виляя бёдрами. Остановилась прямо перед Герольдом, разглядывая его с улыбкой. — Хочешь развлечь юного лорда? — спросил Лионель без тени смущения. — Покажи ему, как у нас веселятся. Только не утащи его совсем, а то его сестра меня съест. Герольд залился краской пуще прежнего, почти сливаясь цветом со своим тёмно-бордовым камзолом. Он вскочил, открыл рот — и не смог выдавить ни слова. Он переводил взгляд с девицы на сестру и обратно, и в глазах его было столько смятения и надежды одновременно, что Дженна вдруг почувствовала себя старой и мудрой, как та самая вдова Хазерспун. — Милорд, — начала она, — мой брат ещё очень молод… — Да ничего с ним не случится, — перебил Лионель легко. — Лэйра девушка опытная, но добрая. И она при мне, я за неё отвечаю. — Он подмигнул Дженне. — Ты же не думаешь, что я позволю обидеть своего гостя? Просто потанцует, выпьет… повеселится. Что в этом плохого? И потом, он вроде нареченный рыцарь! Герольд смотрел на неё умоляюще. А Дженна вспомнила, как он предложил убить для нее Крейкхолла. И как Тибольт дразнил его за невинность. Что он теперь скажет? — Иди, — сказала она тихо. — Только не теряйся. И чтобы к утру был в шатре. Герольд просиял так, словно она подарила ему целое королевство. Лэйра схватила его за руку и потащила в толпу, где уже отплясывали под дудки и барабаны. Герольд оглянулся на сестру, улыбнулся и исчез в толпе. — Ну вот, — сказал Лионель, отпивая из кубка. — А ты боялась. Теперь будет перед старшим братом хвастаться. Вас же трое, верно? — Да, милорд. Вы внимательны, — сухо заметила Дженна, но взгляд её невольно задержался на его руках — больших, в мелких шрамах, сжимающих кубок. — Стараюсь. — Он отставил кубок и откинулся на стуле, закинув ногу на ногу на стол. Дженна поджала губы, глядя на этот не приличный жест. Поза была нарочито расслабленной, но в ней чувствовалась та особая мужская грация, которая бывает далеко не у всех. — А вам самой не хочется? Вон, музыка играет, народ веселится. Не то, что в замке, да? Он ждал одобрения своему ужасному балагану. Дженна видела это по тому, как он чуть прищурился, как замер в ожидании, невзначай поправляя перстень в виде оленьей головы на большом пальце руки. — В замке как-то… благороднее, — осторожно сказала Дженна, и уголки её губ дрогнули в тени улыбки, которую она тут же подавила. — Благороднее! — Лионель хмыкнул, но без обиды, скорее с удовольствием. — Ох, милая, да что толку в этом благородстве, если скука смертная? Сидят, друг на друга косятся, шепчутся за спиной… А здесь — жизнь! — Скорее буйство, — согласилась Дженна, но в голосе не было восторга. Только лёгкая, едва уловимая нотка любопытства, которую она сама в себе не признавала. — Шум — это хорошо, — Лионель подался вперёд, опираясь локтем на стол, заставив ее отодвинуться назад. В свете факелов его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие тени, морщинки, весёлые искры в глазах. — Шумно значит, что все живы и радуются. И никто не умер, — он откинулся обратно, видимо ожидая хотя бы улыбки, но, не дождавшись, хмыкнул с улыбкой и пригубил эль. Будто это ещё больше позабавило его. Он окинул её взглядом — не тем скользким, как у Эйриона, а скорее оценивающим, с уважением и даже восхищением. Дженна внутренне напряглась, ожидая подвоха, но он смотрел открыто, без тени той похотливой наглости, к которой она привыкла. Он смотрел так, как смотрят на загадку, которую хочется разгадать. — У такой юной леди совсем нет желания поддаться всеобщему безумию? — Чтобы меня лапали пьяные в слюни конюхи? — Дженна недвусмысленно хмыкнула, но в горле почему-то пересохло. — Холодная львица Утёса Кастерли, — констатировал он с лёгкой усмешкой. — Скорее даст себя задушить, чем позволит себе поддаться общему веселью. Вся в вашу матушку… — Комплимента лучше и не найти. — Кажется, она меня тогда выгнала с пира за какую-то сущую глупость… — Видя всё, что творится в вашем шатре, не сомневаюсь в её решении ни на миг. — Ну конечно, конечно. — Он усмехнулся в усы, и усмешка эта была тёплой, почти домашней. — Но вы из него не выходите. Он взглянул на неё. С таким видом, будто подловил. Дженна замерла на мгновение, а внутри что-то взвилось — как всегда, когда её пытались загнать в угол. Она не любила, когда её ловили. Не потому, что боялась проиграть — просто сразу хотелось сделать наоборот, доказать, что она не такая, что её не проведешь. — Простите? — выдохнула она, и в этом слове было всё: ледяная вежливость, попытка сохранить лицо и где-то глубоко искреннее удивление, что её так легко прочитали. — Не стоит, — с деланным снисхождением повел рукой Баратеон, пока в его тёмных глазах блеснули чертята победы, которые только больше разозлили ее. — Я просто говорю, что вижу. А вижу я леди, которая сидит в моём шатре среди моего бедлама, морщит носик, а сама уйти не может. Забавно. Повисла пауза. Он ждал и явно наслаждался моментом — Дженна кожей чувствовала этот взгляд, насмешливый, цепкий, будто он уже знал, что она скажет, ещё до того, как она откроет рот. Ждал, что она вспыхнет, начнёт оправдываться, лепетать что-то про приличия и долг. Но Дженна Ланнистер не оправдывалась никогда. Ни перед отцом, когда тот ловил её с поличным, ни перед матерью, когда та читала нотации. Оправдываться — значит признавать, что ты не права. А она была права всегда. Хотя бы в собственных глазах. — А вы, милорд, похоже, решили, что я тут по своей воле? — усмехнулась Дженна, откидываясь на скамье и скрещивая руки на груди. — Я только потому, что Герольт уговорил меня зайти. И сейчас где-то в этом бедламе. — Ах да, брат! — Лионель театрально хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл. Самоотверженная сестра, бросившая всё, чтобы спасти юного отпрыска от разврата. Похвально, весьма похвально. — Вы надо мной смеётесь? — Ни в коем случае. — Он приложил руку к сердцу с самым невинным видом. — Я просто восхищаюсь вашей преданностью семье и благодетельностью. Редкое качество в наше время, даже для леди! Дженна прищурилась. Этот человек играл с ней, и играл хорошо. Она не могла этого не признать. Это было весьма похвально учитывая, что он был изрядно пьян. — Возможно, если бы лорд Баратеон чаще посещал более… пристойные места, он бы переменил мнение о благородных леди, — Дженна говорила ровно, но в уголках губ таилась усмешка, которую она даже не пыталась спрятать. — А зачем мне пристойные места? — удивился Лионель так искренне, будто она предложила ему месяц питаться одной пресной кашей. — Благородные леди и так приходят в мой не благородный шатер, — подмигнул ей Смеющийся Вихрь. Дженна сильнее улыбнулась от его наглости. — Интересно… — произнёс он задумчиво, вдруг перестав смотреть на неё и уставившись куда-то в сторону, где пьяный детина пытался научить раскрасневшуюся девицу кидать ножи, — а что бы сказала ваша леди мать, увидев вас здесь? Дженна замерла. Улыбка, только что игравшая на её губах, исчезла, словно её стерли тряпкой. — Полагаю, вы не так похожи на неё, как сами думаете, — добавил он с довольным видом. — Вы сочтёте это за оскорбление, верно? — Он хохотнул и жестом подозвал мальчишку-виночерпия. — Но мне кажется, это наоборот благословение. Мальчишка поспешил к ним с кувшином. Дженна тут же с досадой поняла, что ответить ей было нечего, и это злило, пока мальчишка подливал Баратеону вина. И когда подошел к ней и хотел было налить и в ее кубок, девушка быстро прикрыла его ладонью. Баратеон усмехнулся, махнул парнишке — проваливай. Отпил из своего кубка, не торопясь. Вытер губы тыльной стороной ладони. — Вы злитесь, — сказал он не то спрашивая, не то утверждая. — С чего бы мне злиться, милорд? — прохладно осветила Дженн. — С того, что я прав, а вы нет. — Он хмыкнул, разглядывая её с ленивым интересом. Но прежде чем она успела ответить, он поднял кубок, салютуя ей: — Поднимаю бокал за львиц, которые умеют признаваться себе в том, чего хотят. Даже если не хотят себе в этом признаваться. Дженна смотрела на него — на этого огромного, пропахшего элем и дымом человека, который смотрел на неё так, будто видел насквозь. Взгляд его не был ни наглым, ни похотливым — скорее тёплым, почти понимающим. И от этого понимания хотелось то ли треснуть его по голове, то ли рассмеяться. Она фыркнула, но кубок подняла. Вино обожгло горло. А вокруг гремела музыка, плясали люди, и где-то в толпе мелькала светлая голова Герольда, который, кажется, наконец-то был по-настоящему счастлив. Лионель допил своё вино, поставил кубок на стол и вдруг спросил: — А вы, леди Дженна, любите танцевать? Дженна перевела взгляд на толпу и устало вздохнула. Та бесновалась. Леди танцевали с конюхами, кухарки — с рыцарями. Никакой иерархии, ни грации, ни плавности — словно загнали в один загон хищников и овец и смотрят, кто кого. Какой-то толстый рыцарь с золотой розой Тиреллов на груди, которого она не знала, тискал за талию простолюдинку, и та хохотала от восторга; а жена его, должно быть идиотка, стояла у входа с каменным лицом, вцепившись в кубок с вином. «Мать бы удавилась при виде такого», — подумала Дженна. «Леди Серисса Бракс, Хранительница Запада, не танцует с мужичьем.» Она повернулась к Баратеону. Тот смотрел на неё пьяными, счастливыми глазами — жёлто-карими, глупыми и даже, кажется, восхищёнными. Рогатый венец съехал набок, тёмные кудри растрепались, и во всём его облике было что-то до смешного беззащитное. «Оленёнок,» — подумала Дженна. «Большой, пьяный, восхищённый мной оленёнок.» Она привыкла к мужским взглядам — жадным, оценивающим, похотливым. Но чтобы на неё смотрели так? Против воли внутри что-то дрогнуло. И ей это понравилось. — Один танец, — вымолвила она. Уголки его губ мгновенно взлетели вверх. Она не сдержала усмешки в ответ и тотчас разозлилась на себя за эту слабость. Не утруждая себя обходом стола, Лионель перепрыгнул через скамью, едва не сбив с ног какого-то виночерпия, и, всё так же сияя улыбкой, протянул ей руку. Рога его венца качнулись в свете факелов, бросая дикие тени на расшитый золотом камзол. — Не ждите вальса! — сказал он, отбрасывая венец куда-то в сторону. Дженна заворожённо смотрела на его блистательное веселье, на то, как открыто, без всякой ланнистерской хитрости, он заигрывает с ней. Сама чуть робея, она поднялась и вложила ладонь в его горячую, сухую руку. «Это неподобающе, это глупо, отец будет недоволен», — пронеслось в голове, но следом пришло другое: «Если пятнадцатилетнему Герольду можно, чем я хуже?» — А мне нравится вальс… — успела мурлыкнуть она, прежде чем Смеющийся Вихрь увлёк её в толпу. Под рев и топот ног грянула мелодия — быстрая, разудалая, почти непристойная. Каждый плясал как умел, и то, что ещё недавно казалось Дженне неприличным скотством, вдруг обернулось чистым восторгом. Оказывается, какой-то рыцарь с тремя медведями на гербе умеет отбивать чечётку, а тихоня племянница лорда Бисбери кружится волчком, задирая юбки до колен. Оказывается, пошлые песни могут быть ритмичными и залихватскими, а запах хмеля, пота и мёда — пьянить не хуже вина. А ещё… руки у лорда Баратеона были горячими и на удивление нежными. В первые минуты, чувствуя её робость, он не отпускал её, но когда музыканты заиграли новую, ещё более бешеную песенку, Дженна потеряла и робость, и саму себя. Она поймала ритм — и закружилась вместе со всеми, забыв, кто она и где. Корсет, затянутый до хруста, быстро заставил её задыхаться. Выпитое вино смешало мысли в сладкую кашу. Золотые волосы, распущенные по случаю праздника, разметались по плечам небрежной волной. От танцев и духоты щеки её горели багрянцем. К концу пятой песни Дженна едва держалась на ногах, придерживаясь за локоть Баратеона. Толпа всё ещё бесновалась, но она уже только улыбалась, глядя на это буйство отстранённо и счастливо. Лионель выглядел не менее растрёпанным — камзол нараспашку, волосы прилипли ко лбу, — но усталости в нём не чувствовалось. От него разило элем, а глаза горели азартом пятнадцатилетнего мальчишки. Он был чертовски пьян — это Дженна видела по тому, как он слегка покачивался, пытаясь устоять на месте. — Львы поедают оленей? — весело, перекрывая шум, спросил он. Дженна заморгала, не сразу поняв вопрос. Она смотрела на его лицо — раскрасневшееся, неряшливое, такое… милое? — и молчала. — Я спрашиваю потому, — пояснил он с хитрой улыбкой пьяного пройдохи, — что, кажется, вы меня съели. Дженна рассмеялась. Звонко, от души, как не смеялась уже давно. — Вы пьяны! — Вы не правы, — поправил он, сияя. — Я чертовски пьян. Он покачнулся, и Дженна инстинктивно схватила его за локоть. Лионель перехватил её руку, прижал к груди — прямо поверх вышитого золотом оленя. Мимо, пошатываясь, прошёл какой-то мужчина с огромным рогом в руке, полным эля. Лионель, не глядя, ловко перехватил рог, отхлебнул, крякнул и вернул владельцу, который даже не заметил пропажи. И почему мужчины так любят выпивку? Лионель уже на ногах еле стоит, а всё пьёт и пьёт… — Стою, — объявил он с довольным видом. — Не упал. Это победа. — Моя или ваша? — Наша общая, — щедро решил он. — Вы держите, я стою. Хорошая команда. — Мы не команда. — А кто? — Он склонил голову, разглядывая её с пьяным любопытством, и в свете факелов Дженна увидела, как блестит пот на его виске, как тёмные кудри прилипли ко лбу. От него разило элем и ещё чем-то диким, штормовым. — Противники? Нет, вы за меня держитесь. Враги так не делают. — Я просто не хочу, чтобы вы рухнули и увлекли меня за собой. — А, ну это другое дело. — Он удовлетворённо кивнул, — Значит, вы заботитесь о своей шкуре. Похвально. — Вы невыносимы, — покачала головой Дженна. — Я победитель, — поправил он. — Я вас уговорил танцевать. Пять песен. Я считал. — Вы считали? — А то. — Он ухмыльнулся, и в усах запуталась капля эля. — Я вообще всё считаю. Монеты, выпивку, победы. И вы — моя победа. — Я не трофей. — Трофей — это когда вешают на стену, — объяснил он, кивая куда-то в угол, где на кольях шатра действительно висели оленьи рога и пара старых щитов. — А вы живая. И горячая. — Он сжал её пальцы. — Руки у вас уже не холодные. Танцы делают своё. Дженна только сейчас заметила, что её ладонь действительно пылает — от его жара, от движения, от всего сразу. Корсет впивался в рёбра, ноги гудели, но ей было хорошо. — У вас всегда горячие, — заметила она, но руку не отдёрнула. — У Баратеонов кровь горячая, — кивнул он, и в его голосе послышалась гордость. — Штормовая. А у Ланнистеров… ну, вы сами знаете. Золото. Оно холодное, пока его не расплавят. — И кто же, по-вашему, меня расплавит? Он посмотрел на неё долгим взглядом, пьяным, но не глупым. В глазах его, жёлто-карих, с золотыми искорками от факелов, плескалось что-то тёплое. Где-то за его спиной кто-то с грохотом опрокинул скамью, но он даже не обернулся. — А вы уже плавитесь, — сказал он тихо. — Сами не замечаете. Дженна хотела возразить, но не нашлась. Потому что он был прав. Она и сама не знала, что в ней есть такое — этот жар, эта лёгкость, это дурацкое желание смеяться и не думать ни о чём. Пять песен — и она словно скинула десять лет, вернулась в ту пору, когда ещё можно было… Здесь, в этом шатре, среди этих грубых людей, ей было… легко. Никто не смотрел с осуждением, никто не шептался за спиной. Здесь всем было плевать, кто она. Здесь она была просто девчонкой, которая только что от души танцевала. — Вы слишком много себе позволяете, лорд Баратеон. — Не называйте меня так. — Как? — Милорд. — Он поморщился. — Все так называют. Все, кому что-то от меня нужно. А вы — вы другая. Вы просто Дженна. Девушка фыркнула. Это было уже слишком. До этого флирт забавлял, но так далеко заходить она уже не хотела. — Для вас — леди Дженна, — она ловко высвободила свою ладонь, прижатую его рукой к груди. — Для меня — Дженна, — упрямо повторил он. — Я заслужил. Пять песен, помните? И я вас не уронил. — Это я вас не уронила. — Неважно. — Он махнул рукой и снова покачнулся, но удержался, вцепившись в её локоть. — Главное — мы оба стоим. И вы улыбаетесь. — Я не улыбаюсь. — Улыбаетесь. — Он наклонился ближе, разглядывая её лицо. Факелы высвечивали золото в её волосах, и он смотрел так, словно видел перед собой чудо. — Вон, глаза смеются. И губы… нет, губы строгие. А глаза смеются. Забавно у вас получается. — Вы наглый. — Я честный, — поправил он. — Это разница. — Какая? — Наглый — это когда лезешь, куда не просят. А честный — когда говоришь, что видишь. Я вижу красивую леди, которая пять песен подряд плясала со мной, пьяным оленем, и теперь делает вид, что ей всё равно. А ей не всё равно. — Откуда вы знаете? — Знаю, — сказал он просто. — Я старый. Я всё знаю. — Вы не старый. Вы просто… не молодой. — Спасибо, утешили. — Он усмехнулся, но глаза остались тёплыми. — А вы молодая. И красивая. И пляшете так, словно весь этот бедлам для вас и устроили. — Это ваш бедлам, — фыркнула она. — Ну да, — согласился он. — А вы в нём — как золотая монета в грязи. Блестите. — Опять вы про монету, — качнула головой Дженна. — А что? Хорошее сравнение. — Он улыбнулся, и от этой улыбки у неё внутри что-то дрогнуло. — Я рад, что вы зашли. Дженна открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент сзади раздалось: — Дженна? Что ты здесь делаешь?! Она обернулась. В проходе, протолкавшись сквозь толпу, стоял Тибольт. Лицо его выражало крайнюю степень изумления, смешанного с негодованием. Рядом с ним, чуть поодаль, застыл Эйрион Таргариен с брезгливой гримасой, словно он наступил в навозную кучу. — Тибольт, — выдохнула Дженна, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я… мы… Это лорд Баратеон… — Она с вашим братом пришли поприветствовать меня от дома Ланнистеров. Мы танцевали, — вмешался Лионель, расплываясь в пьяной, но дружелюбной улыбке. — Ваша сестра прекрасно танцует. Хотите присоединиться? Эля хватит на всех. Тибольт перевёл взгляд с сестры на Лионеля, на их красные от жара лица и растрёпанный вид, потом снова на сестру. — Ты… ты танцевала? — выдавил он. — Мы просто разговаривали, — быстро сказала Дженна, чуть заикаясь. — Где Герольд? — перебил Тибольт, оглядываясь. — Он… там, с одной девушкой, — призналась Дженна. Тибольт застонал. — Семеро, Дженна! Ты привела его сюда! Отец нас убьёт! — Никто никого не убьёт, — лениво протянул Лионель. Он снова перехватил у кого-то кубок, отпил и предложил Тебольту. — Все свои. Тот тоже машинально взял протянутый ему кубок, сделал глоток и скривился. — Лорд Баратеон, — сказал он, стараясь говорить вежливо. — Моя сестра, должно быть, вас побеспокоила. Мы сейчас уйдём. — Побеспокоила? — Лионель искренне удивился. — Да она лучшее, что случилось в моём вечере. Тибольт только покачал головой, но Эйрион, молчавший до этого, наконец подал голос: — Леди не место в таком… окружении. — Он повёл плечом — дёргано, брезгливо, словно отряхиваясь от чего-то липкого. И посмотрел на Лионеля так, будто тот был не лордом, а прислугой, недостойной его взгляда. — Впрочем, у каждого свой вкус на… развлечения. Лионель моргнул. Медленно огладил бороду, и в свете факелов блеснула седина в его тёмных кудрях. Глаза с весёлым бесстыдством сузились. — Истинная правда, мой принц, — сказал он добродушно, даже ласково, отвесив неуклюжий дразнящий поклон. — У всех свои. Я люблю, чтоб шумно, чтоб девки плясали, чтоб эль лился рекой. А вот у вас, в Летнем замке, говорят, развлечения тихие. Уютные. — Он хмыкнул в усы. — Внутрисемейные. — Уголки губ дёрнулись вверх. Он подмигнул Дженне — весело, пьяно, беззлобно. Эйрион стоял, вцепившись взглядом в Лионеля, но за спиной штормового лорда уже маячили двое его людей — здоровенных, с руками толщиной в бревно, и смотрели они на принца без всякого почтения. Эйрион был мерзавцем, но не дураком. Дженна чувствовала это напряжение в воздухе, пока толпа за их плечами танцевала. Она стояла между Лионелем, от которого так и пышало уверенным весельем, и Тибольтом с Эйрионом. Если б такое сказал лорд помельче или простолюдин, наказание точно последовало бы. Но предъявить свои обиды Смеющемуся Вихрю… Видно, Эйрион не такой уж и дурак. Тибольт шагнул вперёд, беря ситуацию в свои руки, и, положив руку на плечо треклятого принца, улыбнулся своей ланнистерской улыбкой — ничего не значит, всё сглаживает. — Что ж… Лорд Баратеон, спасибо за гостеприимство. Нам пора. — Он потянул Дженну за рукав. — Идём. Дженна позволила увести себя, но шла медленно, чувствуя, как горят щёки. Они шли втроём: Тибольт держал её за рукав платья, а принца — за плечо. Принц, разъярённый, молчал, да и Дженне сказать было нечего. На пороге она обернулась. Лионель стоял посреди шатра, освещённый факелами. Тени метались по стенам, по жёлтым тканям шатра, по разбросанным скамьям, по пустым кружкам. Он поднял руку, прощаясь, и широкий перстень с оленьей головой блеснул золотом. И вдруг снова подмигнул — весело, по-свойски, словно они были старыми приятелями. — Приходите ещё, леди Дженна! — крикнул он вслед. — Я всегда рад львам! Она не ответила. Только улыбнулась и отвернулась. Ночь встретила их прохладой и запахом костров. Гул из шатра стихал за спиной, смешиваясь с другими звуками лагеря — где-то ржали лошади, кто-то перекликался, пели пьяные голоса. Звёзды высыпали на небе, холодные и далёкие, и от их света веяло той древней стужей, что старше самих Семи Королевств. Они шли через лагерь молча. Тибольт придерживал Дженну за локоть — не столько вёл, сколько тащил, словно боялся, что она сбежит обратно в шатёр. Эйрион семенил чуть поодаль, натянутый как тетива, и только раз обернулся на них с таким выражением, будто хотел что-то сказать, но передумал. У ворот замка, где горели факелы и стояла стража в серых плащах Эшфорда, он остановился. — Тибольт, — голос его прозвучал сухо, с той особенной тягучестью, когда слова процеживают сквозь зубы. — Завтра увидимся. На турнире. — Непременно, Ваше Высочество, — Тибольт отвесил короткий поклон, всё ещё не выпуская сестрин рукав. Эйрион перевёл взгляд на Дженну. Серебряные брови дрогнули, губы сложились в подобие улыбки — не тёплой, холодной, змеиной. — Леди Дженна. Приятного вечера. — И вам, — ответила она, глядя куда-то в сторону его левого плеча. Эйрион усмехнулся одними уголками рта и скрылся за воротами. Тени от факелов метнулись за ним, и Дженна выдохнула, сама не замечая, что задерживала дыхание. — Ну, сестрица, — Тибольт развернул её к себе. В свете костров его лицо казалось озабоченным, хотя в глазах прыгали смешинки. — Ты мне объяснишь, что это было? — Что именно? — она попыталась высвободить локоть, но он держал крепко. — А то! — он дёрнул её за рукав, увлекая в сторону от ворот, к каменной стене, где пахло сыростью и мхом. — Я ушёл с Эйрионом выпить, оставил тебя с Герольдом, думал, вы в замке. А обнаружил тебя одну в шатре у Баратеона? Танцевать! С пьяным оленем! А Герольда вообще не нашел! — Тише ты, — зашипела Дженна, оглядываясь на стражников. Те смотрели прямо перед собой, но уши у них, верно, росли длинные. — Ничего не случилось. Отец разрешил погулять. Мы просто… зашли поприветствовать лорда Баратеона. Герольд хотел посмотреть, — соврав в деталях, объяснила девушка. — Герольд хотел! — передразнил Тибольт. — Не надо им прикрываться, он слушает тебя как матушку! — он был раздражен. — А ты, значит, за компанию? И танцевала ты, значит, за компанию? Дженне сказать было нечего. Она виновата и знает это. Девушка потупилась. — Седьмое пекло, Дженн! — он отпустил её наконец, поправляя свои золотые волосы. — Герольд вообще где? Ты хоть знаешь? Дженна отвела глаза. — Он… с одной девушкой. Там, в шатре. Тибольт закатил глаза к звёздам. — Ты сам говорил, что какой он рыцарь пока… — она запнулась, не для леди эти речи. — Я же дразнился. Боги… отец, если узнает… Чрез минуту передышки Дженн добавила: — Лорд Баратеон сказал, что он ее знает, и она славная. — Ах лорд Баратеон? Который шатался от эля? Ну, значит, всё в порядке! — Тибольт фыркнул. — Я думал, ты умнее, чтобы не вестись на такого… — Я ни на кого не велась! Ничего подобного, — вспыхнула Дженна. — Мы просто разговаривали. Он… он забавный. И вежливый, между прочим. Не то, что твой драгоценный принц. — Эйрион? — Тибольт удивился. — А что не так с Эйрионом? Вы с ним даже не говорили. — Не говорили! — Дженна передразнила его интонацию. — Он мерзкий. Смотрит на меня так… будто раздевает. И вообще — плод кровосмешения, все знают, как у них там принято. — Тише ты! — теперь уже Тибольт зашипел и оглянулся. — Принц всё-таки. И он мой друг… ну, приятель. Кажется. — Друг? — Дженна вскинула бровь. — С каких пор ты дружишь с такими… такими? — А что такого? — Тибольт пожал плечами. — Он умный. Интересный. Про лошадей много знает, про рыбалку как не странно… Мы хорошо поболтали, пока вы там плясали. — Интересный? — Дженна скривилась. — Это единственное, что ты можешь о нём сказать? Интересный? А то, что он похож на злое надутое красное яблоко? Тибольт расхохотался — негромко, но искренне. — Ну ты и скажешь, сестрица. — Он покачал головой. — Ладно, может, он и правда… немного… специфический. Но он принц. Понимаешь? Принц! — И что с того? — А то, — Тибольт шагнул ближе и заговорил тише, — Я понимаю, ты хочешь большого лорда. Первого сына. Но посмотри правде в глаза: большие лорды или заняты, или стары, или… — он махнул рукой в сторону лагеря, — такие, как этот твой олень. А Эйрион — он хоть и второй сын четвёртого сына, но Таргариен! Драконья кровь! Если ты выйдешь за него, то будешь жить не в какой-то дыре, а в Королевской Гавани. При дворе. Это тебе не Крейкхолл. — Королевская Гавань воняет, — отрезала Дженна. — Воняет? — Тибольт опешил. — Это все знают! И вообще, — она тряхнула головой, — когда тебя волновала моя судьба? Тибольт вдруг посерьёзнел. — Слушай, — он взял её за плечи, заглянул в глаза. — То, что я тогда сказал про Теору и вообще… Это же тебе назло. Но на самом деле я же не хочу, чтобы ты кончила как милая тетя Дженевра. Ты моя сестра. Единственная, между прочим. Я бы для тебя… ну, не убил бы, конечно, но… — он запнулся. — В общем, я дурак, но не совсем. Дженна смотрела на него и чувствовала, как злость уходит. Тибольт, конечно, бывает невыносим, но сейчас он говорил как будто искренне. — Я знаю, — тихо сказала она. — Ты дурак, но наш дурак. Он улыбнулся, сразу становясь похожим на того мальчишку, с которым они когда-то играли в Утёсе. — А если серьёзно, — продолжил он, — то с Эйрионом хотя бы поговори. Не отказывай сразу. Он, может, и не красавец, но… — Но? — Ну, он хочет тебя. Это сразу видно. А это уже кое-что. Принц лучше толстого Крейкхолла, не находишь? Дженна вздохнула. — Меня все хотят, Тибольт. Я прекрасна. Это не аргумент, — самодовольно хмыкнула Дженна. Тибольт фыркнул. — Скромность тебя никогда не украшала. Ладно, — он отпустил её плечи, — но ты подумай. Принцу обычно не отказывают. Не то чтобы он прямо свататься собрался, но… поболтай с ним на турнире. Хотя бы вежливость соблюди. — Хорошо, — устало кивнула Дженна. — Поболтаю. Но не жди большего. — Не жду, но ты уж постарайся не убегать сразу, как его увидишь. Они помолчали. Где-то в лагере всё ещё играла музыка — дикая, от которой у Дженны внутри до сих пор всё дрожало. В голове было странно — и от выпитого вина, и от танцев, и от этого разговора. Слишком много за один вечер. Слишком много за один день. — Идём, — Тибольт взял её под руку. — Провожу тебя до башни. А завтра… завтра разберёмся, мне еще твоего брата найти нужно. Они двинулись к замку. У ворот стража пропустила их без слов. Внутренний двор был пуст, только факелы трещали на стенах, да где-то лаяла собака. Дженна поднялась на крыльцо, остановилась. — Тибольт. — А? — Спасибо. Он махнул рукой. — Иди уже. Спи. Завтра турнир. Она вошла в башню, поднялась по узкой лестнице в свою комнату. Лури уже спала на лавке у стены, старая вдова Хазерспун похрапывала в углу. Дженна опустилась на кровать, стянула туфли, откинулась на подушки. Рука всё ещё помнила тепло Лионеля Баратеона. «Да даже б если он был старшим сыном я бы не…» успела подумать Дженна перед тем, как веки ее отяжелели.