Лев и Олень

Утро первого дня турнира выдалось ясным и тёплым. Солнце только поднялось над стенами Эшфорда, но в комнату Дженны уже заглядывали его лучи, золотя каменный пол и заставляя пылинки танцевать в воздухе. Дженна потянулась на постели, прислушиваясь к тишине. После вчерашнего гама, музыки и пьяных выкриков эта тишина казалась почти неестественной. Но приятной. Сегодня первый день турнира. Сначала на ристалище выйдут молодые претенденты — те, кто ещё не успел прославить своё имя, но полон надежд, амбиций и юношеской глупости, которая заставляет их думать, что удар копьём — это не больно, если на тебе доспехи. Герольд будет среди них. И принц Валарр, и сыновья лорда Эшфорда. Все они выйдут на песок, чтобы впервые в жизни услышать, как трещит чужое копьё об их щиты, или как трещат их собственные о чужые. А после, когда определятся победители в этой первой схватке (те немногие, кого не унесут с ристалища на носилках), на песок выйдут взрослые рыцари — прославленные бойцы, чьи имена у всех на слуху, чьи гербы знает каждый мальчишка от Стены до Дорна. В их числе её отец, лорд Дамон Ланнистер, который, несмотря на седину и больную спину, всё ещё мнит себя тем молодым львом, что тридцать лет назад заставлял трепетать соперников. И Тибольт — самый молодой среди этих матёрых волков, и будет биться с такими как Лионель Баратеон, лорд Медгар Талли, сир Абеляр Хайтауэр, сир Джосет Маллистер и прочими, чьи имена звучат как приговор для любого, кто встанет у них на пути. Отец говорил, что для Тибольта это большая честь. Говорил, что даже просто выйти против таких рыцарей — уже достижение. Дженна согласно кивала, но про себя думала: честь честью, а кровь на песке не редкость. И если её брат продержится против Длинного Шипа хотя бы три сшибки, это уже будет чудом. Впрочем, Тибольту об этом знать не обязательно. Пусть тешится своими доспехами и думает, что сталь решает всё. Она улыбнулась и поднялась. Платье она выбрала красное. Глубокого, насыщенного цвета с золотым шитьём по корсажу и удлинёнными рукавами — цвета Ланнистеров, цвета её дома. Сегодня она будет болеть за своих. Даже если турниры она не особенно любила, братьев стоило поддержать. В малый зал она спустилась в сопровождении Лури, вдовы Хазерспун и двух стражников. Леди Тарбек и леди Фарман уже ждали внизу, перешёптываясь о чём-то своём. Вчера здесь было шумно, тесно, дымно. Сегодня зал казался почти пустынным. За длинными столами сидели в основном леди — жёны и дочери тех лордов, что вчера пили до упаду, а сегодня, верно, отлёживались по шатрам, приходя в себя после возлияний. Несколько лордов всё же присутствовали — бледные, с красными глазами они клевали носом над тарелками, явно жалея, что не могут последовать примеру более благоразумных собратьев. За главным столом сидел лорд Эшфорд. Выглядел он неважно — краснолицый, с мешками под глазами, он то и дело морщился, когда слуги слишком громко ставили блюда. Но он был хозяином, а хозяин не мог позволить себе не появиться на завтраке в первый день турнира. Рядом с ним, чуть поодаль, сидели Таргариены. Только двое: принц Бейлор и его сын Валарр. Мейкара не было — уехал на рассвете, как шепнула Лури, искать своих пропавших сыновей. И откуда она об этом узнала… Эйриона тоже не было — видимо, валялся где-то пьяный после вчерашнего. Что ж, тем лучше. По правую руку от лорда Эшфорда сидела маленькая Гвин. Увидев Дженну, девочка встрепенулась, и лицо её осветилось такой искренней радостью, что Дженна невольно улыбнулась в ответ. — Леди Дженна! — Леди Эшфорд поднялась с места, но спохватилась, покраснела и села обратно. — Доброе утро! Лорд Эшфорд обернулся, проследил за взглядом дочери и, увидев Дженну, приподнялся, насколько позволяло его состояние. — Леди Дженна! — Голос его прозвучал чуть громче, чем следовало, и он сам поморщился от этого. — Прошу вас, присоединяйтесь к нам. Составите компанию. Дженна приблизилась к главному столу, сделала положенные реверансы — сначала принцу Бейлору, затем лорду Эшфорду. — Ваше Высочество, милорд. Надеюсь, я не нарушу вашу компанию? Бейлор поднял на неё глаза — один голубой, как ясное небо над Простором, другой тёмный, почти чёрный, и от этой разницы захватывало дух, хотя взгляд его оставался тёплым, с лёгкой сеткой морщин в уголках, что появляется у людей, привыкших много улыбаться или щуриться на солнце. Коротко стриженные волосы с обильной проседью, сломанный нос — видно, ломали его не раз, и не два, — но сейчас это придавало его лицу не суровость, а какую-то человеческую теплоту, словно каждый шрам был не отметиной битвы, а историей, которую он готов рассказать за кружкой доброго вина. Для принца он был одет на удивление просто: чёрный камзол добротного сукна, такого же цвета полуплащ, небрежно переброшенный через одно плечо, и только серебряная брошь Десницы на груди выдавала его положение. Никакой показной роскоши, ни грана того павлиньего великолепия, которым так любят окружать себя иные лорды. И от этого веяло спокойной уверенностью человека, которому не нужно ничего доказывать — ни окружающим, ни самому себе. — Нисколько, леди Дженна, — ответил он, и его низкий, с лёгкой хрипотцой голос прозвучал мягко, почти по-отечески. — Присаживайтесь. Завтрак в хорошей компании всегда приятнее. Лорд Эшфорд закивал, приказывая прислуге отодвинуть для Дженны стул, а Гвин уже сияла, предвкушая беседу. Дженна опустилась на место рядом с девочкой, наблюдая, как слуги суетятся, принося новые столовые приборы и тарелки для нее. — Ваш отец, полагаю, будет выступать? — спросил Бейлор, прихлёбывая из своей кружки. Вопрос прозвучал буднично, без нажима — просто чтобы поддержать разговор. — Да, Ваше Высочество. И братья. Оба. Младший — в первой схватке, Отец со старшим — во второй. — Хороший день для Ланнистеров, — улыбнулся принц. — Мой Валарр тоже сегодня выйдет. Волнуется, хотя и не признаётся. Он бросил взгляд на сына, и тот, поймав это движение, слегка покраснел. — Валарр, — обратился к нему Бейлор с мягкой усмешкой, — ты бы хоть поздоровался с леди. Валарр поднял глаза, быстро кивнул: — Леди Дженна, доброе утро. — Доброе утро, принц. Удачи вам сегодня. — Спасибо, — пробормотал он и снова уткнулся в тарелку. Гвин, которая всё это время сгорала от желания встрять, наконец не выдержала: — Леди Дженна, а вы сегодня будете на трибунах? — Гвин, — простонал лорд Эшфорд, но беззлобно. Бейлор рассмеялся — негромко, добродушно. — Пусть говорит. В её возрасте я тоже не мог усидеть на месте, когда начинался турнир. — Он посмотрел на девочку. — А вы, миледи, полагаю, уже знаете, кому будете бросать венок? Он обратился к ней как к настоящей взрослой леди, от чего Гвин залилась румянцем, но глаз не отвела: — Ещё не знаю. Может быть, братьям. Или… — Она покосилась на Валарра и тут же отвела взгляд. — Хороший выбор, — кивнул с улыбкой. — Валарру нужна поддержка. Он сегодня впервые выступает не перед королевскими гвардейцами, а на большом турнире. Валарр, услышав это, заметно напрягся, но промолчал. — Леди Дженна, — обратился к ней принц, меняя тему, — ваш отец уже встал? Или отдыхает после вчерашнего пира? — Не могу знать, я намеренна посетить наш шатер после завтрака. — Отлично, передайте ему, что я буду рад поговорить с ним после его выезда. — Обязательно передам. Разговор шёл легко, без напряжения. Бейлор не задавал лишних вопросов, не пытался оценивать или проверять — он просто был рядом, как старый знакомый, с которым приятно разделить утреннюю трапезу. Дженна поймала себя на мысли, что с ним удивительно спокойно. Гвин тем временем дожевала кусочек макового хлеба и, то глядя на наследного принца, то на Дженну, ели сдерживалась, чтобы не вмешаться. Ее хватило не на долго. — Леди Дженна, а вы не хотели… — она запнулась, когда Дженна перевела на нее взгляд, — Вы не хотели бы вместе плести венки? У нас есть ленты — золотые, красные, синие! И цветы, много цветов! — Гвин, — лорд Эшфорд закатил глаза, но в голосе слышалась усталая нежность, — леди Дженна, простите мою дочь… — Ничего страшного, — улыбнулась Дженна. — С удовольствием, Гвин. Только сначала мне нужно навестить братьев и отца. А потом я к тебе приду. Гвин просияла. — Я буду ждать! Бейлор допил своё питьё, промокнул губы салфеткой. — Что ж, пора и мне собираться. — Он поднялся, и Дженна заметила, какой он высокий, даже сидя казался выше многих, а стоя возвышался над столом. — Леди Дженна, удачи вашим братьям. Пусть Семеро хранят их сегодня. — Благодарю, Ваше Высочество. И вам хорошего дня. Он кивнул, положил руку на плечо Валарру, и они вдвоём направились к выходу. Валарр на прощание оглянулся, встретился взглядом с Дженной и тут же отвернулся. Гвин проводила их взглядом и снова повернулась к Дженне: — Он такой… такой важный, да? Принц Бейлор. А простой совсем. — Простые люди редко бывают важными, — ответила Дженна. — А важные — простыми. Он исключение. Лорд Эшфорд, услышав это, согласно кивнул, но тут же спохватился: — Леди Дженна, чуть не забыл! Велите своим людям зайти на кухню перед выходом. Я распоряжусь, чтобы собрали корзину с едой для вашего отца и братьев. Хлеб, мясо, фрукты, пара кувшинов доброго вина — всё, что может понадобиться рыцарям перед турниром. — Вы очень добры, милорд, — искренне улыбнулась Дженна. — Мои братья непременно оценят столь славный дар. Она попрощалась с лордом Эшфордом и его дочерью, вновь пообещав Гвин вернуться после визита в лагерь, чтобы вместе плести венки, и вышла из зала. Стражники ждали у дверей. Дженна кивнула им, и они направились на кухню забрать обещанное. Утро разгоралось, обещая жаркий день. Лагерь встретил Дженну привычной предтурнирной суетой. Солнце уже поднялось, окрашивая верхушки шатров, и в его лучах воздух дрожал от зноя, смешанного с запахами — дымом костров, варящейся кашей, конским потом и разогретым металлом. Где-то позванивали наковальни, где-то ржали кони, оруженосцы перекрикивались, таская доспехи, и всё это сливалось в единый гул, от которого у Дженны слегка кружилась голова после тишины замка. Она шла меж шатров в сопровождении двух стражников, оставив Лури и вдову в замке. Вчера в темноте она так и не нашла шатер Ланнистеров, но при свете дня не заметить его было невозможно — алый, с золотыми львами по бокам, он возвышался среди прочих палаток, как командир среди солдат. Рядом суетились слуги, таскали воду, чистили лошадей, готовили завтрак в походных котелках. Перед шатром, сверкая на солнце так, что глазам больно, стояли четверо. Тибольт и Джейсон Тарбек примеряли доспехи, а их оруженосцы суетились вокруг. Зрелище было такое, что Дженна невольно замедлила шаг — не каждый день увидишь столько полированной стали в одном месте. Тибольт возвышался в новом поддоспешнике из темно-красного стеганого сукна, которое плотно облегало его широкие плечи и делало талию уже, чем она была на самом деле. Оруженосцы — юный Фарман, тощий как жердь, и какой-то незнакомый парнишка — возились у его ног, застегивая ремни на поножах. Тибольт стоял неподвижно, раскинув руки, словно пугало на поле, и на лице его застыло выражение снисходительного терпения. Сталь сияла — слепила глаза до слез. Нагрудник, пока еще лежавший на специальной подставке, был украшен затейливой гравировкой: два льва, вздыбленные друг против друга, с золотыми гривами, инкрустированными в металл так искусно, что казалось, будто они вот-вот оживут и зарычат. Наплечники, уже надетые, повторяли форму львиных лап — когтистых, хищных, готовых вцепиться в любого, кто подойдет слишком близко. А позолоченный шлем, стоявший на скамье, был выполнен в виде львиной головы с разинутой пастью: забрало опускалось так, что лицо рыцаря оказывалось скрыто за золотыми клыками, и от этого Тибольт должен был казаться не человеком, а каким-то древним чудовищем из детских сказок. — Весу в ней как в добром коне, — пожаловался Тибольт, заметив сестру. Он переступил с ноги на ногу, и поножи звякнули так, будто по ним ударили молотом. — Джейсон, ну скажи ей, я что, зря эти муки принимаю? — Ты принимаешь муки, чтобы девки с трибун визжали, — хмыкнул Джейсон Тарбек, стоявший рядом в своих доспехах — добротных, но без изысков. Обычная сталь, без позолоты, без затейливой гравировки, без этих дурацких львиных лап. Простая, честная броня для простого, честного рыцаря. Он помогал младшему брату, Аластару, поправить собственный наплечник, который норовил съехать набок при каждом движении. Дженна подошла ближе, кивнув Джейсону и мальчишкам. Те, завидев корзину, которую несли стражники, оживились, заерзали, как щенки, учуявшие мясо. — Доброе утро. Я с подарками. Стражники поставили корзину на стол неподалеку, и мальчишки тут же потянулись к ней, забыв про доспехи, про ремни, про своих сиров — вообще про всё на свете. Юный Фарман запустил руку в корзину по локоть и вытащил пирожок, откусив сразу половину. Жир потек по подбородку. — Эй, полегче! — прикрикнул на него Тибольт, но без злости, скорее для порядку. — Дай и другим. Не в конюшне. Сам он, сняв латную перчатку и отбросив ее на скамью, уже тянулся за пирожком. Откусил, зажмурился от удовольствия, и лицо его на миг стало совсем мальчишеским, несмотря на все эти доспехи и львиные лапы. — М-м, с мясом, — прожевал он и кивнул на свои доспехи. — А мы тут с ночи ничего не ели. Всё утро с этой броней провозились. Джейсону ремень укоротили, мне подгоняли наплечники. — Полагаю, стоимость этих доспехов равна всему этому турниру, — хмыкнула Дженна, разглядывая сияющую сталь, пока оруженосец Тибольта, жуя пирожок, пытался одной рукой застегнуть пряжку на спине своего сира. Получалось плохо, но он старался. Тибольт расплылся в самодовольной улыбке, но тут же напустил на себя ту благородную спокойную маску, которую, как он думал, должен носить наследник Утеса Кастерли. — Отец сказал: «Золото Утёса должно сверкать, а не пылиться в сундуках. Пусть все эти болваны с трибун обоссутся от зависти, когда увидят, на ком я тебя вырядил». Джейсон фыркнул, поправляя наплечник. — Твой отец, может и хотел, чтобы ты сверкал, да только сверкать будешь, когда на свой сверкающий зад упадёшь. Ты видел, с кем тебе биться? Баратеон этот, говорят, вчера всю ночь пил и девок тискал, но даже пьяный тебя одной левой вышибет. И я еще не вспомнил Талли и Тирелла! Они тебя вместе с доспехами сожрут и не заметят. При упоминание Баратеона и то, что он «вчера всю ночь пил и девок тискал», Дженна чуть прикусила губу отворачиваясь от Джейсона с Тибольтом и наблюдая за их доволтными оруженосцами, поедающими содержимое корзинки. Не она ли была той девкой, о которой теперь говорят… глупости. — А вот посмотрим, — Тибольт подмигнул, но в глазах мелькнуло что-то неуверенное, хоть он и старался это скрыть. — Ты лучше за себя бойся. Тебе с Эшфордами да с принцем этим, Валарром, тягаться. А принца сам папаша учил. — Учил не учил, а ты в Крейкхолле третье место взял, потому что тебе старики попались, которые еле на конях сидели, — огрызнулся Джейсон. — А здесь тебя быстро на место поставят. Баратеон, говорят, когда трезвый — вообще зверь. А пьяный — сам не знает, что творит, но копьё у него само летит куда надо. Дженна вдруг почувствовала, как щёки дёрнуло жаром. Она отвернулась, будто заинтересовавшись вознёй мальчишек у корзины, хотя те жевали пирожки и не видели ничего, кроме еды. — Завидуй молча, — отмахнулся Тибольт, но без злобы, скорее для порядку. — Ты бы лучше доспехи проверил, а то на тебе всё ходуном ходит. Как в такой броне в седле сидеть будешь? — Сидеть буду, не переживай, — буркнул Джейсон. — А ты свою красоту береги, чтобы девки с трибун визжали, когда тебя мимо них пронесут на носилках. Мальчишки заржали. Дженна смотрела на этих зелёных юнцов в стали и вдруг поймала себя на мысли, что, несмотря на всю красоту, она ни за что не променяла бы свои шелка и бархат на эту тяжелую, неудобную сталь. Пусть доспехи блестят, пусть львы на груди переливаются на солнце — в конце концов, именно в таких красивых доспехах её жених в Крейкхолле и встретил свою смерть. Красота не спасает, когда копье летит в лицо. А вот корсет и платье — они хоть и давят, но в них не умирают. — А где Герольд? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Я думала, он тут с вами. Тибольт и Джейсон переглянулись. На лицах их появилось то особенное выражение, какое бывает у людей, знающих что-то смешное, но не решающихся сказать. — Герольд… э-э… — начал Тибольт и замялся. — Отсыпается, — закончил за него Джейсон, пряча усмешку в усы. — Вчерашнее возвращение было… бурным. — Бурным? — переспросила Дженна. Тибольт кашлянул в кулак. — Скажем так, когда я его нашёл, он был… э-э… занят. Очень занят. — Он покосился на Джейсона, ища поддержки. — И судя по тому, как он в свою палатку обратно вползал, занятие ему понравилось. Дженна вспомнила черноволосую девицу из шатра Баратеона и невольно улыбнулась. Что ж, хоть кто-то из братьев этой ночью был счастлив. — Пусть спит, — сказала она. — Ему сегодня силы понадобятся. Ну тогда скажите лучше, где отец? — спросила она, оглядываясь. — Я думала, он тоже будет здесь. Тибольт и Джейсон снова переглянулись. На этот раз ухмылки вышли понимающими, почти заговорщицкими. — Отец? — протянул Тибольт, почесав подбородок. — Отец, как и наш юный герой, изволит почивать после вчерашних подвигов. — В каком смысле? — не поняла Дженна. — В прямом, — хмыкнул Джейсон. — Лорд Ланнистер вчера после пира решил не отставать от молодежи. Нашёл собутыльников покрепче — лорда Бракена, говорят, и пару рыцарей из свиты Талли. Пили до утра, пели песни, а под конец он где-то оступился. То ли камень, то ли земля покачнулась — теперь лодыжка распухла, как у телёнка. —Эшфордский мейстер спозаранку приходил, сказал: в доспехах не выйдет, — добавил Тибольт, старательно пряча усмешку. — Так что наш милостивый отец сегодня будет наблюдать вместе с тобой с трибун. Если вообще проснётся к турниру. Дженна прищурилась. — Вы хотите сказать, он вчера напился и теперь отсыпается? — Я ничего не говорю, — поднял руки Тибольт. — Я просто констатирую факты. Храпит он сейчас так, что у соседнего шатра колья шатаются. Зайди, проверь. — И главное, — встрял Джейсон, — он же всю дорогу грозился, что лично сшибёт с коня этого… как его… Длинного Шипа! А теперь, выходит, сам себя вышиб. Тибольт фыркнул. — Может, оно и к лучшему. А то бы опозорился. А так — благородный отказ по причине травмы. И честь спасена, и выпивка была славная. — Тибольт! — одёрнула его Дженна, но в голосе её слышалась улыбка. — Он же наш отец. — Потому и говорю. — Брат пожал плечами, звякнув доспехами. Дженна хотела что-то сказать, но в этот момент краем глаза заметила движение. К ним приближалась группа. Белые плащи, серебряные волосы, надменная походка. Эйрион. — А это ещё кто к нам пожаловал, — присвистнул Джейсон, вытягивая шею. Эйрион шёл первым. Красный кафтан с чёрной отдевкой сидел на нём как влитой, светлые волосы уложены так старательно, будто он не с ночного пира вернулся, а из ванны с душистыми маслами. За спиной маячили двое гвардейцев — сир Доннел из сумеречного Дола и сир Виллем Уайлд. — Вот же ж… — выдохнул Тибольт, и лицо его мгновенно преобразилось. Куда делось это мальчишеское самодовольство? Он вдруг выпрямился, втянул живот, стряхнул несуществующую пылинку на доспехах и напустил на себя выражение важности. Джейсон рядом с ним прыснул в кулак. — Чего ржёшь? — зашипел Тибальт. — Да так. Смотрю, как ты… преображаешься. — Заткнись. — Ваше Высочество, — Тибольт шагнул навстречу, и голос его зазвучал на октаву ниже, солиднее. — Какая честь. Не ожидал вас здесь увидеть. — Тибольт, — Эйрион подошёл, скользнув по Дженне взглядом и обращаясь прямо к ее брату. — Доброе утро. Ты был прав, как и говорил вчера. Доспехи отменные. Тибольт просиял от похвалы. — Ваше Высочество! А я думал, вы ещё отдыхаете после вчерашнего. — Я никогда не отдыхаю дольше, чем нужно, — усмехнулся Эйрион. — Турнир ждать не будет. Эта сталь работы ланниспортских мастеров? — Она самая, — с гордостью ответил Тибольт. — Отец заказал после Крейкхолла. Эйрион кивнул, разглядывая гравировку. — Достойно. Ваш дом умеет делать красивые вещи. С этими словами Эйрион перевёл взгляд на Дженну. Мельком, но вполне определённо — так, будто она стояла на одной полке с доспехами брата. Дорогая безделушка из Утёса, которую тоже можно рассмотреть и прикинуть, пойдёт ли к обстановке. Дженна почувствовала, как свело челюсть. — Отец говорит, мастерская Голдсмитов уже три поколения на Ланнистеров работает. Лучшие в Вестеросе. — Вижу, — кивнул Эйрион, но смотрел он при этом не на доспехи. Дженна выдержала его взгляд ровно столько, сколько требовала вежливость, и отвернулась к мальчишкам. Фарман с Аластаром уже доедали пирожки, и это зрелище было куда приятнее, чем принц, который явно считал, что, раз уж он Таргариен, то всё вокруг — его личная ярмарка. — А вы сегодня выступаете, сир Джейсон? — Эйрион перевёл взгляд на него, и Джейсон аж подобрался весь, плечи расправил. — В первой схватке, Ваше Высочество. С молодыми. — Вот как, — Эйрион усмехнулся чему-то своему. Он скользнул взглядом по доспехам Тибольта, по своим рукам, по лагерю — и Дженна вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Тибольт, Джейсон, Эйрион — все они были одинаковы. Мальчишки, нарядившиеся в сталь. Ни одного настоящего шрама, ни одного турнира за плечами, где можно было бы проиграть по-настоящему, с кровью, с выбитым плечом. Тибольт красовался в доспехах, которые ни разу не видели боя. Джейсон суетился с ремнями так, будто от этого зависела жизнь. А Эйрион… Эйрион разыгрывал из себя бывалого воина, говорил с ленцой, но Дженна готова была поспорить, что он и сам участвовал от силы в одном турнире. Три павлина. Три петуха, готовые перекричать друг друга, пока не появится кто-то постарше и не осадит их одним взглядом. — А кузен, я слышал, всю ночь не спал, — бросил Эйрион небрежно. — Для него это первый турнир. Волнуется как девица в первую ночь, — усмехнулся принц. Джейсон хмыкнул, Тибольт улыбнулся. Эйрион довольно прищурился — ему, видимо, нравилось, когда над кузеном смеялись. — Я вот перед Крейкхоллом тоже всю ночь ворочался. Думал, вылечу в первой же стычке, — пожал плечами Джейсон. — И вылетел? — Эйрион приподнял бровь. — До третьего противника дошёл, — с гордостью ответил Джейсон. — А потом милорд меня скинул, — добавил он, косясь на тут же заулыбавшегося Тибольта. — До третьего, — повторил принц. В голосе мелькнуло что-то похожее на зависть, хоть он и пытался это скрыть. Дженна смотрела на них и думала: до чего же всё это глупо. Мальчишки играют во взрослых, меряются, кто дальше плюнет, а сами даже не понимают, что те, кто выйдет на ристалище против них, вполне могут размазать их по песку, даже не вспотев. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Тибольт краем глаза заметил её движение — дёрнулся, было, но Джейсон в этот момент спросил что-то про лошадей, и брат отвлёкся. Дженна развернулась и скользнула в шатёр. Полог сомкнулся за спиной, отсекая шум, голоса, этот дурацкий разговор о том, кто кого победит. Внутри пахло кожей, потом и сладким вином. Несколько стражников дремали на скамьях, кто-то перетирал меч у входа. Дженна опустилась на складной стул и прислушалась. Снаружи всё ещё доносились голоса — Тибольт что-то увлечённо рассказывал, Джейсон перебивал, Эйрион вставлял свои замечания. Мальчишки. Дженна откинулась назад, упёршись спиной в стол, и прикрыла глаза. Мысли сами собой свернули на другое. Помолвка с толстым Крейкхоллом всплыла в голове неожиданно, как заноза, которую не замечаешь, пока не останешься один. За всей вчерашней суетой — пир, шатёр Баратеона, эти дурацкие танцы — она почти забыла об этой гадости. Но сейчас, в тишине, оно напомнило о себе — липкое, противное, от чего внутри всё сжималось. Надо будет поговорить с отцом. Выбрать момент, когда рядом не будет ни Тибольта с его вечными приятелями, ни этих проклятых Таргариенов, ни прочих зевак. Лорд Дамон после вчерашнего наверняка ещё не очухался до конца — значит, будет сговорчивее, когда протрет глаза. Она знала, как с ним говорить. Знала этот взгляд, когда он готов был согласиться на всё, лишь бы дочь улыбнулась. Только бы улучить минуту, пока его не увлекли дела Хранителя Запада. Но не сейчас. Сейчас её ждала маленькая леди Эшфорд с цветами и лентами — девчонка, кажется, видела в ней героиню из баллад, это было мило. Дженна усмехнулась про себя. Пусть тешится. Всё лучше, чем торчать здесь и слушать, как мальчишки меряются воображаемыми победами. А разговор с отцом… разговор подождёт. Никуда он не денется. Полог шатра откинулся. Вошёл Тибольт, гремя доспехами. — А ты чего сбежала? — спросил он, подходя к ней. — Не сбежала, — пожала плечами Дженна. — Просто надышалась свежим воздухом. Тибольт хмыкнул, но спорить не стал. — Слушай, — он понизил голос, — ты сейчас в замок? — Да. Маленькая леди Эшфорд заждалась, небось. Венки плести. — Венки — это хорошо. — Тибольт помялся, переступил с ноги на ногу, и поножи звякнули. — Слушай, оставь мне своих людей. Латы мальчишки надеть помогли, а вот снять… сама понимаешь, наши оруженосцы не справятся. А мне ещё выступать сегодня, не ходить же в этом железе до вечера. Дженна кивнула. — Хорошо. Скажу им, чтобы остались. — И ещё… — Тибольт сделал паузу, и в глазах его мелькнуло что-то — не то виноватое, не то торжественное. — Принц Эйрион тоже возвращается в замок. Я подумал… ну, проводит тебя заодно. Дженна замерла. — Тибольт. — А что? — он развёл руками. — Он сам предложил. Я не мог отказать. И потом, ты же говорила, что не сбежишь в следующий раз, как случай подвернётся. Вот и поговорите по дороге. Может, не такой уж он плохой. Дженна смотрела на брата и боролась с желанием запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Но она знала этот взгляд. Тибольт искренне считал, что делает как лучше. Дурак, каких поискать. — Ладно, — выдохнула она. — Хорошо. Тибольт просиял. — Вот и хорошо. Вот и отлично… Он вышел, а Дженна осталась сидеть, глядя в одну точку. Разговор с Эйрионом. Одна. По дороге в замок. Замечательное начало дня. Она поднялась, одёрнула платье и вышла из шатра. Солнце ударило в глаза. Эйрион стоял неподалёку, о чём-то переговариваясь с Тибольтом. Увидев Дженну, он слегка наклонил голову — этакий светский поклон, отработанный до совершенства. Первый день турнира только начинался. Впереди были венки, маленькая восторженная девочка и прогулка с принцем, от которого у неё зубы сводило. Ну что ж. Львы не боятся. Тем более дракона без дракона. И может она зря себя накрутила, они толком и не говорили… может он не так уж плох… — Леди Дженна. Я слышал, нам по пути. Он стоял рядом — белые волосы, красный кафтан, на губах улыбка человека, который привык, что его общество считают подарком судьбы. Дженна окинула его быстрым взглядом, выдохнув и пытась сохранить изображенную на губах улыбку. Боги, ну почему он такой… Не то чтобы уродливый — многие девицы, наверняка, находят его миловидным. Эти пухлые губки, гладкая кожа, скулы… Но было в нём что-то неуловимо чужое, неправильное. Слишком бледный, слишком… выморочный. Плод столетних браков между братьями и сёстрами — это не могло пройти бесследно. Глаза водянистые, без той глубины, что бывает у живых людей. Под дорогим кафтаном угадывалась худоба — ключицы, наверное, торчат, как у ощипанной птицы. Но она обещала. Ради Тибольта. — По пути, Ваше Высочество, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Они двинулись через лагерь. Гвардейцы в белых плащах держались поодаль, и Дженна чувствовала себя выставленной напоказ. Но она заставила себя расслабиться. Просто прогулка. Просто разговор. Ничего страшного. — Красивое платье, — заметил Эйрион. Взгляд его скользнул по ней — не раздевая, но как-то… оценивающе, что ли. — Красный вам идёт. — Благодарю, Ваше Высочество. — Красное с золотом… красное с чёрным… — проговорил он задумчиво, будто размышлял вслух. Дженна покосилась на него, будто бы не понимая, к чему он клонит. — Вы никогда не думали, что, если бы вы вышли за кого-то из моего дома, цвета почти не пришлось бы менять? Она моргнула. Вот уж о чём она действительно никогда не думала. — Признаться, не задумывалась, Ваше Высочество. — А зря, — усмехнулся он. — Вам бы пошёл чёрный, — он вновь окинул ее взглядом. — подчеркнул бы ваши волосы. — Благодарю, — впервые произнесла она без холодного послевкусия, задумавшись, что и вправду чёрный с красным могли бы ей пойти. Интересное сочетание. Что не отнять у Таргариеннов — это красивые наряды… — А вот если бы, скажем, вы вышли за кого-то, у кого в гербе коричневый… — он усмехнулся, и ей опять стало неприятно от его общества. Такая же усмешка бывает у котов, когда они играют с полумёртвой мышью. — О, коричневый вам бы не подошёл… Что скажете? — Он ожидающе посмотрел на неё. Дженна сжала губы. Коричневый. Вепрь на коричневом поле. Крейкхолл. Тибольт. Конечно, Тибольт. Кому же ещё трепать языком о том, о чём говорить рано, а может, и не придётся вовсе. Болтун проклятый. — Скажу, что я пока не собираюсь замуж, Ваше Высочество. — О, разумеется. — Он говорил так, будто она сказала какую-то глупость, вроде «солнце встаёт на западе» или «золото не блестит». — Но выбор всегда лучше делать заранее, не правда ли? Они вышли к открытому месту, откуда уже виднелись стены замка. Дженна ускорила шаг, надеясь поскорее закончить этот разговор. Внутри закипало раздражение — на Тибольта, на этого принца с его сладкими намёками, на всю эту дурацкую ситуацию. Но леди не показывают эмоций. Леди улыбаются и делают вид, что всё в порядке… Эйрион шёл рядом, чуть касаясь её плеча — случайно ли, нарочно ли, она не знала, но от этого прикосновения хотелось отдёрнуть руку. Он был слишком близко. От него пахло чем-то приторным — то ли духами, то ли маслом для волос, и этот запах смешивался с лагерной вонью, создавая душную, неприятную смесь. — Ваши глаза, леди Дженна, — вдруг сказал он, замедляя шаг и вглядываясь в её лицо. — Светло-зелёные, почти золотые на солнце. У моей матери были такие же… А волосы… чистое золото, как у моей кузины… Редкая красота. Дженна вежливо кивнула, но внутри всё сжалось. Мать. Кузина. Он перечислял своих родственниц так, будто это был лучший комплимент, который можно сделать женщине. И она вдруг поняла — для него это действительно комплимент. У Таргариенов в роду всё иначе. Там женятся на сёстрах, на племянницах, там кровь мешают с кровью, пока не остаётся ничего, кроме серебряных волос да безумства. Он смотрит на неё и видит сходство со своей семейкой. И думает, что это должно ей льстить. Дженна почувствовала, как по коже пробежал холодок. Что за мир, в котором сравнение с матерью или сестрой — это приглашение в постель? — Вы очень любезны, Ваше Высочество, — ответила она ровно, глядя прямо перед собой. — Полагаю, на Западе вы первая красавица? — усмехнулся он. — Об этом нужно спросить не меня, — слабо улыбнулась Дженна, он не громко посмеялся. Но ей не понравился этот смешок. — Уверен так оно и есть. И для Западных земель вы, бесспорно, первая красавица. Эта мягкость, эта плавность… Дженна покосилась на него. Для Западных земель? Она чуть не остановилась, но вовремя взяла себя в руки. Что значит — для Западных земель? Она Дженна Ланнистер, дочь Хранителя Запада, о её красоте слагают песни от Утёса до Хайгардена. А он говорит так, будто она… провинциальная диковинка? — Но в столице, — продолжил он, не замечая её напряжения, — при дворе ценятся иные формы. Более острые, более… как бы сказать… утончённые. Понимаете? — Боюсь, что не совсем, Ваше Высочество, — ответила Дженна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну как же. — Он чуть склонил голову, разглядывая её с видом знатока. — Вы прекрасны, леди Дженна. Ваша мягкость, эта женственность — это, безусловно, привлекает. Но если бы вы были чуть… острее, чуть изящнее — вы были бы идеальны. По-настоящему идеальны. Она смотрела на него и не верила своим ушам. Этот человек, этот тощий принц с пухлыми, как два червячка, губами, с его невысокой фигурой и водянистыми глазами, который и сам-то был похож на выморочный плод кровосмешения — он смеет говорить ей какой быть? Он, чья бледная кожа и тонкие кости вызывали у неё лишь брезгливость, учит её, дочь Хранителя Запада, красоте? Более острая. Он хочет, чтобы она была более острой. Чтобы была похожа на него? На этих его кузин с торчащими ключицами? Чтобы стала такой же невзрачной, как они? — Простите, Ваше Высочество, — выдохнула она, останавливаясь. — Я не ослышалась? Вы находите, что мне не хватает… остроты? — она всеми силами сдерживалась, чтобы в голос казался вопрос, а не раздраженным. — Я лишь делюсь своим вкусом, — улыбнулся он, явно не замечая, как она сжимает кулаки под длинными рукавами. — Вы спросите любого при дворе — все скажут, что я знаток женской красоты. И я говорю вам как друг: вы могли бы быть совершенством. А так… вы просто очень хороши. Для Запада. Для Запада. Эти слова били хуже, чем пощёчина. Он ставил её на место, даже не понимая этого. Для него она была деревенщиной, которую можно оценивать, взвешивать, советовать ей похудеть или «заостриться». Дженна смотрела на его губы — эти пухлые, почти женственные губы, которые сейчас растянулись в самодовольной улыбке. Смотрела на его бледные глаза, на короткую шею, выглядывающую из богатого ворота. Червяк. Самый настоящий червяк в драконьем оперении. И этот червяк смеет ее оценивать. — Вы очень любезны, Ваше Высочество, — выдавила она, заставляя губы сложиться в улыбку. — Я непременно подумаю над вашими словами. Он, кажется, принял это за согласие. За благодарность. За то, что она оценила его «заботу». Улыбнулся шире. — Я рад, что вы понимаете. Вы умная женщина, леди Дженна. Это тоже редкость. Дженна молчала всю оставшуюся дорогу. У ворот замка она сделала реверанс — минимально допустимый — и, не дожидаясь ответа, скользнула за ворота. Он сказал, что она хороша для Запада. Он посмел оценивать её, как лошадь на ярмарке. Он, с его тощими плечами и кукольным личиком, смел давать ей советы. Дженна расправила плечи и глубоко вздохнула. Львы не показывают слабости. Львы улыбаются и делают вид, что всё в порядке. Но львы ещё и помнят. Внутри всё кипело. Но она заставила себя успокоиться. Не к чему эмоциям брать верх. Леди держат их при себе. И не нужно маленькой леди Эшфорд видеть её раздражённой. Гвин ждала её в саду у замка. Служанка встретила Дженну у входа и проводила через внутренний двор к небольшой калитке, скрытой в тени стены. Сад оказался совсем маленьким, зажатым между крепостными стенами и внешним рвом, но в утреннем свете он выглядел почти уютно. Дорожки, выложенные булыжником, вились меж аккуратных кустов, а в центре, под старой яблоней, стояла беседка, увитая плющом. Там уже слышались девичьи голоса — тонкие, звонкие, совсем юные. Дженна остановилась на мгновение, глядя на эту картину. Гвин сидела в центре, окружённая своими компаньонками и ещё парой девиц её возраста — все они сосредоточенно склонились над грудой цветов, разложенных на круглом столе. Розы, ромашки, васильки, какие-то полевые цветы, названий которых Дженна не знала. Рядом суетилась септа в серых одеждах, поправляя неуклюжие детские руки и тихо наставляя, как правильно закреплять ленты. Дженна вдруг остро ощутила, что она здесь самая взрослая. Слишком взрослая для таких невинных забав. Но бежать было поздно — Гвин уже заметила её. — Леди Дженна! — девочка вскочила, едва не опрокинув корзину с цветами. — Вы пришли! Садитесь, садитесь с нами! Дженна опустилась на скамью рядом с Гвин. От цветов пахло мёдом и зеленью — запах детства, запах турниров, запах того, что она уже переросла, но что всё ещё трогало сердце. — Вы умеете плести венки? — спросила Гвин с таким благоговением, будто спрашивала, умеет ли та летать. На последних турнирах она не плела самой себе венки, вместо этого ей приносили уже готовые, но руки помнили эту не хитрую науку. Дженна взяла со стола деревянное кольцо, оглядела разложенные цветы. Её руки сами потянулись к красным макам — полевым и садовым, к золотым лентам, к тонкому кружеву. Она плела быстро, ловко, пальцы сами находили нужные цветы, сами закрепляли стебли, сами вплетали золотую нить поверх кружева. Красный и золотой. Цвета Ланнистеров. Цвета её дома. Её цвета. Гвин смотрела на неё, раскрыв рот, забыв о собственном венке, который лежал перед ней жалкой кучкой перекрученных стеблей и мятых лепестков. — Леди Дженна… — выдохнула девочка. — Как у вас так получается? — Практика, — улыбнулась Дженна. — Давай-ка посмотрим, что у тебя. Она взяла в руки венок Гвин. Тот и правда вышел смешным — кривым, с торчащими в разные стороны ромашками и безнадёжно запутанными лентами. Но в этой кривизне было что-то трогательное, по-детски искреннее. — Он чудесный, — сказала Дженна, и это не было ложью. — Ты сама его делала? Гвин кивнула, готовая расплакаться от смущения. — Но он такой… некрасивый. Не то, что ваш. — Мой — это опыт, — Дженна взяла венок девочки и начала осторожно расправлять лепестки, поправлять стебли, подтягивать ленты. — А твой — это твоя душа. Смотри, здесь нужно чуть подправить, здесь добавить белого, под цвет твоего герба. — У нас в гербе белое солнце и белое стропило на оранжевом, — с готовностью сообщила Гвин. — Вот видишь. Значит, в твоём венке должны быть оранжевые и белые цветы. — Дженна отложила свой почти готовый венок и взялась за ее. — Давай сделаем его самым красивым. Они плели вместе. Дженна показывала, Гвин повторяла, то и дело путая ленты и роняя цветы, но с каждым разом у неё получалось всё лучше. Компаньонки тоже притихли, наблюдая за ними, и даже септа одобрительно кивала. — Леди Дженна, — спросила Гвин, когда венок начал обретать более-менее приличный вид, — а это правда, что вас провозглашали королевой любви и красоты? На турнирах? Дженна усмехнулась. — Правда. — Сколько раз? — глаза девочки горели таким неподдельным восторгом, что Дженна невольно улыбнулась шире. — Пять, — ответила она. Гвин ахнула. Её компаньонки переглянулись с новым уважением — для них Дженна вдруг превратилась из просто красивой леди в существо из легенд. — Пять раз! — выдохнула девочка. — Это же так много… — Да, есть чем гордиться, — кивнула Дженна, но в голосе её прозвучала скорее задумчивость, чем гордость. — Впервые меня так назвали в десять лет. Это был мой первый турнир, который мне разрешили посмотреть не из окон, а с трибун… это было дома, в Утёсе. — А вы помните его? — спросила Гвин с таким благоговением, будто речь шла о древней истории. — Первый турнир? — Дженна перебирала ленты в венке, и пальцы её на мгновение замерли. — Смутно. Меня больше занимало новое платье — рюшки, кружева, знаешь ли, это интереснее пик и стали. А бои мужчин… — Она усмехнулась собственным мыслям. — Нет, куда интереснее было ловить их комплименты и представлять себя взрослой. Зато я помню королеву — Мирию Мартелл, мать принца Бейлора. Она была очень мила со мной, подарила браслет… — Дженна улыбнулась, и в улыбке этой было нечто тёплое, ребяческое. Она взяла свой венок — алый, золотой, с кружевом и лентами, тяжёлый и роскошный, достойный дочери Хранителя Запада. И рядом поставила венок Гвин — оранжево-белый, чуть кривоватый, но уже не тот жалкий комок стеблей, что был вначале. — А знаешь, что я тебе скажу? — Дженна повернулась к девочке. — Сегодня, на этом турнире, королевой любви и красоты провозгласят тебя. Я в этом уверена. Гвин заулыбалась пуще прежднего. — Правда? Вы правда так думаете? — Я знаю, — твёрдо сказала Дженна. — Потому что это твой турнир, твой праздник. И ты будешь самой прекрасной дамой на трибунах. Девочка смотрела на неё с таким обожанием, что Дженне стало почти неловко. Но где-то глубоко внутри шевельнулось тёплое, забытое чувство — когда-то она сама так же смотрела на старших леди, мечтая стать такой же. Мечтая, чтобы кто-то сказал ей эти слова. — А мне следует отдать этот венок одному из братьев?.. — спросила Гвин, рассматривая своё творение и чуть потупившись. На её щеках выступила краска — та особенная, девичья, которая выдает мысли, ещё не успевшие сложиться в слова. Дженна усмехнулась. — Так обычно и поступают. Это негласное правило, но его можно нарушить. Вы присмотрели достойного рыцаря для своего благословения? Гвин зарделась пуще прежнего. — Принц Валарр кажется милым… Дженна не сдержала улыбку. Маленькая леди Эшфорд, оказывается, уже всё для себя решила. И выбор её был неглуп — Валарр, тихий и застенчивый, с добрыми глазами, был куда лучше своего кузена с липкими взглядами. — А вы кому отдали венок в свой первый турнир? — поспешно спросила Гвин, явно желая перевести разговор с себя. Дженна задумалась, проваливаясь в воспоминания. — Моя матушка… — начала она медленно. — Она уговаривала меня отдать венок отцу. Говорила, что так принято, что все леди так делают. Но мне тогда было десять, и я была ужасным ребенком. Помню, я рассердилась — на что, уже не помню — и вместо того чтобы послушаться, просто кинула венок в толпу рыцарей. Просто швырнула, не глядя. Все рассмеялись… а матушка потом меня долго ругала. Гвин и её компаньонки захихикали, прикрывая рты ладошками. — И кто поймал? — спросила одна из девочек. — Не помню, — честно призналась Дженна. — Какой-то молодой рыцарь из знаменосцев отца. Он потом весь вечер ходил с моим венком на шесте, гордый, как павлин. Матушка говорила, что это неприлично, но мне было всё равно. — Она улыбнулась воспоминанию. — Дети вообще не думают о приличиях. Это привилегия взрослых. Она посмотрела на Гвин, которая всё ещё держала свой венок с таким видом, будто это было самое драгоценное, что попадало к ней. — Принц Валарр оценит твой дар, — сказала Дженна мягко. — Это достойный выбор. Он кажется славным. Гвин просияла. Они ещё долго сидели в беседке, болтая о пустяках — о лентах, о цветах, о том, какие рыцари самые красивые, а какие самые смешные. Девичий смех то и дело взрывался под старой яблоней, и даже суровая септа не делала замечаний. Солнце поднималось всё выше, пробиваясь сквозь листву и заливая сад тёплым светом. Дженна поднялась к себе в башню одна. Гвин убежала собираться — у девочки сегодня первый в жизни турнир, первая возможность почувствовать себя взрослой, первой подарить венок рыцарю. Дженна помнила это чувство. Давно, но помнила. В комнате уже горели свечи — за окном вечерело, и последние лучи заходящего солнца косо падали на каменный пол, золотя пылинки, танцующие в воздухе. Где-то внизу, в лагере, всё ещё слышались крики, ржание лошадей, звон металла — первый день турнира набирал обороты, и воздух уже дрожал от предвкушения. Служанки ждали её, переминаясь с ноги на ногу. На кровати был разложен её дополнительный наряд — она заказала его ещё тогда, когда мастерские Ланниспорта работали над доспехами для Тибольта. Металлический корсет с чеканкой в виде львиных голов, наплечники — маленькие львиные лапы, точь-в-точь как у брата, только изящнее, женственнее. И плащ — тяжёлая красно-золотая парча, расшитая золотыми нитями, то, что надо для прохлады вечера. Дженна остановилась посреди комнаты, раскинув руки. — Давайте. Служанки засуетились вокруг неё. Пальцы у них были прохладные и ловкие — сначала взялись за дополнительный корсет. Тяжёлый металл лёг поверх алой ткани платья, и Дженна почувствовала его дополнительный вес, да он был скорее декоративным, но все же не лёгким. Холод стали чувствовался даже сквозь ткань платья, сорочки и даже настоящего корсета, но служанки уже застёгивали пряжки на боках, и металл постепенно нагревался от тела. Корсет сел идеально, подчёркивая талию и заставляя держать спину прямо. — Наплечники, — напомнила Дженна. Те легли на плечи — сначала левый, потом правый. Львиные лапы, тяжёлые, но не настолько, чтобы мешать. Дженна повела плечами, привыкая к весу. Золото блеснуло в свете свечей. Они держали плащ, красно-золотая ткань тяжёлыми складками упала к полу, закрывая спину. — Украшения, — сказала она, и служанка подала ей шкатулку. Рубиновое ожерелье — крупные камни в золотой оправе, фамильная драгоценность, которую мать надевала только в особые дни. Дженна надела его, и тяжёлые камни легли на грудь, чуть выше корсета, перекликаясь с алым платьем. Небольшие золотые сережки. И золотой перстень с львом в глазах которого светились маленькие гранаты— подарок отца на прошлый день рождения. Служанка подала ей зеркало. Из отражения на неё смотрела дочь Хранителя Запада. Красное платье, львиные лапы на плечах, львиные головы на корсете, рубины, горящие на шее, тяжёлый плащ, струящийся к полу. Вечерние лучи клонящегося к закату солнца падали на неё, заставляя золото и камни вспыхивать живым огнём. И в руках — венок, алый с золотом. Да, вот она красота Утеса Кастерли. Она осталась довольна. Взяла венок в руки, повертела его. Кому отдать? Отец не выйдет на ристалище — его нога распухла, и если он вообще доберётся до трибуны после вчерашней пьянки, это будет чудо. Тибольт… Тибольт будет биться во взрослой схватке, среди прославленных рыцарей. Он наследник, ему по статусу положена ее благосклонность. Но он такой еще зеленый юнец, может все-таки предпочесть младшего брата, чтобы сбить со старшего спесь? Герольд выходит в первой схватке, среди молодых. Ему страшно, он зелёный, он вчера перепил и теперь, наверное, чувствует себя хуже некуда. Венок мог бы поддержать его. Подбодрить. Если бы отец участвовал, она отдала бы ему — нейтрально, безопасно, чтобы не ссорить вечно враждующих братьев. Но отца нет. Значит, придётся выбирать. Тибольт старший. Отказать ему — значит навлечь его злость на Герольда. А младший и без того дрожит. Дженна вздохнула. Решит по пути. Она опустила венок и оглядела себя в зеркале ещё раз. После турнира надо будет подойти к Тиреллам. У лорда Лео Длинного Шипа есть сыновья, и старший, кажется, не женат. Лури говорила, что ему восемнадцать. И к Талли тоже. Надо будет найти способ познакомиться, не нарушая приличий. Может, через отца? Если он к тому времени протрезвеет. У нее есть как минимум два претендента, и кто знает, что может принести ей вечер? Дженна расправила плечи. Всему своё время. Сначала — турнир, поддержка братьев. Потом — улыбки и реверансы для наследников. Она поправила плащ и направилась к выходу. Служанки присели в реверансе. Внизу её ждал вечер, полный стали, крови и надежд. Она вышла из покоев и направилась вниз, к выходу из замка. Стражники у ворот посторонились, пропуская её. Внутренний двор был полон народу — слуги, лорды, рыцари, все спешили, суетились, перекрикивались. Из лагеря доносился гул, многоголосый и нестройный, и Дженна вдруг поняла, что сегодняшний вечер будет долгим. — Леди Дженна! — звонкий голос заставил её обернуться. Леди Гвин спешила к ней через двор, сияя как начищенное золото. Девочка была переодета — лёгкое оранжевое платье, расшитое белыми цветами, и в руках венок. — Вы идёте на турнир? — выпалила Гвин, чуть запыхавшись. — Можно мне с вами? Отец сказал, что можно, если вы не против! Дженна улыбнулась. Девочка вся светилась от предвкушения — сегодняшний вечер был для неё главным событием в жизни. — Конечно. Идём, — сказала Дженна, беря Гвин за руку. — Я провожу тебя до ристалища, а сама загляну к братьям — проверю, не заболтались ли. А то опоздают в первый же день, позору не оберёшься. Гвин радостно закивала, прижимая к груди свой венок. Стража Эшфорда — четверо дюжих молодцов в желтых плащах с солнцем и стропилом — сомкнулась вокруг них, и маленький отряд двинулся в лагерь. Ворота замка остались за спиной, и их сразу накрыло волной шума, запахов и толчеи. Лагерь в этот вечерний час напоминал растревоженный муравейник. Горожане из самого Эшфорда, ремесленники, торговцы, крестьяне из окрестных деревень — все валили к ристалищу, чтобы занять лучшие места. Кто-то тащил скамьи, кто-то вёз тележки с пирожками и элем, дети шныряли меж ног взрослых, выкрикивая имена рыцарей. Кто-то призывал сделать ставки. Стража мягко, но настойчиво расчищала путь. Дженна ловила на себе десятки взглядов. Мужчины задерживались глазами на её платье, на металле корсета, на золоте львиных лап, женщины оценивающе щурились. Она привыкла к этому. Сегодня она была Ланнистер в каждом дюйме своей стати. — Леди Дженна, — щебетала Гвин, во все глаза глядя по сторонам, — а правда, что ваши братья такие же красивые, как вы? Мне папа говорил, что западные рыцари — самые видные в королевстве. Дженна рассмеялась. — Ваш лорд отец прав, но только наполовину. Тибольт в доспехах — как павлин в своих перьях. А Герольд… — Она запнулась, — Герольд сегодня впервые выходит на ристалище. Он волнуется, но ты не говори никому. — Волнуется? — Гвин округлила глаза. — Рыцари тоже волнуются? — Все волнуются. Даже самые прославленные. Они миновали ряды шатров мелких лордов и наконец вышли к алому полотнищу с золотыми львами. Шатёр Ланнистеров возвышался над соседними, как подобает дому Хранителя Запада. Геральд стоял снаружи, окружённый целой свитой — леди Фарман суетилась, поправляя ему плащ, двое слуг возились с ремнями на поножах, а юный оруженосец Фарман вертелся под ногами. Сам Герольд выглядел так, будто его собирали на казнь, а не на турнир. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, с зеленоватым отливом — вчерашнее приключение явно давало о себе знать. Дженна стиснула зубы. Мальчишки. Вечно они найдут способ напиться и натворить глупостей. Старший кичится своей мнимой славой, младший упился и лишился невинности в первый же вечер; отец, вместо того, чтобы присматривать, сам нажрался и подвернул ногу. И она одна должна разбираться со всем этим балаганом. Как же ей не хватало присутствия ее леди-матери. Она бы не допустила подобного. Но виду не подала. Только улыбнулась шире. — Сир Герольд! — позвала она, подходя. — Прими мою юную спутницу. Герольд вздрогнул, обернулся. Увидел сестру, увидел рядом с ней сияющую девочку в оранжевом платье и на мгновение растерялся. Потом, видимо, вспомнил, кто она, и постарался выпрямиться. — Леди… — начал он, но запнулся, не зная, как обратиться. — Это леди Гвин Эшфорд, — сказала Дженна с лёгкой усмешкой. — В честь неё сегодня турнир. Будь любезен, поприветствуй нашу хозяйку. Герольд поклонился — чуть неуклюже из-за доспехов, но старательно. — Леди Гвин, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Для меня большая честь… я хочу сказать, что… спасибо, что пришли. Гвин залилась румянцем до корней волос. Она прижимала венок к груди и смотрела на Герольда так, будто перед ней стоял сам Эйгон Завоеватель. — Вы… вы сегодня будете биться? — выдохнула она. — Да, леди. В первой схватке. — Я буду болеть за вас! — выпалила Гвин и тут же смутилась ещё больше, спрятавшись за плечо Дженны. Герольд улыбнулся, и вышло это робко, но тёпло. — Благодарю вас, леди. Дженна мягко взяла Гвин за плечо. — Вам пора, миледи. Сиру Герольду нужно готовиться. Ты ещё успеешь пожелать ему удачи с трибун. Гвин кивнула, бросила на Герольда последний сияющий взгляд и со своей стражей направилась дальше к ристалищу, то и дело оглядываясь. Дженна проводила её взглядом и только потом повернулась к брату. Кивнула суетящимся женщинам и слугам: — Оставьте нас. На минуту. Леди Фарман поджала губы, но послушно отошла вместе с остальными. Юный Фарман поплёлся за матерью. — Ну как ты? — спросила Дженна, подходя ближе. Она окинула брата взглядом: доспехи сидели хорошо, конечно они были в разы скромнее, чем сталь Тибольта, но и они были не плохими. Герольд пожал плечом, звякнув наплечником. Лицо его было зеленоватым. — Нормально. — Нормально? — Дженна приподняла бровь. — Ты выглядишь так, будто тебя неделю не кормили и всю ночь гоняли по полю. Вчерашнее? Он виновато опустил глаза. — Прости. Я не хотел… так вышло. — Знаю, как вышло. — Дженна вздохнула. Злость уже ушла, осталась только усталая материнская забота. — Ты хоть держаться на коне сможешь? — Смогу, — твёрдо сказал Герольд. И добавил тише: — Должен. Она посмотрела на него — на этого мальчишку в доспехах, который ещё вчера был ребёнком, а сегодня стоял перед ней, готовый выйти на ристалище. Доспехи его были добротными, но скромными — красные с золотом, без львиных лап и затейливой гравировки как у Тибольта. Обычная сталь для второго сына. Но плечи в этой стали казались шире, чем были на самом деле. Он вытянулся за последний год и теперь в доспехах выглядел почти взрослым. Когда они успели вырасти? Когда успели стать такими… большими? — Ты справишься, — сказала Дженна и, поддавшись порыву, потрепала его по голове, смяв аккуратно уложенные волосы. — Ты Ланнистер. Львы не боятся. Герольд улыбнулся, виновато и благодарно. — Спасибо. Издалека донёсся звук рога — первый призыв к рыцарям собираться на ресталище. Где-то за шатрами закричали, засуетились. — Иди, — сказала Дженна. — А то опоздаешь. Я пойду, потороплю Тибольта. Герольд кивнул, сделал шаг и вдруг обернулся. — Дженна… спасибо тебе. — Иди уже. Он улыбнулся и пошёл. Сначала неуверенно, потом всё твёрже, туда, где его ждали оруженосцы, лошади и первый в жизни турнир. Дженна смотрела ему вслед, и на душе было странно тепло и тревожно одновременно. Она перевела взгляд на венок в своих руках. Красный и золотой. Тяжёлый, как всё, что связано с домом. Леди Фарман и леди Тарбек с компаньонками уже ждали неподалёку, готовые сопровождать её на трибуны. Дженна подошла к ним. — Подержите, — сказала она, протягивая венок тётке. — Я только потороплю Тибольта и пойду, можете меня не ждать. Женщины понимающе переглянулись, и Дженна, поправив тяжёлый плащ, направилась к шатру. Изнутри доносились голоса — громкие и самодовольные. Дженна узнала смех брата и Джейсона Тарбека. Ещё мгновение, и она уже стояла у входа, готовая откинуть полог, но замерла, услышав обрывок разговора, и рука сама собой опустилась. — …и тогда эта девка, — Тибольт аж захлёбывался от смеха, — она как задерёт юбку, а она и там вся рыжая и столько волос, что борода её папеньки! Тибольт прыснул звонким смехом, и следом загоготали юнцы. Дженна замерла, не в силах ни войти, ни уйти. В шаре остались все те же четверо — братья Тарбеки, Джейсон и Аластар, и Тибольт с мальчишкой Фарманом. — Да врёшь ты, ничего у тебя с ней не было! — Джейсон хлопнул себя по колену. — Её отец к ней и на полфута никого не подпускает! Дженна поморщилась. Это было грубо, неуместно, недопустимо для благородных рыцарей. — Да вчера ж все в усмерть упились! А я тогда как раз Герольда в постельку отправил и её отца в траве подле отцовского шатра пьяным нашёл и решил подсобить. — Тибольт подмигнул приятелям. — Подхожу к конюшне, а она в ночной сорочке и давай благодарить! — Он откашлялся и начал изображать тонкий девичий голос: — «Млорд! Спасибо, млорд! Как вы внимательны — настоящий рыцарь! Как я могу вас отблагодарить?» Ну я и взял её там же, где её пьяный отец лежал. Девки на турнирах на благородных рыцарях падки! — улыбался Тибольт, потягивая из кубка. — Спасибо за это Лурианне! — поднял в свою очередь собственный кубок старший из Тарбеков, вспоминая песенку, известную всем в Семи Королевствах, — о простой девушке, которая смогла покорить сердце величавого лорда, и тот взял её в жёны вопреки семье и приличиям. Все из компании закивали и подняли свои кубки. Дженна стояла у входа, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она должна была войти. Должна была оборвать это. Но ноги не слушались, а уши, словно против воли, ловили каждое слово. — Так к слову, малыша Герольда я вчера тоже между ног девки нашёл, — кивая своему оруженосцу на доспехи и оставляя свой кубок на скамейке, сказал Тибольт. — Давно пора, — пожал плечами Джейсон. — Красивая? — спросил его младший брат. — Он трахал её за шатром Баратеона, я и не разглядывал, — пожал плечами Тибольт. — Чёрные волосы у неё вроде были. Наверно, какая-нибудь из Штормов. — Он хохотнул. — Не удивлюсь, если сестричка Лионеля. Отец всегда говорил: что Штормовой Предел со своими бастардами может посоревноваться лишь с Дорном! — И вновь взрыв смеха. — Дал хоть братцу закончить? — сквозь смех спросил благородный наследник дома Тарбеков. Тибольт на это изобразил на лице странную гримасу и чуть застонал, изображая, видимо, младшего брата, и опять волна смеха. — Я успел на кульминацию! — добавил он, хохоча вместе с другими, пока его улыбающийся маленький кузен завязывал его наплечники в виде больших львиных лап — почти таких же, что были сейчас у самой Дженны, но только из тяжёлой стали и больше в два раза. — Повезло вам, львята, — добавил младший Тарбек. — Один конюшую красотку отымел, а второй со шлюхой поразвлекался. А где моя щёлка? Вчера весь вечер с вдовой какого-то речного лорда просидел, а она даже юбку не приподняла! — возмущался восемнадцалетний парнишка. — Так она ж леди, кретин, а не шлюха, — парировал его двадцатилетний старший брат. — А есть разница? Щель она и за треклятой Стеной щель! — отмахнулся Джейсон. Дженна почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она хотела войти, хотела заткнуть их, но слова пригвоздили её к месту. — Оно-то так, — задумчиво протянул Тибольт. — Но шлюха раздвигает ноги за монету, а леди — из чувства долга, чести и всего прочего. — Да ладно тебе! — закинул ногу на ногу младший Тарбек, у которого первые волоски на лице только в этом году расти начали. — Сам знаешь, что Джейс уж с полгода трахает жену лорда Серретта. — Ну а что, член того с чесночинку, — хмыкнул с улыбочкой Джейсон. — Надо ж ей с настоящим мужчиной счастье познать. Снова общий смех. — Не спорю! — произнёс после смеха Тибольт. — Но… Он поднял палец, наставительно, как учитель перед глупыми учениками. Дженна замерла, чувствуя, как внутри закипает что-то чёрное и тяжёлое. — Но разница есть, и ты её, Аластар, носом не чуешь, потому что молод ещё. — Тибольт говорил с видом человека, постигшего великую мудрость. Тем временем Аластар был всего на три года младше самого Тибольта. — Шлюха — она для тела. Пришёл, заплатил, сделал дело, ушёл. А леди — это для дома, для имени. Её дело наследников рожать. Ты думаешь, твой брат так просто вдову Серретта оседлал, а? — Он покосился на старшего Тарбека. Тот покачал головой. — Шлюхе плевать на лесть и слова, она ради пары лишних монет всё, что захочешь, сделает. А вот леди пойди завоюй. — Он фыркнул. — Это как с кобылами. Возьми клячу, выкупи у крестьянина, дай ей гнилой прос, она с голодухи и его съест. Возьми кобылу из конюшни, из тех, что лорд Тирелл разводит, — она лучше с голоду сдохнет, но тот прос жевать не будет и оседлать себя не даст. — А иная и копытом ударит, — кивнул Джейсон. — Как леди Дженна? — спросил Аластар, и в голосе его проскользнуло то ли лёгкое подобие страха перед тем, что задевает в разговоре сестру друга, то ли от её статуса. Тибольт же, вопреки ожиданиям Дженны, задумался. — Пожалуй, — кивнул он. — Ага, только она и лучший прос есть не желает, да и от королевского отнекивается, — усмехнулся старший Тарбек. Дженна отказала ему одному из первых. — Это всё отец, — отмахнулся наследник Утеса Кастерли. — А если б ты был на месте отца? — ляпнул вдруг юный Фарман, практически заканчивая одевать господина. И вновь её брат задумался, пока она почувствовала, что от злости прикусила губу, ощущая во рту вкус крови. — На месте отца? — переспросил он. — Я б тогда давно уже приструнил её. Она же отцом крутит, как хочет. Мать наша той же породы! Им стоит лишь промурлыкать — и он уже тает. А Дженна в неё пошла. Он сплюнул на землю. — Я б своим дочкам воли не давал. Выбрал жениха — и замуж. Без соплей, без этих «не хочу», — поддержал его, кивая, Джейсон. — Да. Женщина — она женщина. Её дело отцу и мужу подчиняться, а не выбирать и командовать! — подтвердил Тибольт. — А если копытом бьёт? — спросил Аластар, косясь на брата. — На то и узда, — усмехнулся Тибольт. — Сломать можно любую. Вопрос времени и терпения. Дженна больше не могла слушать. Она шагнула внутрь, и в шатре стало тихо. Мгновенно. Словно тяжёлое одеяло накрыло всех разом. Джейсон поперхнулся элем и закашлялся. Аластар побелел так, что редкие волоски на подбородке обозначились резче. Юный Фарман вжал голову в плечи и уставился в пол, будто там было начертано его имя. Тибольт замер, моргая — он явно не ждал её здесь, но по выражению её лица понял: она слышала всё. Дженна подошла к нему. Медленно, как подобает леди. Остановилась в двух шагах. В отблесках жаровни декоративные наплечники и стальной корсет, которые она надела в поддержку брата, сверкали золотом, а её и без того золотистые глаза казались сейчас по-настоящему львиными. Никто не шевелился, никто не смел вымолвить ни слова. Она смотрела на брата долго. Так долго, что тот сглотнул. В её взгляде не было слёз — только ледяная ясность, от которой даже Тибольту стало не по себе. И тогда она ударила. Пощёчина вышла звонкой, как удар хлыста. Тибольт отшатнулся, схватился за щёку, глядя на сестру с изумлением. В последний раз они дрались, когда ей было семь, а ему девять. — Прости, что ударила копытом, — ледяным голосом произнесла Дженна. Она развернулась и вышла из шатра, не сказав больше ни слова. Снаружи было людно, шумно, пахло конским потом и дымом. Она шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, подстёгиваемая злостью. За спиной послышалось: — Джен! Дженна, постой! Тибольт выскочил из шатра, но она уже махнула рукой двум стражникам в красных плащах, что маячили рядом. Те мгновенно оказались подле неё — рослые, молчаливые, со львами на нагрудниках. — К ристалищу, — бросила она, не оборачиваясь. Стражники сомкнулись вокруг неё, и толпа расступилась перед львиными плащами. Дженна шла быстро, почти не глядя по сторонам, но внутри у неё всё кипело. Герольд. Младший, любимый, умный Герольд. При первой же возможности — к шлюхе, напился и потерял невинность, как последний пёс. Отец. Лорд Дамон, Хранитель Запада, Седой Лев — веселится в отсутствие жены, как мальчишка, которому мать разрешила погулять. А Тибольт… Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Тибольт, рассуждающий о ней, как о кобыле… Тибольт, сплёвывающий на землю, говоря о ней… Вкус крови на губе напомнил о себе. Дженна слизнула его и едва не рассмеялась от злости. Вот они, мужчины её рода. Один — глупый мальчишка, второй — безответственный старец, третий — моралист с грязным ртом. И это те, кто будет решать её судьбу. Она выбралась из толпы ближе к ристалищу. Там уже собирались зрители, слуги тащили скамьи, торговцы сновали с лотками, полными пирожков и эля. Над полем реяли знамёна. Дженна остановилась, глядя на эту суету, и вдруг почувствовала, как сквозь злость пробивается что-то другое — холодная, ясная решимость. Пусть. Пусть они будут теми, кто они есть. Но раз она для них кобыла, то будет брыкаться до последнего. Герольд сегодня выезжает первым. Пусть проиграет — может, хоть это научит его чему-то, кроме как задирать юбки. Отец… с отцом она поговорит после турнира. А Тибольт… Она усмехнулась, вспомнив пощёчину. Тибольт ещё получит своё. Сегодня же. Ответ не заставил себя ждать. Оглядевшись, она увидела среди прочих готовящихся к бою рыцарей компанию с жёлтыми знамёнами и чёрными оленями. В центре, окружённый своей свитой, стоял сам Лионель. Он был у ограды, уже в доспехах, но шлем держал под мышкой. Броня на нём была красивая, но куда менее изысканная, чем у Тибольта, зато шлем венчали настоящие оленьи рога. Дженна хмыкнула. Поверх кирасы на плечи был накинут плащ. Он смеялся, слушая кого-то из своих людей, и его смех разносился над полем — громкий, заразительный, совершенно неуместный для человека, которому через час предстояло ломать копья и рисковать жизнью. Дженна подошла. Зачем — она и сама не знала. Ноги сами принесли её к нему. Он казался решением всех её проблем. — Лорд Баратеон. Он обернулся. Увидел её — и лицо его осветила весёлая улыбка. В отличие от шатающегося Герольда, что маячил с другой стороны турнирного поля и, судя по всему, только что освобождал желудок от завтрака, вчерашняя попойка не оставила на лорде Баратеоне ни малейшего следа. — Леди Дженна! — Он шагнул к ней, поклонился — шутливо, но с уважением. Она кивнула отцовским стражникам, и те замерли в отдалении. — Какими судьбами? Пришли пожелать мне удачи? Или… — Он скользнул взглядом по металлическому корсету и наплечникам в виде львиных лап. — Или сами решили принять участие в турнире? Дженна фыркнула, и он улыбнулся. — Я пришла… — Она запнулась. — Вы помните меня? — Помню ли я? — Он улыбнулся шире. — Леди с золотыми глазами. Как такое забыть? Дженна усмехнулась. Да, её трудно забыть. Но спросить стоило: при ней он выпил не меньше семи кубков, а до её прихода наверняка и того больше. — Я хотела спросить. — Спрашивайте. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Вы будете биться во второй схватке, верно? — Верно. Сначала мальчишки, потом взрослые. — Он усмехнулся. — Ваш брат, кстати, в первой. Герольд, кажется? Будет биться с младшим сыном лорда Эшфорда. — Да, — кивнула она. — А во второй… — Дженна сглотнула. — Во второй будет мой старший брат. Тибольт. Лионель кивнул. — Он самый молодой из всех, кто выйдет во второй схватке, — усмехнулся он, давая понять, что глупость этого решения очевидна. — Если вам придётся с ним встретиться… — Она запнулась, но взяла себя в руки. — Если вам придётся с ним встретиться… вы можете кое-что для меня сделать? — Вы хотите, чтобы я был с ним помягче? — спросил Лионель. — Чтобы не покалечил? Понимаю. Брат есть брат, но я не… — Нет, — перебила Дженна. Лионель умолк, чуть прищурившись. — Напротив. Не мягче. Он склонил голову, заинтригованный. — Выбейте его из седла. — Дженна говорила быстро, не давая себе опомниться. — Как можно быстрее. Чтобы сбить с него спесь. Чтобы все видели. Лионель моргнул. А потом расхохотался — так громко, что его свита обернулась, а Дженна заерзала на месте, чувствуя на себе чужие взгляды. — Вот это просьба! — Он облизнул губы. — Леди Дженна, вы… вы не перестаёте меня удивлять. Ваш брат чем-то провинился? — Он… — Дженна отвела взгляд. — Это долгая история. Просто… можете? — Могу, — легко согласился Лионель. Он вдруг шагнул к ней ближе, так что она почувствовала жар его тела даже сквозь сталь. — А что мне за это будет? Дженна подняла на него глаза. Он смотрел сверху вниз — весело, задорно, но в этом взгляде не было той скользкой похоти, что у Эйриона. Было что-то другое. Игривое. Манящее. — А чего хотите вы? — с вызовом спросила она. — Ну… — Он сделал вид, что задумался, и наклонился к её уху, шепнув, пародируя томный голос: — О… всего лишь поцелуй. Дженна фыркнула. Хотела сказать «нет», возмутиться, напомнить, кто она и кто он. Но вместо этого услышала свой голос: — Хорошо. Идёт. — Она сглотнула. — Но договор теряет силу, если он погибнет. Лионель расплылся в улыбке. Кивнул. — Договорились. А теперь идите на трибуны, леди. А то ваш брат, кажется, уже ищет вас. Он кивнул куда-то в сторону, и Дженна обернулась. Там, у шатров, маячила фигура Тибольта — тот явно метался в поисках сестры. Она повернулась к Лионелю, чтобы сказать что-то ещё, но его уже не было. Он шагал к своим людям, нацепляя рогатый шлем и хохоча, и даже со спины в нём чувствовалась та дикая сила, что пугала и притягивала одновременно. Дженна пошла к трибунам. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое, неровное, и каждый удар отдавался в висках. В голове кружился бешеный хоровод мыслей — они неслись, сталкивались, разлетались, не желая складываться в порядок. Что она наделала? Можно ли доверять Баратеону? Не перестарается ли он в своём обещании? Она злилась на брата — да так, что до сих пор во рту чувствовался вкус крови от прикушенной губы, но не настолько, чтобы желать ему смерти. Она не помнила, кто из компаньонок сунул ей в руки венок. Красный мак, переплетённый с колосьями и алой лентой. Красиво. Тяжело. Мысли крутились буйным танцем, не желая останавливаться. Девушка вздрогнула, когда позади раздался смех отца. Лорд Дамон сидел на трибуне, вытянув вперёд замотанную ногу, и, судя по всему, чувствовал себя превосходно. Рядом с ним лорд Тарбек травил какую-то байку, и их смех — громкий, грубый, мужской — слишком напоминал хохот Джейсона и Тибольта, только на тридцать лет старше. Отец перехватил взгляд дочери и подмигнул ей, ничуть не смущаясь своего плачевного состояния. Мол, видали мы такие пустяки. Дженна поморщилась и отвернулась. Рыцари первого и второго заездов уже оседлали коней и выстроились в ряд перед трибуной лордов, опустив турнирные копья на ограждения. Солнце, клонящееся к закату, играло на доспехах, высекало блики из начищенной стали, заставляло щуриться. Глашатай выкрикнул имена участников, и толпа встретила каждый список одобрительным гулом. А потом он провозгласил именинницу королевой любви и красоты. Маленькая леди Эшфорд поднялась с места, залилась румянцем до самых ушей и улыбнулась так счастливо, что даже суровые лорды вокруг заулыбались в ответ. Дженна хлопала вместе со всеми — искренне, несмотря на всю свою злость. Хоть у кого-то этот день будет счастливым. Глашатай призвал дам благословить рыцарей. Леди вокруг зашевелились, поднимаясь с мест. Леди Фарман и леди Тарбек уже спускались вниз, держа венки для своих мужчин. Старший сын леди Тарбек, Джейсон, стоял сейчас на ристалище подле Тибольта. А от Фарманов выступал сам лорд Фарман, муж тётки. Дженна встала следом, чувствуя, как венок тяжелеет в руках с каждым шагом. Рыцари выстроились вдоль ограды, каждый положил копьё на деревянный поручень. Солнце слепило глаза, бликовало на доспехах, и Дженна щурилась, вглядываясь в знакомые фигуры. Тибольт стоял в центре, с поднятым забралом. Щека ещё алела от её пощёчины, но на лице его не было ни тени сомнения — только уверенность, граничащая с наглостью. Он смотрел на неё с лёгкой усмешкой, чуть склонив голову. Мол, давай, сестра, всё в прошлом, вешай венок. Как будто ничего не случилось. Как будто она не слышала, как он рассуждал о том, что сломать можно любую. Вопрос времени и терпения. Герольд стоял чуть поодаль — бледный, с тёмными кругами под глазами, с серым лицом человека, которого только что вывернуло наизнанку. Его слегка покачивало в седле, но он старался держаться прямо, вцепившись в луку. Смотреть на него было жалко. Он заслуживал жалости, да. Но не венка. Дженна прошла мимо обоих. Тибольт дёрнулся — коротко, резко, не веря своим глазам. Голова его повернулась вслед за ней, забряцали доспехи. Герольд удивлённо моргнул, и на мгновение его лицо стало почти детским — растерянным, обиженным. А она шла дальше, вдоль шеренги, и взгляд её скользил по знакомым гербам. Хайтауэры — Морвин и Теодор — оба уже в доспехах, оба смотрели на неё с вежливым интересом. Морвин был женат, скоро должен был стать отцом, и вешать венок на копьё мужчины, чья жена вот-вот разродится, было бы неприлично. Теодор — слишком молод, почти ровесник Герольда, и к тому же так похож на своего погибшего брата, что Дженне делалось больно смотреть на него. Нет. Не им. Дальше — Тиреллы, Талли, ещё кто-то… Красивые, благородные, но чужие. Их лица ничего не говорили ей. Чужие гербы, чужие цвета, чужие улыбки. Она почти дошла до конца, когда увидела Лионеля. Он стоял на самом краю шеренги, чуть особняком от остальных, и разговаривал с какой-то молоденькой леди — дочерью какого-то мелкого лорда, судя по скромному наряду и неуверенным жестам. Та, краснея, вешала на его копьё венок из полевых цветов — простенький, трогательный, сплетённый явно второпях. Лионель улыбался ей благодарно, что-то сказал — наверняка какую-то глупость, — отчего девушка захихикала, прикрывая рот ладошкой, и убежала обратно на своё место. Дженна смотрела на это и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не ревность, нет. Ревнуют к тому, что могут потерять. А она ничего не теряла. Это было другое. Азарт. И какое-то злое, пьянящее своеволие. Эта леди смогла. А я что, хуже? Она сжала венок, вновь смотря на него. Цвета её дома. Достойный дар. Более чем достойный. Дженна пошла прямо к нему, проходя мимо оставшихся рыцарей, мимо чужих гербов. И, не успев толком подумать, опустила венок на копьё Смеющегося Вихря. Тяжёлый, богатый венок скользнул по древку к рукояти и лёг прямо поверх маленького венка незнакомой леди, почти скрыв его своей пышной красной громадой. Лионель почувствовал движение, обернулся — и замер. Впервые она видела его по-настоящему растерянным. Он быстро перевёл взгляд с венка на ту, кто посмела подарить ему столь щедрый дар, и уставился на неё с искренним, почти детским изумлением. Брови его полезли вверх, рот приоткрылся — и Дженна вдруг поняла, что этот человек, прославленный воин, Смеющийся Вихрь, балагур и пьяница, сейчас совершенно не знает, что сказать и, семеро, как же он походил в своем удивлении на оленёнка… А потом он улыбнулся. Так широко, так ярко, так открыто, что на щеках его появились глубокие ямочки, а глаза — жёлто-карие, с весёлыми искрами — вспыхнули настоящим солнечным светом. Дженна не выдержала — усмехнулась в ответ. И развернулась. Она пошла обратно, чеканя шаг, чувствуя спиной его взгляд. И взгляд Тибольта. Он смотрел на неё с таким негодованием, что, казалось, ещё немного и забрало его шлема оплавится от ярости. И взгляд Герольда — растерянный, обиженный, почти щенячий. Она видела это краем глаза, проходя мимо. Она поднялась на трибуну, села на своё место. Рядом леди Фарман удивлённо приподняла бровь, но ничего не сказала — только поджала губы. Леди Тарбек шепнула что-то своей соседке. Дженна не смотрела на них. Она смотрела на поле. Лионель всё ещё стоял на месте, поправляя шлем с оленьими рогами. Венок из красных маков ярко алел на его копье, видный издалека — словно капля крови на жёлтом фоне штормовых знамён. Позади раздался смех отца. Лорд Дамон переглянулся с лордом Тарбеком и усмехнулся, качая головой. Не осуждающе — скорее удивлённо. Даже одобрительно. — Позже расскажешь, что они натворили, а? — шепнул он, наклоняясь к дочери. В голосе его слышалось любопытство и что-то похожее на гордость. Дженна не ответила. Только фыркнула, глядя прямо перед собой. Трубы прогремели снова, и молодые рыцари выстроились друг против друга на противоположных концах ристалища. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени легли на песок, но зрители не унимались — первый день турнира только набирал обороты. Дженна подалась вперёд, вцепившись пальцами в деревянный поручень. Шесть юнцов в сверкающих доспехах с одной и с другой стороны — половина из них, наверное, впервые в жизни сидят на боевом коне перед такой толпой. Конюхи суетились у ограды, глашатай выкрикивал имена, и каждый раз толпа взрывалась одобрительным гулом. Она отыскала глазами Герольда. Он сидел в седле как-то боком, чуть ссутулившись, и даже отсюда было видно, как бледно его лицо под поднятым забралом. Напротив него, на другом конце поля, гарцевал младший сын лорда Эшфорда — Роберт, кажется. Тот самый, что вчера на пиру сидел рядом с принцем Валарром и что-то увлечённо ему рассказывал. Сейчас он выглядел куда увереннее своего соперника — подтянутый, собранный, копьё держал ровно, конь под ним перебирал ногами в нетерпеливом танце. — Не упади, — шепнула Дженна, сама не зная, кому — то ли брату, то ли своим надеждам. Трубы рявкнули, и кони сорвались с мест. Десять всадников, пригнувшихся к лошадиным шеям, десять копий, нацеленных в чужие щиты. Грохот, треск, пыль — и уже двое покатились по песку, оглушённые падением. Кто-то из зрителей ахнул, кто-то засвистел. Герольд проскочил! Дженна выдохнула, сама не заметив, как задержала дыхание. Его копьё разлетелось в щепки о щит соперника, но сам он удержался в седле — чудом, наверное, вцепившись в луку и едва не вылетев, но удержался. — Держись, — пробормотал кто-то сзади. Отец, кажется. Первый заезд закончился. Оруженосцы уже подавали новые копья, конюхи под уздцы разворачивали коней. Роберт Эшфорд, соперник Герольда, бросил на него быстрый взгляд — и усмехнулся. Дженна это видела даже с трибуны. Ей захотелось чем-нибудь запустить в этого мальчишку. Второй заезд — и снова треск, пыль, крики. Герольд снова устоял! На этот раз твёрже, увереннее, хотя копьё его вновь разлетелось, а сам он качнулся, но выпрямился. Роберт Эшфорд, напротив, лишь поморщился — видимо, удар пришёлся сильнее, чем он ожидал. — Два заезда, — раздался голос леди Тарбек справа. — Неплохо для первого раза. Дженна не ответила, вцепившись в поручень. Третий заезд. Она видела, как Герольд поднял копьё, как пригнулся, как конь под ним рванул вперёд. Видела, как копьё Эшфорда ударило точно в центр щита — и как её брат, словно мешок с мукой, вылетел из седла, перевернулся в воздухе и тяжело рухнул на песок. Пыль взвилась облаком. — Ах! — вырвалось у леди Фарман. Кто-то на трибуне вскрикнул, кто-то захлопал. Дженна сжала зубы до скрежета. Герольд лежал на песке, пытаясь подняться, неуклюже, но он всё-таки встал на колени, опёрся на копьё, поднялся. Жив. Цел. Только походка была странной — прихрамывал на левую ногу. Она выдохнула. Не умер. И то ладно. — Зато выстоял два заезда, — сказал отец позади. В голосе его слышалась гордость, смешанная с сожалением. — Для первого раза — почётно. Дженна промолчала. Почётно? Он еле держался в седле после вчерашней пьянки. Почётно было бы приехать трезвым и победить хотя бы первого противника. Но она ничего не сказала. Из десяти юнцов к финалу первой схватки осталось пятеро: Джейсон Тарбек, — тот сиял, подняв забрало и помахал матери на трибуне; Роберт Эшфорд, сбивший Герольда, — он сейчас помогал своему оруженосцу поправить сбрую; принц Валарр Таргариен — тихий, застенчивый, но в седле державшийся уверенно. Он снял шлем, и его тёмные волосы растрепались на ветру. И еще сыновья лордов, чьих имен она не знала. Завтра они будут биться за звания первого среди юных рыцарей. Леди Тарбек рядом с Дженной аж подпрыгнула, захлопала в ладоши, засмеялась счастливо. Её сын прошёл дальше. Маленькая леди Эшфорд, сидевшая неподалёку, тоже светилась — Роберт, её брат, тоже остался. И даже принц Валарр, которому она отдала свой венок, был среди победителей. Дженна заставила себя улыбнуться и похлопать вместе со всеми. Но мысли её были уже не здесь. Трубы прогремели снова — низко, торжественно, заставляя замирать сердца. На поле выезжали взрослые. Толпа взревела. Знаменосцы понеслись вдоль ограды, разворачивая гербы, и Дженна заворожённо смотрела, как один за другим на песок выезжают те, чьи имена знает каждый ребёнок в Вестеросе. Вот лорд Медгар Талли — огромный, рыжий, с медвежьей гривой, в доспехах, на которых плясала серебряная форель. Он поднял руку, приветствуя толпу, и простолюдины за оградой взвыли от восторга. Лорд Талли расхохотался, запустил руку за пазуху и, вытащив сырую форель, откусил ей голову прямо перед зрителями, а остатки швырнул в толпу. Те с визгом бросились ловить рыбину, а лорд Медгар утёр жирные губы рукавом и подмигнул своим людям. Дженна поморщилась, но леди Фарман рядом лишь усмехнулась, мол, что взять с речных лордов? Вот братья Хайтауэры — высокие, стройные, в белых с золотом доспехах, с белой башней на груди. Дженна невольно задержала на них взгляд — они были так похожи на своего погибшего брата Уилласа, что у неё защемило сердце. Но нет, это не он. Это другие. Вот лорд Пирс Карон, певец и воин, в жёлтом сюртуке, усыпанном серебряными соловьями, и арфой на щите. Он улыбался и раскланивался, словно на пиру, а не перед боем. Кто-то из леди на трибуне вздохнул: «Ах, если бы он ещё и пел…» Вот сир Хамфри Бисбери, вот лорд Гавен Сванн, вот сир Джон Пенроз, вот сир Робин Рислинг, вот лорд Фарман… Имена гремели, как раскаты грома. Дженна обвела взглядом поле и невольно подумала: лорд Эшфорд умудрился собрать едва ли не всех прославленных рыцарей Семи Королевств. Не хватало только двоих — и те сидели сейчас на главной трибуне, рядом с хозяином замка. Принц Бейлор при свете факелов казался ещё больше похожим на дорнийца — тёмные волосы, мягкие черты лица, добрая улыбка, с которой он слушал что-то говорившего ему лорда Эшфорда. Рядом с ним застыл принц Мейкар, молчаливый, сжимающий подлокотник кресла так, что, казалось, дерево вот-вот треснет. Дженна знала эту историю — его сыновья пропали, и сейчас он был здесь только из чувства долга. Самые знаменитые воины королевства на поле. Самые могущественные — на трибунах. И среди всех — Тибольт. Он выехал одним из последних, и Дженна увидела, как толпа чуть притихла, разглядывая новичка. Самый молодой, самый неопытный, в доспехах, сверкающих так, что глазам больно даже в вечернем свете. Львиные лапы на плечах, львиная голова на шлеме. Он поднял забрало, и ветер растрепал его золотистые волосы. — Красавец, — выдохнула какая-то леди слева. Другая согласно кивнула. Дженна сжала губы. Да, красавец. И дурак, каких поискать. А потом на поле выехал Лионель. Его конь — огромный, вороной, с белым пятном на лбу — шёл шагом, покачивая всадника в такт. Лионель был в доспехах, шлем с оленьими рогами он держал под мышкой, и ветер трепал его чёрные с проседью волосы. Он улыбался. Толпа взорвалась криками. Кто-то свистел, кто-то орал его имя, кто-то просто хохотал — казалось, сам воздух вокруг него звенел от веселья. — Смеющийся Вихрь! — заорал какой-то из толпы простолюдинов. — Покажи им! Лионель поднял руку, приветствуя толпу, и на мгновение его взгляд скользнул по трибунам. Дженна готова была поклясться, что он смотрел прямо на неё. Глашатай выехал в центр поля, поднял свиток и подождал, пока стихнет гул. — Слушайте все! — прокричал он, и Дженна на мгновение отвлеклась от своих мыслей. Глашатай объявлял порядок. В отличие от первой схватки, где юнцы бились пять на пять и победители просто выходили в финал, здесь всё было иначе. Гораздо больше рыцарей. Тяжелее доспехи. Опаснее удары. И счёт вели не на победы, а на число поверженных. Одолеешь одного — будешь биться за третье место в последний день. Двоих — за второе. Троих — за первое. Да хранят их всех Семеро. Трубы рявкнули, и рыцари разъехались по концам ристалища. Солнце уже село, но факелы вдоль ограды зажгли, и пламя плясало на доспехах, выхватывая из темноты то один герб, то другой. — Жеребьёвка! — продолжал глашатай, и его голос понёсся над полем. Он называл пару за парой, и когда очередь дошла до Тибольта, Дженна не удивилась: старший сын лорда Эшфорда, как и говорил Баратеон. Она перевела взгляд на того, кто должен был стать первым соперником её брата. Эндроу Эшфорд сидел на коне твёрдо, копьё держал ровно, и в его фигуре не осталось и следа той неуклюжести, с которой он вчера наступал ей на ноги во время танца. Сегодня перед ней был воин, а не краснеющий юнец. Должно быть, мысль о том, что его младший брат уже победил в схватке молодых, жгла его не хуже огня. Опозориться перед отцом, перед всем Простором — такого он себе не позволит. Глашатай покинул поле. Оруженосцы подали рыцарям шлемы, и те, приняв их, скрыли лица за сталью. Рог загудел низко и протяжно. Грохот копыт, лязг стали, треск ломающихся копий — всё смешалось в один сплошной гул. Дженна вцепилась в поручень, пытаясь разглядеть среди этой мешанины знакомый львиный герб. Но в полутьме, при пляшущем свете факелов, всё мелькало и сливалось. Гербы плясали в свете огней — форель Талли, башня Хайтауэров, соловьи Карона, олень Баратеона, и где-то там, в самой гуще, львы Ланнистеров. Она видела только, как взметается пыль, как падают люди, как кони встают на дыбы. Крики толпы заглушали всё. Она не знала, кто из упавших — Тибольт. Не знала, устоял ли он. Сердце колотилось где-то в горле, и она ловила ртом воздух, пытаясь разглядеть хоть что-то. Дурное это дело — турниры. Она знала это лучше многих. Воспоминание прошлого турнира давило живот под стальным корсетом не приятной судорогой. Пусть семеро будут милостивы и никто из этих дураков не поляжет сегодня… Пыль медленно оседала. Сквозь неё, сквозь мечущийся свет факелов, она увидела — львиный шлем всё ещё в седле. Тибольт устоял. — Цел, — выдохнула она, и в этом слове смешалось всё: облегчение, досада, злость на себя за это облегчение и на него — за то, что заставляет её так переживать. — Тибольт! — закричала леди Тарбек рядом. — Держись, лев! Дженна покосилась на неё с раздражением. Легко кричать, когда это не твой брат или сын сейчас там. Сын Эшфорда с другой стороны так же устоял. Значит, впереди еще один заезд… — Семеро, — выдохнула леди Фарман, прижимая руки к груди. Ее муж упал от первой тычки Лионеля Багратиона, чей смех сейчас мешался с шумом толпы. Глупо. Как глупо. Вся эта сталь, смешанная в единую массу, этот хохот Лионеля над поверженным. Что здесь смешного? Что заставляет их рисковать жизнью? Ради чего? Ради славы? Ради женских взглядов? Ради возможности похвастаться перед такими же дураками в шатре? Тибольт и наследник Эшфорда вновь ринулись друг на друга. Сломанные копья ознаменовали ничью опять. Вокруг тоже сражались. Где-то слева лорд Талли, огромный и рыжий, сшибал очередного противника, и толпа ревела. Где-то справа сир Хайтауэр, так похожий на своего мёртвого брата, держал оборону. Рыцарей на ристалище было много. И тех, кто за них болел, — не меньше. Дженна перевела взгляд на главную трибуну, где сидел лорд Эшфорд с дочерью и Таргариенами. Пока оруженосцы подавали новые копья её брату и молодому Эшфорду, она смотрела на маленькую Гвин. Лицо девочки больше не светилось радостью. Она каждый раз вздрагивала, когда слишком близко от трибуны всадники ломали копья. Девочка мяла складки желтого платья. Дженна чуть улыбнулась. Не одна она испытывает похожие чувства. Хотя, сидящая рядом леди Тарбек, кажется, была увлечена и болела за Тибольта — за неё и за тётю сразу. — Давай, лев! — кричала она, размахивая руками. — Ещё один удар! Ещё один. А потом ещё. И ещё. Пока кто-то не упадёт. Дженна смотрела, как брат принимает новое копьё, как выравнивает коня, как пригибается к луке. И думала о том, что если бы не те слова в шатре, если бы не его мерзкие шуточки о женщинах и узде, она бы сейчас гордилась им. По-настоящему. Но гордость смешивалась с горечью, как вино с уксусом. Второй заезд. Третий. Четвёртый. Дженна сбилась со счёту. Каждый раз копья разлетались в щепки, и каждый раз оба всадника оставались в сёдлах. Тибольт и Эндроу Эшфорд — два упрямых барана, которых сама судьба свела в этом аду. Эшфорд бился как одержимый — его младший брат уже победил в схватке молодых, и теперь старший не мог, просто не смел опозориться перед отцом, перед всем Простором. А Тибольт… Тибольт просто не умел сдаваться. На пятом заезде у Дженны свело зубы так, что заныла челюсть. На шестом… Шестой решил всё. Копья разлетелись, и Эндроу Эшфорд, старший сын хозяина замка, рухнул на песок, как подкошенный. Толпа взревела. Леди Тарбек вскочила, захлопала в ладоши. Леди Фарман схватила Дженну за руку и что-то закричала, но та не слышала. Она смотрела на брата, который тяжело дышал в седле, и чувствовала, как внутри всё дрожит. — Один, — сказал кто-то сзади. Отец. — Одного одолел. Дженна кивнула, не оборачиваясь. Но отдыха не дали. Пока оруженосцы уводили коня Эшфорда и помогали тому подняться, глашатай уже выкрикивал следующее имя, нового противника Тибольта. Сир Джон Пенроз. Она знала это имя. Кто в Вестеросе не знал? Прославленный рыцарь, ветеран десятков турниров, рука у него была тяжёлой, а глаз — острым. Он выехал на поле неторопливо, с достоинством человека, который видел уже не один десяток таких схваток и знал цену и удаче, и поражению. Дженна перевела взгляд на брата. Тибольт сидел в седле, тяжело дыша, но когда ему подали новое копьё, пальцы сомкнулись на древке крепко, без дрожи. Он был огромен в своих сверкающих доспехах — львиная грива на шлеме, золотые лапы на плечах. Рядом с сухощавым, жилистым Пенрозом он казался настоящим великаном. Но Дженна знала: размер не всегда решает. Уиллас Хайтауэр тоже был велик. И тут взгляд её упал на Лионеля. Он стоял у самого края поля, там, где ограда отделяла рыцарей от лож знати, и всем своим видом показывал, что ему скучно. Широкие плечи в тяжелых наплечниках были расслаблены, он опирался спиной на деревянный поручень, закинув локти на перекладину, и смотрел куда-то в сторону, где суетились конюхи. Казалось, его вообще не волнует, что вокруг с грохотом разлетаются копья, что кони встают на дыбы, что люди падают на песок. Возле него суетился оруженосец — молодой парень в дублете с выцветшим оленем, то и дело тянувшийся к наплечнику, поправляя ремни, подтягивая пряжки. Лионель даже не глядел на него — позволял делать своё дело, продолжая лениво наблюдать за происходящим на ристалище. Рядом возник другой — здоровенный детина в простой желтой рубахе с нашивкой оленя посередине. В одной руке он держал глиняный кувшин, в другой — деревянную кружку. Он ловко налил эля в кружку, поднёс к губам Лионеля, и тот пил, запрокинув голову, не отрываясь, не беря кружку в руки. Пил долго, жадно, и капли сбегали по подбородку в седеющую бороду. Напившись, он мотнул головой — довольно, сыто, — и детина убрал посуду, отступив на шаг. Дженна перевела взгляд с него на поле и вдруг поняла: Баратеон уже сделал своё дело. Лорд Фарман, её дядя, вылетел с первого же удара. Вторым ему достался один из Хайтауэров. Лионель расправился с ним быстро — может, на два удара больше, чем с Фарманом, но всё равно слишком легко для прославленного воина как Хайтауэр. Теперь Лионель ждал третьего. Того, кто так же, как он, одолел двух противников. Пока таких на поле было немного — лорд Пирс Карон, кажется, уже справился с первым соперником, да и Гавен Сванн держался неплохо. А ещё Тибольт. Её брат, который только что выбил Эшфорда и сейчас готовился к выезду с Пенрозом. Если Тибольт победит… если он станет тем третьим… Дженна сглотнула. Обещание. То, что до этого казалось пустой угрозой, вдруг обрело плоть и вес. Она перевела взгляд обратно на поле. Тибольт уже выравнивал коня, готовый к первой стычке с Пенрозом. Копьё его было нацелено прямо, сам он пригнулся к луке, и даже отсюда, с трибуны, было видно, как напряглись мышцы под сверкающей сталью. Кони сорвались. Грохот копыт, треск — и оба копья разлетелись в щепки. Тибольт устоял. Пенроз устоял. Дженна чувствовала, как поднималась и опускалась грудь в стальном корсете, и вдруг заметила на себе взгляд. Лионель смотрел на неё с ухмылочкой. Она поджала губы. Он усмехнулся краем рта, но не отвернулся. Потом медленно, нарочито медленно, перевёл взгляд туда, где Тибольт готовился к новой схватке с сиром Джоном Пенрозом. Снова посмотрел на неё. И подмигнул. Обещание. Тогда, когда она подошла к нему у ограды, в голове шумело от злости. Слова Тибольта, его дружков, их грязные рты — всё это кипело внутри, требовало выхода. Она не думала, что говорит. Она просто хотела сделать больно. Хоть кому-то. Хоть как-то. «Выбейте его из седла. Как можно быстрее. Чтобы сбить с него спесь. Чтобы все видели.» Она была уверена, что этого не случится. Тибольт — мальчишка, который второй раз участвует в турнире, а еще против кого! Против сильнейших рыцарей Семи Королевств… Он должен был вылететь в первой же схватке, опозориться, доказать, что она была права, когда злилась на него. А он… он взял и не вылетел. Он выбил Эшфорда. Он выдержал шесть заездов. Он стоял сейчас напротив Пенроза — прославленного воина, ветерана, и не падал. Упрямый, глупый, невозможно живучий. И Лионель смотрел на это. Смотрел на её брата, и в глазах его загорался тот самый огонёк, который она уже видела в его шатре. Он помнил. Конечно, он помнил. Дженна вдруг отчётливо поняла: если Тибольт победит Пенроза, если выйдет на третьего, на Лионеля — тот сделает это. С первого удара. Как обещал. Как она просила. И тогда ей придётся платить. А Ланнистеры всегда платят свои долги. Она закусила губу так. Глупая. Какая же она глупая. Надо было молчать. Надо было держать свои дурацкие обещания при себе. Дженна сжала ткань платья, выпрямляясь на месте. Второй заезд. Снова треск, снова щепки. Тибольт покачнулся, но выпрямился. Пенроз тоже устоял, но Дженна видела, как он перехватил копьё поудобнее — этот бой давался ему тяжелее, чем он ожидал. Она снова покосилась на Лионеля. Он уже не смотрел на неё — наблюдал за схваткой, и на лице его не было прежней скуки. Там появилось что-то другое. Любопытство. Оценка. Третий заезд. Кони сорвались, и Дженна увидела, как они летят друг на друга. Огромный, сверкающий лев и сухощавый, приземистый Пенроз. Удар такой силы, что треск разнёсся над всем полем, перекрывая даже рёв толпы. Кони столкнулись грудью, взвились на дыбы, и оба всадника, словно мешки с мукой, полетели на песок. — Ах! — выдохнула леди Фарман. Дженна вцепилась в поручень так, что костяшки побелели. Тибольт рухнул плашмя, подняв тучу пыли. Пенроз упал рядом, но поднялся первым — старый воин, привыкший к падениям. Меч его уже был в руке, и он двинулся на Тибольта, который только-только переворачивался на спину. — Вставай, — глухо произнес сидящий сзади отец. — Вставай, идиот. Тибольт вскочил, потянулся к мечу — и Дженна увидела, как обломок клинка жалко торчит из рукояти. Меч сломан при падении. Пенроз уже заносил своё оружие для удара. — Семеро милостивых, — выдохнула леди Тарбек. Тибольт не побежал. Он поднял щит и принял удар. Пенроз обрушил на него град ударов — тяжёлых, хлёстких, от которых любой другой давно бы рухнул. А Тибольт стоял. Отступал, уворачивался, но стоял. Щит ходил ходуном, сталь звенела, но брат держался. Дженна смотрела на брата — на этого упрямого, невозможного мальчишку, который отказывался проигрывать. И где-то глубоко внутри, под слоями злости, обиды и страха, шевельнулось что-то горячее. Гордость. Самая настоящая, жгучая гордость. Пенроз замахнулся для последнего удара — и Тибольт вдруг нырнул под его руку, пропуская меч мимо, и со всей силы толкнул щитом. Пенроз пошатнулся, завалился на бок и рухнул на песок. Тибольт навалился сверху, прижимая его щитом к земле. Судьи бросились разнимать. Подняли руку Тибольта. Толпа взревела так, что, казалось, земля затряслась. — Победил! — заорала леди Тарбек, вскакивая. — Лев Утеса Кастерли победил! Дженна смотрела, как брат поднимается, тяжело дыша, как снимает шлем, как улыбается толпе, расправив руки — устало, но счастливо. Пенроз, поднявшись, хлопнул его по плечу — жест уважения, который дорогого стоит. А потом Дженна перевела взгляд туда, где у ограды стоял Лионель. Он уже не скучал. Он выпрямился, отлепился от перил, и даже оруженосец с его наплечником отступил в сторону. Лионель смотрел на Тибольта с интересом — настоящим, неподдельным интересом. Талли и Тирелл всё ещё сражались на другом конце поля, ломая копья в яростной схватке, а значит, третьим Баратеону доставался именно он. Её брат. Победитель двух схваток, зелёный мальчишка, который только что на глазах у всего Вестероса доказал, что способен на большее. Лионель повернул голову. Медленно, словно нехотя, оторвал взгляд от Тибольта и посмотрел на трибуну. На неё. — Следующая пара! — голос глашатая перекрыл шум толпы. — Лорд Лионель Баратеон против сира Тибольта Ланнистера! По рядам прокатился гул. Имя Баратеона встречали свистом и криками, но и за Ланнистеров раздавались одобрительные возгласы — всё-таки Тибольт только что положил на лопатки самого Пенроза. — Ну ничего, — раздалось сзади. Отец. Дженна обернулась — лорд Дамон сидел, вытянув вперёд замотанную ногу, но глаза его горели азартом. — Ничего, справится. Он уже двоих одолел, завтра за второе место поборется в любом случае. А этого оленя… — он хмыкнул, — может, и удивит. — Ой, Семеро милостивые, — запричитала леди Фарман. — Тише ты, — шикнула на неё леди Тарбек, но по лицу её было видно — тоже волнуется. На поле Лионель тем временем не торопился. Он принял из рук оруженосца шлем, покрутил его в руках, потом медленно, с нарочитой ленцой, надел. Но перед тем, как опустить забрало, повернулся в сторону трибуны, где сидели Ланнистеры, и отвесил шутовской поклон — так, чтобы все видели. — Ах ты наглец! — вырвалось у леди Тарбек, но в голосе её слышалось скорее восхищение, чем возмущение. — Ничего, — поддакнула леди Фарман, набравшись смелости. — Наш Тибольт ему сейчас покажет. Дженна молчала. Она смотрела, как брат выравнивает коня на другом конце поля. Тибольт тяжело дышал — две схватки подряд вымотали его, это было видно даже отсюда. Эшфорд, Пенроз, драка на земле… Он уже получил своё сегодня. А Лионель — Лионель был свеж. Он только что размялся на лорде Фармане и Хайтауэре, даже не вспотел, судя по тому, как спокойно попивал своё вино у ограды. — Он его с первого удара выбьет, — прошептала Дженна одними губами, и от этой мысли внутри всё похолодело. А потом, словно в ответ на её мысли, в голове вновь зазвучал собственный голос и та самая фраза: «Если попадётесь с ним в пару — выбейте его с первого удара». Она тогда не думала. Просто сказала, чтобы сделать больно. Чтобы кто-то заплатил за ту грязь, что лилась из рта Тибольта и его дружков. А теперь… Теперь это становилось реальностью. Дженна лихорадочно искала выход. Ладно. Хорошо. Она сдержит обещание. Ланнистеры платят свои долги. Но… только если он выбьет его с первого удара. Да. Именно так. Если с первого — тогда обещание в силе. Если нет — значит, она не это имела в виду. Она же не уточняла, с какого раза. Мало ли что она сказала в запале. — С первого удара, — прошептала она, глядя, как Лионель пригибается к луке. — Только с первого. Кони сорвались. Удар. Тибольт вылетел из седла, как пробка из бутылки. Перевернулся в воздухе и рухнул на песок, взметнув тучу пыли. — Ах! — выдохнула леди Фарман, хватаясь за сердце. — С одного удара, — выдохнула леди Тарбек, и в голосе её смешались ужас и восхищение. Отец позади крякнул — то ли с досадой, то ли с уважением. А Дженна смотрела, как Лионель спешивается, как подходит к её брату, всё ещё барахтающемуся в пыли, как протягивает ему руку. Тибольт отбросил её. Поднялся сам. Снял шлем. Лицо у него было красным, потным, не довольным. Лионель что-то сказал ему — Дженна не слышала, что именно, — и хлопнул по плечу. Потом медленно повернул голову к трибуне. Посмотрел прямо на неё. И подмигнул. — С первого удара, — прошептала Дженна, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ланнистеры платят свои долги. Трибуны опустели. Люди текли к выходу, возбуждённо переговариваясь, обсуждая схватки, победителей и проигравших. Дженна шла чуть позади отца, рядом с леди Тарбек и тёткой. Лорд Дамон шагал впереди, опираясь на трость, и оживлённо обсуждал с лордом Тарбеком перипетии сегодняшних боёв. — А Пенроз-то как ловко мечом работал! — говорил отец, размахивая свободной рукой. — Но мой мальчик, мой мальчик… вы видели? Вы видели, как он щитом? А? — Лорд Дамон! — вдруг раздалось сбоку, и Дженна вздрогнула. Баратеон вышел из толпы прямо перед ними, всё ещё в своих серебряно-жёлтых доспехах, в них отражались огни факелов. Весь в своём обычном нахальстве. Он слегка поклонился — сперва отцу, потом женщинам, и задержал взгляд на Дженне чуть дольше, чем позволяли приличия. — Ваша дочь мне проспорила, — объявил Лионель с такой лёгкостью, будто сообщал, что сегодня хорошая погода. Вся процессия Ланнистеров остановилась. Лорд Дамон приподнял бровь, переводя взгляд с Лионеля на дочь и обратно. — Лорд Баратеон… — Голос отца звучал вежливо, но с лёгким недоумением. — Вы знакомы с моей дочерью? — Вскользь, — быстро ответила Дженна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — На поле, перед схватками. Перекинулись парой слов. — И не только, — усмехнулся Лионель, и в глазах его заплясали чертята. — Как я и сказал, леди Дженна проспорила мне. Лорд Дамон нахмурился. — Проспорила? — Он посмотрел на дочь с недоумением. — Споры не совсем подобающее занятие для леди, но… О чём же вы спорили? — Пустяки, отец, — начала Дженна, но Лионель, конечно, перебил: — Леди Дженна поставила на то, что ваш сын выбьет меня из седла. Лорд Дамон моргнул. Потом ещё раз. А потом расплылся в довольной улыбке. — Хороший спор! — Он даже хлопнул себя по здоровому бедру. — Одобряю. — И, не мешкая, полез за пазуху, доставая тяжёлый кожаный кошель. — Жаль, прогорела, конечно. Сколько там? — Пять золотых, — с готовностью выдумал Лионель, глядя на Дженну с таким невинным видом, что ей захотелось закатить глаза. Отец уже раскрывал кошель, и Дженна видела, как в глазах Баратеона продолжают плясать черти. Пять монет за то, что даже не было предметом спора. — Ланнистеры всегда платят свои долги, — проговорил Дамон Ланнистер, запуская пальцы в кошель. — Даю десять за любовь сестры к брату. Он отсчитал монеты и протянул Лионелю. Тот принял их с таким видом, будто всю жизнь только этим и занимался — принимал золото от благодарных отцов. — Благодарю, милорд, — поклонился он. — Ваша дочь — настоящая львица. Редкая преданность семье. Дженна почувствовала, как желваки заходили на скулах. Львица. Преданность семье. Этот человек только что облапошил её отца на десять монет, пользуясь тем, что настоящий спор был совсем о другом, и теперь ещё и издевается. Лорд Дамон, довольный, зашагал дальше, увлекая за собой лорда Тарбека и продолжая обсуждать достоинства своего сына. Леди Тарбек последовала за ними, бросив на Дженну любопытный взгляд. Леди Фарман засеменила следом, прижимая руки к груди. Дженна замедлила шаг. Пропустила вперёд женщин, их компаньонок. Оказалась позади всех, и Лионель тут же оказался рядом. — Ланнистеры всегда платят свои долги, — тихо сказал он, пересчитывая монеты на ладони с видом ростовщика. Золото приятно позвякивало. — Ваш отец даже не заметил, сколько отсчитал. Щедрый человек. — Вы обобрали его, — процедила Дженна, не поворачивая головы, косясь на ушедших вперёд. — Гордитесь собой? — Она покосилась на него и тут же перевела взгляд на тётку, которая уже оглядывалась, явно пытаясь расслышать, о чём там шепчутся её племянница и этот наглый штормовой лорд. — Я? — Лионель усмехнулся, убирая монеты за пазуху. — Это он сам предложил. А мне, знаете ли, тоже надо как-то карточные долги отдавать. — Он вздохнул с таким комичным сожалением, что Дженна едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. — И потом, — он вдруг посерьёзнел, — о долгах. О тех, что монетами не измерить. Дженна резко обернулась, оглядываясь на ушедших вперёд. Леди Фарман уже махала ей рукой, но была слишком далеко, чтобы слышать. Пока. — Тише, — прошипела она. — Нас могут увидеть. Вы что, хотите, чтобы весь лагерь знал? — Я благородный рыцарь, — улыбнулся он. — Вы благородная леди. И благородные леди держат свои обещания. Так ведь? Дженна сжала зубы. Этот человек стоял перед ней, переполненный весельем, наслаждаясь ситуацией, как кот, который только что поймал мышку. — Хорошо, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но не здесь. И не сейчас. Сегодня вечером, после пира. Там где заканчиваются палатки и где начинается река. Я не хочу, чтобы нас кто-то увидел. Лионель расплылся в довольной улыбке, и на щеках его появились глубокие ямочки — совершенно неуместные, почти мальчишеские. — Как скажете, леди. Я буду ждать. Он поклонился, на этот раз не шутовски, а вполне прилично, и отступил в темноту, растворившись в толпе так же внезапно, как появился. Дженна выдохнула, поправила платье, одёрнула тяжёлый плащ и ускорила шаг, догоняя леди Фарман, которая уже обернулась и махала ей рукой, поджимая губы. Всё внутри кипело и бурлило. Ланнистеры платят свои долги. Сегодня ночью ей подтверждать этот не гласный девиз ее семьи. — Чтоб тебя, — прошептала она одними губами, входя в круг света от факелов, где её ждали тётка и компаньонки. — Дженна, дорогая, что этот Баратеон от тебя хотел? — защебетала леди Фарман, беря её под руку. — Такой нахал, вы только подумайте! Подходит к леди… — Пустяки, тётушка, — отмахнулась Дженна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто хотел напомнить о споре. — Ах, эти мужчины и их дурацкие споры, — покачала головой леди Фарман, но глаза её всё ещё горели любопытством. Дженна промолчала. Если бы тётушка только знала, что она проспорила ему губы, а не монеты… В палатке было шумно, дымно и людно. Слуги сновали с кувшинами и блюдами, кто-то уже горланил песни, кто-то спорил о схватках. Герольд сидел в углу на скамье, уже без доспехов, в простом красном кафтане, и вид у него был такой, будто его час назад вытащили из выгребной ямы. Бледный, с тёмными кругами под глазами, он тоскливо ковырял вилкой в тарелке, не глядя на еду. Рядом с ним Джейсон Тарбек, напротив, сиял. Он только что прошёл в следующий день состязаний среди молодых, и его распирало от гордости. Младший брат, Аластар, вертелся тут же, ловя каждое слово. Лорд Фарман сидел тут же, прикладывая к расшибленной скуле кусок сырого мяса, и довольно хохотал над какой-то шуткой, несмотря на своё плачевное состояние. — А он как копьё выставил! — ржал лорд Фарман, морщась от боли, но не в силах остановиться. — А я думаю, мимо… а оно не мимо! Не промахнулся, Семеро меня подери! Дженна вошла в шатёр, окинула взглядом эту картину и почувствовала, как к горлу подкатывает усталость. Тибольта ещё не было. Его встречали бы громче, но пока обходились без него. Она взяла с ближайшего стола тарелку с виноградом, отошла в сторону и опустилась на свободную скамью у входа, подальше от всеобщего веселья. Ягоды были сладкими, но она почти не чувствовала вкуса. Полог шатра откинулся, и вошёл Тибольт. Уже без доспехов, в одной рубахе, растрёпанный, потный, но счастливый до неприличия. Его встретили таким рёвом, будто он выиграл весь турнир, а не проиграл в последней схватке. — Лев! — заорал кто-то из людей отца. — Наш лев! — Двоих положил! Двоих! — подхватил лорд Тарбек, хлопая его по плечу так, что Тибольт едва устоял на ногах. Отец, прихрамывая, подошёл к нему и сжал в объятиях, забыв про трость. Леди Тарбек и леди Фарман зааплодировали. Даже лорд Фарман, прикладывая мясо к скуле, одобрительно крякнул. — Выпьем за Тибольта Ланнистера! — провозгласил кто-то. Кубки взметнулись вверх. Дженна смотрела на это и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Этот человек, которого сейчас носили на руках, ещё несколько часов назад рассуждал о женщинах как о кобылах, которых нужно приструнивать уздой. Этот человек смеялся над ней, над её правом выбирать, над её гордостью. А теперь все вокруг считали его героем. Она отвернулась, отщипнула виноградину и положила в рот. Сладко. Почти приторно. Рядом кто-то опустился на скамью. Герольд. Бледный, с красными глазами, он взял из её тарелки виноград, не спрашивая. — Смотреть тошно, — сказал он тихо, кивнув в сторону Тибольта. Дженна покосилась на брата. Тот уже стоял в окружении людей отца, рассказывая о своей схватке с Пенрозом, размахивая руками, изображая, как он щитом… Она перевела взгляд на Герольда. — А с тобой что? — спросила она без особого участия. — Проиграл — не страшно. Первый раз. — Не в этом дело, — буркнул Герольд, отводя глаза. — А в чём? Он молчал. Дженна ждала, лениво перебирая виноградины, но брат всё не отвечал, только смотрел куда-то в сторону, где его пальцы теребили край камзола. Тогда она сама заговорила, глядя на Тибольта, который снова хохотал, размахивая кубком так, что вино летело на пол. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила она негромко. — Если бы мы тогда не пошли в тот шатёр… если бы ты не напился… Герольд поднял на неё глаза. В них было что-то затравленное, как у пса, который знает, что сейчас его будут ругать. — Если бы мы не пошли, — продолжала Дженна, не глядя на него, — может, ты бы сегодня устоял. Может, не вылетел бы так глупо в первой же стычке. Может, тоже стоял бы сейчас с победителями, как наш дражайший братец. — Ты думаешь? — тихо спросил Герольд. — Я знаю, — отрезала Дженна. — Ты сам всё решил вчера. Я тебя силком не тащила, вино в рот не лила, ту девку к тебе не подкладывала. Сам. И теперь сидишь здесь и грустишь. Она говорила жёстче, чем хотела, но эта жёсткость была единственным, что могло до него достучаться. Герольд и без того был слишком мягок, слишком податлив. Ещё немного — и он станет таким же, как Тибольт, только без его наглости. — Ладно, — сказала Дженна уже мягче. — Хоть наука тебе будет. В следующий раз думать будешь прежде, чем за первой юбкой бежать. — Я понял, — выдавил он. — Хорошо бы. Она снова уставилась на Тибольта, который как раз рассказывал что-то Джейсону. Тот ржал, хлопал его по плечу, и вся эта картина была такой… детской, такой глупой, что Дженне захотелось закрыть глаза. Полог шатра откинулся, и внутрь ворвался прохладный ночной воздух вместе с белыми плащами. Эйрион шёл впереди. Красный кафтан сидел на нём безупречно, серебряные волосы блестели в свете свечей, на губах играла улыбка. За ним, чуть поодаль, маячили двое гвардейцев в белых плащах. — Тибольт! — окликнул он, и голос его прозвучал громко, перекрывая общий гул. — Поздравляю с победой. Тибольт вытянулся, расправил плечи, и даже хмель, кажется, выветрился из его головы при виде принца. — Ваше Высочество! Какая честь… — Две схватки, два победителя, — продолжал Эйрион, подходя ближе. Его взгляд скользнул по доспехам, разложенным на скамьях, по кубкам, по лицам. — Против таких-то бойцов — впечатляет. Он пожал руку Тибольту, потом Джейсону. Движения его были плавными, почти ленивыми. — Надеюсь, вы покажете себя достойно, сир Джейсон, — добавил он, глядя на Тарбека с лёгкой усмешкой. Джейсон закивал, как болванчик, и Дженна снова поймала себя на мысли, что все мужчины вокруг неё — либо идиоты, либо притворяются. Эйрион окинул взглядом шатёр. Скользнул по Лури, которая тут же приосанилась, по лорду Фарману с мясом на скуле, по Герольду, вжавшему голову в плечи. И остановился на ней. — Леди Дженна. Он слегка наклонил голову. Жест был вежливым, даже изысканным, но что-то в нём было не так. Слишком медленно. Слишком… — Вы сегодня были на трибунах, — продолжал он, не сводя с неё глаз. — Весь вечер ловил себя на мысли, что смотрю в вашу сторону. Трудно было сосредоточиться на схватках, — сказал он, отходя от общей массы, оставляя в центре веселья своих белогвардейцев. Он говорил это так, будто делал ей величайшее одолжение. Будто сам факт, что принц крови, Таргариен, заметил её среди прочих смертных, должен был заставить её сердце биться чаще, а колени — подгибаться от счастья. Дженна видела, как ее отец мельком взглянул, то на Эйриона, то на нее, усмехнулся и вновь перевел все свое внимание на старшего сына. — Я думала, вы следили за схватками, Ваше Высочество, — ответила она ровно. — Разве не за этим принцы приезжают на турниры? — За этим, — усмехнулся он. — Но драконье око видит больше, чем прочие. Оно умеет выбирать, на чём остановиться. Его взгляд скользнул по её лицу, по волосам, задержался на губах. Он облизнулся — медленно, смакуя это движение, будто пробовал что-то на вкус. Язык скользнул по нижней губе, и Дженну передёрнуло. Герольд, сидевший рядом, вдруг поднялся так резко, что едва не опрокинул скамью. — Я пойду, — пробормотал он. — К оруженосцам надо… И исчез, растворившись в толпе прежде, чем Дженна успела его остановить. Предатель. А еще кичился, говоря что убьёт Крейкхолла за нее. Хотя… кабан не дракон. Эйрион опустился на освободившееся место. Совсем близко. Так близко, что она вновь чувствовала его запах. — Ваш брат, — Эйрион кивнул в сторону Тибольта, который как раз принимал очередные поздравления, — сегодня неплохо пошумел. Две победы. Для Запада это событие. — Для Вестероса тоже, — ответила Дженна, глядя прямо перед собой. — Сир Джон Пенроз — прославленный рыцарь. — Был, — хмыкнул Эйрион, и в голосе его прозвучала лёгкая насмешка. — Пока не облысел и не состарился. Он и сейчас силён… но мы видели, что уже не настолько, как раньше. — Он говорил лениво, растягивая слова, будто сам побеждал сира Джона не раз. — Да, но всё же победить двух рыцарей во взрослом поединке почётно, — произнесла она и чуть прикусила губу. Сдержаться было сложно. — А вы отчего не бились сегодня? Он повернул голову в её сторону, но она продолжала смотреть, как пируют члены её дома. — Я буду биться завтра, — в его голосе чувствовалась лёгкая раздражённость, которую он тщетно пытался скрыть. — Завтра? Отчего не сегодня? — продолжала задевать его Дженна, положив виноградину в рот и медленно прожевав. Принц так смело рассуждал об успехах её брата, будто сам был опытным воякой, исколесившим полмира… а сам даже не выехал на поле. — Отец повелел, — он выпрямился, и в этом движении сквозь напускную лень проступило что-то обиженное. — Что проку сражаться с юнцами. Особенно когда их так много. Я ждал, пока среди них появятся лидеры. — Он скользнул взглядом по Джейсону Тарбеку, который как раз хохотал над чьей-то шуткой. — Меня вместе с ещё парочкой достойных рыцарей добавят к тем, что будут сражаться завтра утром. — Вот как… не знала… — холодно произнесла Дженна, и в голосе её не было ни капли интереса. Эйрион повернул к ней голову. Краем глаза она заметила, как он поджал губы — она сумела его задеть. — Вы спрашиваете оттого, что жалеете, что не смогли сегодня подарить мне ваше благословение? Дженна чуть свела брови, не понимая, и наконец повернулась к нему. — Вы, кажется, отдали венок Баратеону, — напомнил юный принц. Говорил он небрежно, почти лениво, но Дженна уловила едва заметную злость, притаившуюся в глубине его водянистых глаз. Она моргнула. — Создавать раздор между старшим и младшим братом мне не хотелось, — ответила Дженна. Это было правдой лишь отчасти, но звучало убедительно. — Полагаю, завтра я смогу получить венок от леди? — произнёс он, чуть наклоняя голову, и его дыхание обожгло её щёку. Она снова уставилась на отца, который уже уселся за свой стол и усадил Тибольта подле себя. Люди праздновали, пили, смеялись, а ей было не до веселья. Она бы скорее отдала венок Джейсону Тарбеку, грубияну и идиоту, чем Эйриону. — Вам?.. — рассеянно переспросила она, не глядя на него. — Никого из Ланнистеров завтра на поле не будет, — пожал плечами Таргариен и вновь наклонился к ней ближе дозволенного. — Венок следует отдать самому достойному, не находите? — Голос его стал тише, почти шёпотом, и от этого шёпота у Дженны по спине пробежали мурашки. Она поняла, что он слишком близко. Она не смотрела на него, глядя, как веселятся гости и хозяева шатра, как льётся вино, как слуги вносят всё новые подносы с яствами… но его близость заставляла её цепенеть. В любом другом случае она бы оттолкнула наглеца, одарила бы пощёчиной, закричала, призвала бы отца — и наглеца бы ещё побили, прежде чем вышвырнуть из шатра. Но не сейчас. Сейчас перед ней сидел член королевской семьи. Таргариен. — Красивый наряд, — вдруг сказал он, и его взгляд скользнул по металлическому корсету, по наплечникам в виде львиных лап, по тяжёлому плащу, струящемуся с плеч. — Утром вы были в красном, а теперь дополнили его сталью. — Он чуть наклонил голову, разглядывая чеканку на груди. — Поддержка брата? Похвально. И тут он дотронулся до её стального корсета, там, где был выгравирован лев. Дыхание перехватило. Ей всё сильнее хотелось его ударить. — Интересно, вы были бы так же преданны… своему мужу? — его пальцы двинулись вверх по металлу. Он облизнул пухлые губы и перевёл взгляд на её лицо. Дженна смотрела прямо перед собой, на Тибольта, который в этот момент как раз опрокидывал в себя очередной кубок. В висках стучало. Его пальцы скользили по стали — медленно, нагло, собственнически. Металл под ними не прогибался, но Дженна чувствовала это прикосновение, будто он трогал не корсет, а её саму. — Ваше Высочество, — начала она, и голос её прозвучал на удивление ровно, — вы, кажется, забываетесь. — Забываюсь? — усмехнулся Эйрион, но руку не убрал. Наоборот, пальцы его надавили чуть сильнее, вжимая сталь в ткань платья. — Принц беседует с прекрасной леди, проявляя свой интерес. Разве леди не чувствуют восторга от подобного? Дженна смотрела прямо перед собой. Вокруг гремел пир, кто-то затянул песню, Тибольт хохотал так, что сотрясалась скамья. Никто не смотрел. Никто не видел, как пальцы этого тощего принца гладят сталь на её груди. — Красивая работа, — пробормотал Эйрион не дождавшись ответа, и его пальцы скользнули выше, к самому краю корсета, где металл встречался с тканью платья. — Ланниспортские мастера? Они и впрямь талантливы… Но даже их искусство меркнет перед тем, что они обрамляют. Он говорил это тихо, почти ласково, и от этой ласковости Дженну мутило. Она чувствовала его дыхание на своей шее, видела краем глаза, как он облизнул свои губы. — Ваше Высочество, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело, — в этом шатре есть мой отец. Его люди. Мои братья. Моя тётка. — И все они заняты, — усмехнулся он. — Смотрят на вашего брата-победителя. Пьют за его удачу. Им нет до вас дела, леди Дженна. Он был прав. Отец даже не смотрел в их сторону. Тибольт смелся с Джейсоном. Леди Фарман увлечённо обсуждала с леди Тарбек какие-то пустяки. — Видите? — продолжил Эйрион, и его пальцы надавили чуть сильнее. — Мы здесь одни. Среди сотни людей — одни. — Это не делает происходящее правильным. — Правильным? — он усмехнулся. — Я принц крови. Моя кровь старше, чем ваши золотые львы. Я могу позволить себе больше, чем другие. Гораздо больше. Он убрал руку, но не отодвинулся. Смотрел на неё с лёгкой улыбкой, уверенный в своей победе. — Вы надолго в Эшфорде? — спросил Эйрион вдруг, меняя тему. — До конца турнира. — А после? — После мы вернёмся в Утёс. — Конечно, — сказал он задумчиво. — Но мне кажется, в столице вы бы смотрелись уместнее. При дворе и золото сияет ярче. Дженна сжала зубы. Снова это слово — «уместнее». Будто она вещь, которую можно переставить с места на место. — Вы очень любезны, Ваше Высочество. Теперь её взгляд стал блуждать по шатру, надеясь найти того, кто может её спасти от компании принца. Герольд сбежал. Тибольт пьян и счастлив. Отцу плевать. Леди Фарман увлечена сплетнями. Никто не придёт. — Уже поздно, — сказала она, надеясь, что он поймёт намёк. — Скоро пир закончится… — Пир только начинается, — усмехнулся Эйрион. Он подался ближе, и его дыхание снова коснулось её щеки. — А в лагере сейчас столько пьяных, что леди опасно возвращаться одной в замок. Дженна похолодела. — Мои люди проводят меня. — Ваши люди пьют вместе со всеми и вряд ли смогут отличить вас от кувшина с вином. — Он говорил тихо, почти ласково. — Позвольте мне проводить вас, леди Дженна. Мои гвардейцы обеспечат безопасность. Она медленно повернула голову и встретила его взгляд. В его глазах не было ничего, кроме уверенности — уверенности, что она не посмеет отказать. — Ваше Высочество, — сказала она, и голос её прозвучал на удивление ровно, — я благодарна за вашу заботу. Но я не нуждаюсь в провожатых. — Каждая леди нуждается в защите, — улыбнулся он. — Особенно такая красивая. И особенно когда вокруг столько… разгорячённых мужчин. Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по её лицу. — Я просто хочу убедиться, что вы доберётесь в целости. Что в этом дурного? Она молчала, чувствуя, как в груди закипает что-то тяжёлое. Отказать принцу, значит, оскорбить. Согласиться — значит оказаться с ним в темноте. — Благодарю, — ответила она после долгой паузы. — Но я ещё хочу побыть с семьёй. Эйрион смотрел на неё долго, изучающе. Потом усмехнулся чему-то своему. — Как пожелаете, леди Дженна. — Он поднялся, поправил кафтан. Он взял её руку, быстро, не спрашивая, и поднёс к губам. Поцелуй был сухим, коротким, но его пальцы задержались на её пальцах на мгновение дольше, чем следовало. Он кивнул своим гвардейцам и направился к выходу. Белые плащи качнулись и скрылись за пологом. Дженна выдохнула. Она почувствовала себя рыцарем после изнурительного боя с упрямым соперником. Руки дрожали, в висках стучало, а во рту пересохло так, будто она сама только что сражалась на ристалище. Эйрион ушёл, но его запах всё ещё стоял в ноздрях. Гадкое чувство… Она взяла кубок с вином — первый попавшийся, чей-то, наверное, — и сделала большой глоток. Терпкое, чуть кисловатое, оно обожгло горло и хоть немного привело мысли в порядок. Второй глоток. Третий. Вокруг гремел пир. Тибольт уже сидел на скамье, обнявшись с Джейсоном, и они орали какую-то застольную песню про льва и девушку. Лорд Фарман, прикладывая к расшибленной скуле новый кусок мяса, хохотал над шуткой лорда Тарбека. Даже суровые стражники отца, обычно молчаливые истуканы, раскраснелись и позволяли себе лишнее — кому-то подливали, кто-то уже сам тянулся к кувшину. Отец сидел во главе стола, развалившись на скамье, и с довольным видом наблюдал за этим бедламом. Больная нога покоилась на табурете, но это не мешало ему осушать кубок за кубком. Сегодня его старший сын был героем, и Седой Лев позволял себе расслабиться. Герольда нигде не было. Сбежал, трус. Или правда ушёл к оруженосцам — но вряд ли. Скорее, забился в угол, переживая свой позор. Дженна не винила его — сама бы сбежала, если б могла. Она отставила кубок и посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали. — Леди Дженна, ещё вина? — Лури возникла рядом, вынырнув из толпы, с кувшином в руках. — Пожалуй. Лури плеснула в кубок — густое, тёмное, ланниспортское, от которого по шатру уже разносился сладковатый терпкий запах. Дженна поднесла кубок к губам, сделала маленький глоток. Вино обволокло язык, оставляя послевкусие вишни и дуба. Хорошее вино. Она пила медленно, задерживая вино во рту, давая себе время отдохнуть. Лучше думать о терпком вине, чем о мерзком принце. Лури не уходила. Стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и на её лице застыло то самое выражение, какое бывает у людей, которые горят желанием что-то спросить, но не решаются. — Что? — устало спросила Дженна. — Вы… вы разговаривали с принцем Эйрионом? — выпалила Лури, и щёки её порозовели. — Так долго! Ах точно… эта дурачка же обожает серебряные плоды вековых кровосмешений. Как это Дженна забыла. Дженна медленно повернула голову и посмотрела на свою компаньонку. Лури сияла. Её выпученные глаза горели таким восторгом, будто они говорили о самом Эйгоне Завоевателе. — Разговаривала, — сухо ответила Дженна. — Он такой… такой красивый! — Лури прижала руки к груди. — Настоящий Таргариен! Эта бледная кожа, эти волосы, эти губы… Вы обратили внимание на его губы? Такие… такие… — Пухлые, — закончила за неё Дженна. — Да! — Лури даже не заметила сарказма. — Такие благородные черты! Древняя кровь, леди Дженна, древняя кровь! Семеро, они все такие прекрасные… Чистокровные потомки древней Валирии! Дженна сделала ещё один глоток вина, стараясь не слушать этот бред. Чистокровность. Кровосмешение, вот как это называется. Браки между братьями и сёстрами, дядями и племянницами. Итог — бледные выродки с пухлыми губками и водянистыми глазами, которые мнят себя или богами, или драконами. — Ах, леди Дженна, — продолжала Лури, мечтательно закатывая глаза, — если бы вы были его женой! Вы бы жили в Красном замке! Замке построенном Мейгором Тартареном! Ваши дети были бы с серебряными волосами и… — Хватит, Лури. Голос Дженны прозвучал резче, чем она хотела. Лури захлопнула рот и уставилась на неё своими выпученными глазами, явно не понимая раздражение своей леди. — Но… почему? Он же принц! Я не.не. х-хотела… я д-думала… Девушка начала заикаться. Дженна закатила глаза. — Успокойся, — сказала она уже мягче. — Я не сержусь. Просто… не надо об этом. Лури шмыгнула носом, но кивнула. В её выпученных глазах всё ещё плескалась обида пополам с недоумением — как можно не желать принца? Дженна вздохнула. Объяснять этой дурочке, что принц может быть мерзким, даже если у него серебряные волосы, — всё равно что объяснять рыбе, зачем нужны ноги. — Ступай, — сказала Дженна, кивая в сторону толпы. — Там, кажется, леди Тарбек кого-то ищет. Или выпей вина. Только не заикайся слишком громко. Лури послушно кивнула и, бросив последний тоскливый взгляд на Дженну, растворилась в толпе. Дженна осталась одна. Вернее, одна среди сотни людей, которым не было до неё дела. Тибольт теперь горланил какую-то песню, стоя на скамье, Джейсон подпевал, лорд Фарман хохотал так, что мясо снова выпало из-под скулы. Отец дремал, уронив голову на грудь, но кубок всё ещё сжимал в руке. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то горькое и холодное. Сегодня Эйрион только разговаривал. Завтра он может заговорить с отцом. А послезавтра… она станет его женой. От одной мысли она поморщилась и осушила кубок. — Нет, — прошептала она одними губами. — Этому не бывать. Тиреллы. Талли. Надо завтра же с утра найти отца, пока он не протрезвел, и заставить его поговорить с ними. Надо улыбаться, делать реверансы, быть само очарование. Надо, чтобы кто-то из них сделал предложение раньше, чем Эйрион успеет сказать слово. А сегодня… Надо побыстрее избавиться от своего долга. Ланнистеры платят свои долги. Она поставила кубок на стол и поднялась. Тяжёлый плащ скользнул по плечам, наплечники тихо звякнули. Никто не обратил на неё внимания. Тибольт теперь пытался станцевать на скамье, Джейсон его удерживал. Лорд Фарман хохотал, держась за больную скулу. Стражники уже откровенно клевали носом. Дженна скользнула к выходу, стараясь не привлекать внимания. У самого полога обернулась. Никто не смотрел. Даже Лури затерялась где-то в толпе, наверняка обсуждая с кем-то достоинства принца Эйриона. Лагерь затихал. Не засыпал — затихал, как зверь, который насытился и теперь лениво облизывается, лёжа в темноте. Где-то ещё догорали костры, где-то орали пьяные песни, но голоса звучали глухо, издалека, словно сам воздух не хотел разносить этот шум в столь поздний час. Дженна шла краем, держась теней, обходя компании, что никак не желали расходиться. Фонарь в её руке вздрагивал, выхватывая из темноты примятую траву, корни деревьев, её собственные туфли, уже влажные от росы. Ночь была тёплой, пахло рекой, дымом и ещё чем-то неуловимым — то ли свободой, то ли страхом, окутавшим её. Дженна не знала. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое, неровное, но она упрямо шла вперёд, туда, где за последними палатками начинался спуск к воде. Мысли всё ещё крутились вокруг Эйриона, вокруг того, что надо делать завтра. Тиреллы. Талли. Надо успеть, пока он не сделал шаг. Надо заставить отца поговорить с кем-то из них. Надо… Она остановилась, перевела дух. Хватит. Сейчас — только река и тот, кто её там ждёт. Остальное — завтра. Она нашла его практически сразу. Лионель лежал на траве, закинув руки за голову, и смотрел на звёзды. Рядом в землю был воткнут факел, его пламя трепетало на ветру, выхватывая из темноты широкие плечи, тёмные кудри, расслабленную позу человека, которому никуда не надо спешить. Дженна тяжело вздохнула и выдохнула. Он даже не обернулся на её шаги — только улыбнулся уголком губ. Дженна небрежно пнула его ногой. — Ау… А я уж думал, вы не придёте, леди Дженна. Или придёте с отрядом стражников, чтоб арестовать меня за развратные мысли. Он говорил лениво, не меняя позы и лишь приоткрыв глаза, но в голосе его слышалась знакомая насмешка. — Ваши мысли — ваша забота, — отрезала она, но в голосе не было холода. — Вставайте. Он поднялся с неожиданной для его комплекции лёгкостью — огромный мужчина, а движется как большой лесной кот. Отряхнул камзол, поправил рукава. В свете факела его лицо казалось ещё более загорелым, морщинки у глаз собрались в знакомую усмешку. — Куда прикажете следовать, миледи? — За мной. И прихватите свой факел. Дженна развернулась и пошла вдоль реки не дожидаясь его, подальше от лагеря, туда, где ивовые ветви склонялись к самой воде, скрывая берег от чужих глаз. Она слышала его шаги за спиной, чувствовала его присутствие — большое, тёплое… Странно, но от этого человека не хотелось бежать. Хотелось… она и сама не знала, чего хотелось. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы голоса из лагеря стихли совсем, а факел Лионеля и её фонарь остались единственными огнями во тьме, она остановилась и обернулась. Он стоял в двух шагах, и глаза его блестели в свете огня. — Если уйдём ещё дальше, встретим медведя, — усмехнулся он. — Тише вы, а то передумаю, — пригрозила она, но в голосе не было уверенности. Она осмотрелась по сторонам. — Юная леди так боится быть застигнутой с поличным, что удрала так далеко, что её крика не услышат в этой глуши? — Он шагнул ближе, почти касаясь её. — Не хочу, чтобы нас видели. И да, боюсь. В отличие от вас, мне это с рук не сойдёт. — Ого… Вот как. А меня вы не боитесь? — Он наклонился, и его длинная борода почти коснулась её щеки. От него пахло дымом, лошадьми и чем-то диким, вольным — запахом, который она не могла назвать, но который был приятнее, чем сладковатый аромат Эйриона. Дженна фыркнула, но не отшатнулась. — А стоит? — Она подняла на него глаза. Здесь, у реки, в свете двух огней, наедине с этим растрёпанным оленем, она чувствовала себя в безопасности куда больше, чем в отцовском шатре под скользким взглядом Таргариена. Странно. Нелепо. Но правда. — Вполне, — тихо сказал он, и в свете огня его глаза блеснули. Он потянулся к ней. Но Дженна оказалась быстрее. Она отстранилась корпусом назад и ловко, свободной от фонаря рукой, ухватила его за длинную бороду, отворачивая его лицо в сторону. — Зачем мы так долго шли, если вы передумали? — рассмеялся он, не пытаясь высвободиться. В этом смехе не было обиды — только искреннее веселье. Её выходка его раззадорила. — Умолкните хоть на миг. — Она отпустила его бороду, выпрямилась. — Я обещала вам поцелуй, и вы его получите. Но я сама решу, каким он будет. Так что наклонитесь и закройте глаза. — Слушаю и повинуюсь, — с притворной покорностью произнёс Лионель и зажмурился. На губах его играла улыбка — его забавляла эта игра. Дженна смотрела на него. На миг ей захотелось просто развернуться и уйти — пусть бы остался стоять с закрытыми глазами до утра. Но она обещала. И потом — она хотела, чтобы он запомнил. Чтобы этот дерзкий, весёлый, неукротимый человек, который привык, что девки сами вешаются ему на шею, понял: она не такая. Она дочь Хранителя Запада, и если уж ей суждено его целовать, то пусть этот поцелуй останется с ним навсегда. Она рассматривала его без страха, без спешки. В свете факела его лицо было даже милым… Морщины, особенно те, что лучами разбегались от уголков губ, выдавали в нём человека, который много смеялся. Седина в тёмных кудрях не старила, а придавала ему ту особую стать, что бывает у мужчин, проживших настоящую жизнь. Ей захотелось провести ладонью по его щеке, коснуться лба… но она не осмелилась. — Не знал, что львы трусы, — приоткрыл один глаз Лионель. Она толкнула его ладонью в грудь. — Я сказала — закройте глаза! — Прошу прощения, миледи. — Он усмехнулся, но послушался. — Мне стоило понять, что мой прекрасный лик очень… Он не договорил. Дженна, привстав на цыпочки и закрыв глаза, накрыла его губы своими. Он умолк. Борода кололась, но это было даже приятно — по-настоящему, по-живому. Она чувствовала, как он замер, удивлённый, что она сама сделала первый шаг. А потом он осторожно, будто пробуя на вкус, ответил. Его губы были мягче, чем она ожидала, и горячие. Он чуть подался вперёд, и его рука скользнула к её талии, но Дженна перехватила её, шлёпнув по пальцам. Он улыбнулся прямо в поцелуй — она почувствовала это. А потом он сделал то, чего она не ожидала. Его язык коснулся её губ — нагло, уверенно, не спрашивая разрешения. Дженна замерла. Это было не похоже на тот единственный поцелуй с Уилласом Хайтауэром. Тот целовал её сухо, коротко, благоговейно, словно прикасался к святыне. А этот… этот целовал так, как отец целовал мать, когда думал, что дети не видят. Так целовали мужа её беглянки-компаньонки на свадьбе — жадно, открыто, по-настоящему. Она смутилась. Она должна была оттолкнуть его. Должна была возмутиться, напомнить о приличиях, о том, кто она и кто он. Но вместо этого она почувствовала, как внутри разливается странное тепло, как ноги становятся ватными, а в голове — пусто и сладко. Ей нравилось. Он, видимо, ждал, что она его оттолкнёт — хотел посмеяться над её чопорностью, над тем, как благородная леди сбежит от его дерзости. Но она не сбежала. И это, кажется, удивило его куда больше, чем если бы она дала ему пощёчину. Когда он вновь потянулся к её талии, она отстранилась. — Не открывайте глаз, — шепнула она, облизнув свои влажные губы. Подобрала юбку и, не оглядываясь, пошла прочь, в темноту, забыв о фонаре, обратно к лагерю. — Всего один? — донеслось ей вслед. — Танцев было пять! Она улыбнулась и ускорила шаг.

***

Лионель открыл глаза. Пусто. Только трава, примятая там, где она стояла, да маленький фонарь, брошенный на земле. Фонарь горел, отбрасывая дрожащий круг света на пустое место. Он поднял его. Повертел в руках. Красивая вещица, медная, с маленьким львом на рукояти. Тяжёлая. Дорогая. Наверняка из самого Утёса. — Чёрт, — выдохнул он. Исчезла. Словно видение в пьяном бреду. А может, и вправду бред? Дочь Хранителя Запада целует его в ночном лесу — и не просто целует, а отвечает, дрожит, тает, а потом сбегает, как дитя леса? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Коснулся пальцами губ. Они всё ещё хранили её вкус. Нежный, сладкий, с лёгкой горчинкой — то ли от вина, то ли от неё самой. Не то что у кухарок, от которых разит луком и элем. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Седьмое пекло, она не испугалась? Он ведь специально полез с языком. Нарочно. Хотел, чтобы она отшатнулась, чтобы можно было посмеяться над её благородностью. А она… она ответила. И не просто ответила — у него самого перехватило дыхание, когда он понял, что ей нравилось, что он так целует ее. Ей понравилось. Странная леди. Он посмотрел на фонарь в своей руке. Маленький лев тускло блестел в свете его факела. Оставит? Вернёт? Он не знал. Знал только одно: сейчас, сию минуту, он думал не о фонаре. Он думал о ней. Как бы он хотел прижать её к себе — по-настоящему, без этих ее игр и споров. Чтобы она запустила руки в его лохматые волосы, чтобы у неё перехватило дыхание, чтобы она застонала в его руках… Чтобы он уронил факел, отшвырнул её фонарь и взял бы её прямо здесь, на мягкой траве, под звёздами, слушая, как она шепчет его имя, а он, закончив, упал в ее золотые волосы, побежденный ее очарованием. — Пекло, — выдохнул он, глянув вниз. Одна мысль о ней заставила его член встать. Всего лишь мысль. Девчонка сумела так его завести, что он готов был овладеть ею сию же минуту. Наверняка она такая же мягкая, как её ладонь и губы. Нежная, словно лепесток молодой розы. Наверняка по началу бы робела, а после, как вчера, когда танцевала… Он потёр лицо ладонью, пытаясь успокоиться. Глубоко вздохнул, чувствуя, как пахнет река и ночь. Он понимал, конечно, что этот поцелуй — это самое большое, что он сможет от нее получить. Она — дочь Хранителя, неприступная крепость, которую берут только браком, долгом и клятвами. А он жениться не собирается. Но чёрт возьми, этот поцелуй… этот поцелуй он запомнит надолго. Он ещё раз посмотрел на фонарь, на маленького льва, и вдруг понял, что не хочет его отдавать. — Придётся придумать предлог, — усмехнулся он в пустоту. — Потеряла? Украл? Забыла в порыве страсти? Он расхохотался — тихо, но искренне. А потом зашагал обратно к лагерю, сжимая в руке фонарь с единственным львом, которым он может обладать. Но через несколько шагов остановился и оглянулся на тёмную реку, на то место, где она исчезла. На миг задумался, облизнул губы и пошёл прочь, в темноту, где догорали последние костры.

***

Ночь ещё не отпустила замок, когда Дженна поднималась по винтовой лестнице в свою башню. Шла на ощупь, ведя рукой по холодному камню. Губы ещё горели. Вкус его поцелуя всё ещё жил на языке — терпкий, пьяный… Она улыбалась в темноте. А потом услышала звук. Сначала она подумала, что ей показалось — ночная птица, скрип ставней, шаги запоздалого слуги. Но звук повторился. Приглушённый, влажный, ритмичный. И тихий сдавленный стон. Дженна замерла на ступеньке. Лестница здесь делала поворот, и в просвете между каменными блоками горел слабый свет — кто-то оставил факел в нише. Она выглянула. Эйрион Таргариен стоял, прижав к стене женскую фигуру. Её юбки были задравы до пояса, тонкие бледные ноги обхватывали его бёдра. Одной рукой он зажимал ей рот, другой держал за талию, вбиваясь в неё короткими, жёсткими толчками. Факел освещал его лицо — сосредоточенное, с приоткрытым ртом, с этим его лихорадочным блеском в глазах. Он не видел ничего, кроме своей жертвы. Дженна узнала платье. Узнала мышиные волосы, разметавшиеся по стене. Узнала тонкие, цепляющиеся за его плечи пальцы. Лури. Лури, глупая, заикающаяся Лури, которая всю жизнь мечтала о рыцарях и знатных домах, которая знала все родословные Вестероса, но не знала одного — как отличить мужчину от зверя. Эйрион дёрнулся, застонал — громко, не сдерживаясь, — и замер. Лури обмякла на его руках, всё ещё прижатая к стене. Дженна стояла не дыша. Внутри у неё всё оборвалось. Тот сладкий, пьяный восторг, что нёс её по лестнице, рассыпался в прах, смешался с чем-то липким, тошнотворным. Она смотрела на этого человека, на его расслабленную спину, на то, как он поправляет штаны, даже не глядя на ту, кого только что имел, — и чувствовала, как прежнее отвращение сменяется настоящей, глубинной брезгливостью. Эйрион что-то шепнул Лури — та закивала, заикаясь, поправляя юбки. Он хлопнул её по заду, как хлопают лошадь, и пошёл вниз по лестнице, даже не обернувшись. Дженна вжалась в стену, молясь, чтобы он не поднял голову. Он прошёл мимо, не заметив, насвистывая какой-то дорнийский мотив. Лури осталась одна. Она стояла, привалившись к стене, и улыбалась. Улыбалась в темноту, прижимая руки к груди, как будто ей подарили звезду с неба. Дженна закрыла глаза.