Лев и Олень

Дженна проснулась раньше, тут же почувствовав на себе удушающую тяжесть его руки. Нет, он не обнимал её или прижимал к себе. Он уткнул взлохмаченную голову в подушку, хаотично разбросав руки по кровати, одна из которых лежала практически на её шее. И, кажется, он лежал посередине постели, совсем забыв, что он на ней не один… Выглядело это забавно. Девушка чуть улыбнулась, аккуратно отодвигаясь на самый край, и убрала с себя его руку. От этого движения он не проснулся. Она медленно села на кровати. Нагая, тут же покрываясь мурашками от утренней прохлады. Ночью комната показалась ей больше, но сейчас её можно было рассмотреть поподробнее. Штормовой Предел был большим круглым, и по этому часть их спальни была округлой. Каменной с парочкой гобеленов на светлых камнях. Вчера в стенах этого замка происходила одна из самых богатых свадеб, и немудрено. Она дочь хранителя Запада, но все же это не меняет ситуацию. Ее нетерпеливый муж не является наследником, а значит и их спальня не такая большая, как могла бы быть. Встав, Дженна огляделась. Ее втолкнули в покои, предварительно уже избавив от всей одежды, и сорочка уже ждала ее на постели, а ее, в свою очередь, разорвал вчера новоиспеченный муж. «И что, теперь встречать новую прислугу нагишом?». Она поджала губы, злясь на поступок Лионеля. Посмотрела на пол, вчера они уронили столик с фруктами и вином, а ещё пару свечей на шкафу, где он её целовал. Воск и вино застыли на каменном полу и осколки валялись где не попадя. «Да, уборка бы здесь не помешала…» Потом она увидела его рубашку, отброшенную в сторону. И не имея других вариантов, решила, что лучше встретить прислугу в рубашке, чем полностью голой. Дженна вздрогнула, вставая на холодный пол. Лоно еще ныло после вчерашнего, и она сглотнула, ежась от холода. Обходя разлитые вино и воск, подобрала рубаху, «ну хоть её он не разорвал, идиот» подумала девушка, надевая рубашку на себя - она практически доходила до колен. Завязала узелки на груди и посмотрела обратно в сторону кровати. Лионель, не меняя позы, продолжил валяться в постели. Хорошей жене позволительно будить мужа, но сегодня ее первый день в этой роли, там где-то внизу наверняка уже завтракают, и им следовало бы явиться, но перед этим всем надо хотя бы подмыться и одеться. Убрав волосы за спину и накинув на себя ничего не выражающую маску, как учила мать, она открыла двери, ожидая, что её новые служанки уже ждут её с водой для умывания, одеждой и всем прочим. Но вместо это увидела пустой коридор и пару дверей. Не было даже стражи. Дженна нахмурилась. И даже шагнула вперёд в одной его рубахи. Она посмотрела по сторонам в замешательство, не понимая, что происходит. «А как же правила? Где ее слуги? Где охрана у дверей?». Спальня Лионеля располагалась на предпоследнем из этажей, и помимо их покоев тут ещё была парочка других комнат и нужник. Тут она услышала шум из-за одной из дверей и, не успев скрыться за собственной, увидела как из самой ближней, соседней, улыбаясь и о чем-то живо беседуя, вышла леди тридцати, мать пятерых маленьких Баратеонов, и супруга младшего брата Лионеля. Тот тоже показался из-за двери. Дженна успела познакомиться с этой женщиной в день приезда в Штормовой Предел, и этого хватило, чтобы понять, что манер, обходительности и деликатности в этой «леди» меньше, чем в некоторых из бывших ее служанок. Дженна хотела, было, скрыться за дверью, но её уже заметили: — О! Кто это тут у нас! — заулыбалась Сара. — Я не подобающее одета… а слуг… — не договорила Дженна. Меньше всего на свете ей хотелось бы сейчас говорить с этой женщиной. Слишком простая, слишком большая, слишком грубая. — Молодожёны обычно на пару дней пропадают! И вчера у вас ночь была весёлая, да и для прислуги вчера пир был! Вот их тут и нет… — усмехаясь, объяснила леди Сара. — А братец? — спросил ее муж, чуть щурясь, глядя через плечо Дженны. — Дрыхнет? — Да, он еще спит, — пытаясь поддерживать спокойный тон, произнесла Дженна. — Ну… это мы сейчас исправим, — весело усмехнулся Гоуэн, без спроса проходя мимо девушки в спальню. Дженна замерла от такой наглости, не зная, что и сказать или что сделать. — О Семеро! — начал он, пародируя септонский монотонный голос. — Возрадуйтесь! Ибо молитвами всех святых и нашей дражайшей матушки, чертов Лионель Баратеон наконец связал себя священными узами брака! — Он шагал по комнате, громко вещая и распахивая тяжёлые занавески. Серый свет хлынул внутрь, беспощадно обнажая следы ночного беспорядка. Лионель с кровати застонал: — Катись к Иным! — громко проговорил он в подушку. — Съеби, Гоуэн! Его младший брат расхохотался. — Вставай, женишок! — добавил он, подходя к кровати. Дженна в оцепенении наблюдала за всем этим. Сара зашла вслед за мужем, улыбаясь. Не дождавшись ответа от старшего брата, Гоуэн быстро и ловко скинул одеяло, от чего Лионель взвыл. Дженна отвернула голову. Нагота мужа всё ещё смущала её. Она теребила длинные рукава сорочки, не зная, что сказать и что чувствовать. Рядом Сара, уловив её взгляд, на миг чуть прищурилась. Её мужская нагота явно не смущала, а вот смущение Дженны, кажется, напротив веселило. — Отвали. Даже в первую брачную ночь не даёшь покоя… — Лионель пнул его ногой, не вставая с кровати. — Ты теперь женат, брат мой, — усмехнулся младший брат. — Если ты полагаешь, что я упущу шанс поиздеваться над этим, ты глубоко ошибаешься! Лионель запустил в него подушку, но тот вовремя отшатнулся. Гоуэн был явно доволен всем происходящим. — Пора… пора вставать, сир! Теперь ты не просто Смеющийся Вихрь, а женатый человек! — в голосе слышалась явная издевка. Лионель, лохматый, голый, смотрел на него недовольным взглядом, щурясь от проникшего в комнату света. Потом перевел взгляд на Дженну, жавшуюся у стены, на Сару, с усмешкой глядящую на него, и вновь уставился на брата. — Может, оставите нас с женой наедине? — У вас на это вся жизнь, — осклабился Гоуэн. — А я тридцать шесть лет ждал. Ты мне уши прожужжал своей свободой. А теперь — олень в стойле. — Заткнись. — А то что? — Гоуэн шагнул ближе. — Пнешь меня? Лионель дернулся, и Гоуэн отскочил, но тут же снова подлетел и хлопнул брата по голой спине и наволился на него. — А ну слезь! — рявкнул Лионель. — А не слезу! И они покатились по кровати, сцепившись и дерясь словно мальчишки. Ругань была такой, что Дженна вжалась в стену. Она перевела взгляд на Сару. Та стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, сложив руки на груди, и смотрела на эту вакханалию с ухмылкой. Не с чувством осуждения или смущения, что было бы тут уместно, и что чувствовала сама Дженна, а смотрела с выражением, что было чем-то средним между умилением и привычкой. — Мальчишки, — сказала она буднично, заметив взгляд Дженны. — У них двоих всегда так. Дженна открыла рот, чтобы спросить — что значит «так»? Как можно в тридцать шесть лет кататься по кровати с братом, когда ты голый, а в комнате стоят дамы? Но слова застряли где-то в горле. Сара усмехнулась, глядя на неё. — Привыкай. Практически тоже самое было и в мое первое утро, мой муж слишком долго ждал, чтоб отомстить… — она улыбалась. — Считай, что у тебя теперь появился ребёнок. Только этот с бородой, часто подвыпивший и ругается как сапожник. — Но… — Дженна сглотнула. — Это же… неприлично. — Неприлично? — Сара хмыкнула. — В Штормовом Пределе свои понятия о приличиях. Если они не убивают друг друга — значит, всё хорошо… веселее будет, когда появятся настоящие дети. На кровати что-то грохнуло, и оттуда донеслось сдавленное: — Гоуэн, мать твою, я тебе сейчас ноги вырву! — А чем же это? У тебя руки заняты! Сара покачала головой, но в глазах её плясали смешинки. — Видите? Живы, здоровы, даже шутят. Девушка поджала губы. И тут вдруг в покои проникли две не больших фигуры. По одежде они были, похоже, служанки, но вид у них был взлахмаченный, будто они не расчесывались и не переодевались с прошлого вечера. — Простите миледи, мы думали, вы спите, — сказала одна из них, поправляя волосы и с улыбкой глядя на Дженну. Девчонкам не было больше лет, чем самой Дженне. Она с принибрежением посмотрела на их неопрятный вид. Потом на дерущегося с братом мужа. Моргнула. Как это все было странно… не такого она ожидала. Она, кажется, все еще была слишком удивлена всем происходящим, чтобы начать злиться… — Вашей леди следует одеться, — подсказала Сара и, уже обращаясь к девушкам, приказала принести всё самое необходимое. Взяв Дженну под руку, вывела её из покоев и провела в свою спальню. — Они должны были принести всё сразу… ждать под дверью… так принято… — рассеянно произнесла Дженна, когда Сара закрыла дверь их с Гоуэном комнаты. — Так принято в Утёсе. Прости их, они бывшие кухарки, ты их первая леди. Для слуг тоже был вчера праздник… — Она подала Дженне свой гребень. — Расчеши волосы. Или в Утёсе Кастерли к твоим волосам тоже прикасалась только прислуга? — фыркнула Сара. Дженна задумчиво поджала губу, приняв гребень. Так и было… Она провела зубьями по спутанным прядям, поморщилась — волосы после ночи требовали терпения. Сара тем временем подошла к небольшому столику, где стоял кувшин с водой и, налив в кубок, подошла с ним к Дженне. — Пей, — без должной нежности или ласковости произнесла она. — Вы там у себя всё разбили да разлили, — фыркнула она, отходя от Дженны. Та поджала губы, но глотнула воду. Холодная, чистая, она обожгла горло и немного привела мысли в порядок. Дженна сделала ещё глоток, потом ещё, и только тогда заметила, как сильно хотела пить. В дверь постучали — робко, нерешительно. И, не дожидаясь ответа, в комнату втиснулись две знакомые фигуры. Её новые служанки. Бывшие кухарки. Так не должно быть… Дома, в Утесе, все ее слуги, что служили у нее, были дочерьми мелких лордов или, на крайний случай, управляющих или дочерьми септонов… однажды ей прислуживала Нори Хилл, побочная дочка лорда Ланнетта. Но чтобы бывшие кухарки… Дженна моргнула глядя на девушек. В руках у одной был таз с водой, мыло и все прочее для умывания, а у второй — платье. Одно платье. Нежно-оранжевое, почти бежевое, перекинутое через руку. — Мы… мы принесли, миледи, — выдохнула та, в чьих руках было платье. — Ваши сундуки такие тяжёлые, мы не смогли все сразу… но вот это платье, оно красивое, мы подумали… - она запнулась под взглядом Дженны. Дженна смотрела на них и не верила своим глазам. Ей принесли платье. Одно. Не спросили, какое она хочет. Просто выбрали сами. Как будто она была не леди Ланнистер, дочь Хранителя Запада, а… а кто?! Она открыла рот, чтобы высказать всё, что думает об этой вопиющей самодеятельности, но слова застряли где-то в горле. Это было настолько нелепо, настолько глупо, что злость просто не находила выхода. Она смотрела на это оранжевое платье — милое, надо признать, не плохое, но все-таки она не помнила, когда это вчерашним кухаркам было позволено выбирать наряд для своей госпожи. — Хорошенькое, — раздалось сзади. Сара подошла ближе, взяла край платья, пощупала ткань. — Мягкое. Из шерсти, что-ли? Тёплое. Для весны самое то. Дженна перевела на неё взгляд. Сара говорила искренне, без тени насмешки. Для неё это действительно было, видимо, в порядке вещей, что слуги выбрали платье сами, без дозволения леди. Но не для Дженны. — Так не делается, — выдохнула девушка одними губами. — Что? — не расслышала Сара. — Ничего. — Дженна прикрыла глаза на секунду. Глупо объяснять. Глупо злиться. Они правда не понимают. Они бывшие кухарки, как сказала Сара. Их никто не учил. Она посмотрела на вторую девушку, которая уже возилась с тазом и водой. — Вода горячая, миледи, — пролепетала та, не поднимая глаз. — Мы старались… Дженна жестом остановила поток ее мыслей, выливающийся через ее рот. Она хотела сказать, что умываться надо в определённом порядке, что сначала подают воду для рук, потом для лица, потом… Но вместо этого просто выдохнула. Она перевела взгляд на Сару. Та сидела на кровати и ела красное яблоко, с любопытством поглядывая на служанок и раздосадованную Дженну, и явно не собиралась уходить. — Леди Сара, — сказала Дженна как можно спокойнее. — Мне нужно умыться. — Так умывайтесь, — пожала плечами та. — При вас? — А что? — женщина усмехнулась. — Я уже пятерых родила, наготой меня не удивишь. Да и потом, мы теперь родня. Стесняться тут нечего. Дженна хотела возразить, но утро было слишком долгим, слишком странным. Она устала. Устала удивляться, устала краснеть, устала припираться, она хотела смыть с себя его и грязь с потом с прошедшей ночи, а сил спорить уже не было. — Ладно, — выдохнула она и стянула рубашку через голову. Холод обжёг кожу, но она заставила себя не ёжиться. Подошла к тазу, зачерпнула воду. Бри и Нэлла суетились рядом — одна лила, другая тёрла, обе путались и мешали друг другу. Дженна прикусила с силой губу, все это было через чур. — Бёдра хорошие, — раздалось сзади. Дженна замерла. — Рожать легко будет. — Сара говорила задумчиво, будто про себя. — И грудь ладная, — продолжила та, не смущаясь. — Мейстеры говорят, что большая грудь лучше молоко даёт. Врут. У меня вон какая, а с каждым ребёнком всё труднее становилось… Дженна не знала, куда смотреть. Она стояла, голая, мокрая, а жена младшего брата её мужа обсуждала её грудь и бёдра как погоду, рассматривая ее. — Вы мелковаты, правда, — добавила женщина. — А Баратеоны крупные, Лионель вон какой, дети, видать, тоже не маленькими будут. — Леди Сара, — выдохнула Дженна, не зная, смеяться ей или плакать. — Что? Я ж по-доброму. — она махнула рукой. — Да ты не стесняйся. Вода стынет. Дженна глубоко вздохнула и вернулась к тазу. Девчонки тёрли спину, плечи, руки — неумело, но старательно. Она позволяла, почти не чувствуя прикосновений, стиснув зубы и глядя куда-то в стену на мирийский цветастый гобилен. С волосами вышло ещё хуже. Когда одна из девушек потянулась к ним мокрыми руками и принялась тереть так, будто отмывала пол, Дженна дёрнулась, едва не рявкнув. Но сдержалась. Только зажмурилась и считала про себя до десяти. — Осторожней, — бросила Сара от стены. — Не корову моете. Девушка замерла, покраснела и продолжила, но хоть чуть тише и аккуратнее прежднего. Легче не стало, когда они, умыв ее, перешли к одежде. Корсет они умудрились перетянуть так, что Дженна охнула. Потом ослабили, потом снова затянули криво. Она молчала, сцепив зубы, и только когда одна из них дёрнула шнурок так, что край корсета впился в ребро, выдохнула сквозь зубы что-то неразборчивое. — Учиться им и учиться, — заметила Сара, наблюдая за этим представлением. — Мои первые такие же были. Дженна выдохнула, когда платье наконец оказалось на ней. Одна из девушек потянулась к её волосам с гребнем — к уже высохшим за эту долгую пытку, чуть влажным ещё у корней. Дженна перехватила её руку раньше, чем успела подумать. — Я сама! Голос прозвучал резче, чем она хотела. Девчонка отдёрнула руку, вжала голову в плечи. Дженна быстро причесалась, уложила волосы как могла в тугую косу, не идеально, но хотя бы не торчали в разные стороны. Для первого утра в этом хаосе — сойдёт. — Уберите здесь, и чтобы к моему приходу в моих покоях уже были сундуки, — холодно скомандовала Дженна, размышляя, можно ли как-то устроить так, чтобы ее преждних служанок оставить при ней, а этих обратно выгнать на кухню… — Да, миледи, но их много… они не поместятся в одной комнате… куда мы их… — Мне плевать! — наконец не сдержалась Дженна. За всю свою жизнь она никогда не задумывалась, куда слуги относят её платья и откуда их приносят. Всё самое необходимое всегда было в её комнате, а то, что не требовалось каждый день, хранилось где-то там, за пределами её внимания. Она не должна была об этом думать. Она леди. А эти… эти стояли и смотрели на неё с таким видом, будто она просила невозможного. Злость нахлынула водопадом. — Ну-ну… — усмехнулась Сара, поднимаясь с кровати. — Спросите у моих служанок, девочки. Они вам всё расскажут. Девушки пристыженно кивнули. — Идём, — Сара взяла Дженну под руку и потянула к двери. — Остынь, львица. Они как-нибудь разберутся, не дети. — Они даже не знают, куда ставить сундуки! — выдохнула Дженна, когда женщины вышли в коридор. — Они не знают ничего! Как можно быть такими… Она не договорила, потому что из соседней двери показалась голова Гоуэна — с разбитой губой и взлохмаченными редкими волосами. — Вали уже, дай одеться! — донеслось изнутри. — Да пошел ты, ты мне губу разбил! — отозвался Гоуэн, но улыбался. Увидев жену и невестку, просиял пуще прежнего. — О… Львица! Проследите, чтоб этот бездельник выполз из норы. А то мать обидится, а она умеет обижаться. — Умеет, — подтвердила Сара. Гоуэн подошёл к Дженне, наклонился и чмокнул в щёку. — Добро пожаловать в семью. С этим оленем не соскучишься. — Гоуэн! — рявкнул Лионель из комнаты, видимо услышав звук поцелуя. — Что? Я по-родственному. — Он подмигнул Дженне и, насвистывая, зашагал к лестнице. — Поторопитесь, — улыбнулась Сара и двинулась следом за мужем. Дженна потерла щеку, наблюдая, как они уходят. Смеющиеся, лёгкие, совершенно не замечающие, какой хаос они оставили после себя. У неё внутри всё кипело. Она моргнула, развернулась и толкнула дверь в спальню. На полу валялось скомканное одеяло, опрокинутый столик, застывший воск и разлитое вино. А он… он стоял и справлял нужду в ночной горшок в углу. Отвернувшись к стене, но совершенно не таясь. И все еще нагой. Дженна замерла на пороге. Лионель услышал шаги, обернулся — и застыл, поймав её взгляд. — Ой, — сказал он извиняющимся тоном. — Блядь. Прости. Дженна молчала. Она стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела на этого человека — своего мужа. Голого. С недосыпом на лице. Посреди всего этого разгрома. Всё утро, всё это унизительное, невозможное, нелепое утро встало перед глазами. И она почувствовала, что раздражение, до этого скрытое под пеленой растерянности и удивления всем происходящим выливается из нее наружу. Она не так представляла своё первое утро после свадьбы. Совсем не так. — Дженна? — Лионель с улыбкой сделал шаг к ней, но она отшатнулась, отвернув голову. Глядеть на обнажённое мужское тело было всё ещё странно. Он замер, явно не понимая, что не так. — Ты чего? — Ты голый, — выдохнула она. Голос прозвучал глухо, она рассматривала трещинку на каменной стене напротив. — Я… ну да. — Он посмотрел вниз, на себя, будто только что заметил. — Я сейчас оденусь. Я просто… Гоуэн это… Он, было, улыбнулся, но, увидев, что она не реагирует и продолжает смотреть на стену, чертыхнулся и поспешил поднять с пола вчерашние бриджи. От этого Дженна посмотрела на него. «Неужели он хочет надеть вчерашнее? На завтрак? Где лорды, леди и их родители?». — Где блядская рубаха… — бормотал Лионель, осматриваясь по сторонам. Видимо, забыл, что Дженна надела её до этого. — Я отдала её прислуге, — сказала она холодно. — Она провоняла пиром. Ты хотел её надеть? — Я… ну да, — пожал плечами Лионель и наткнулся на её взгляд. — А что? Дженна заморгала. — Ты хочешь надеть на наш первый завтрак, то что было на тебе вчера? — тон, с которым наставник объясняет ребенку что-то, но заведомо этим же тоном намекая на ошибочность прошлого ответа, спросила Дженна. — Ну не в той же… — он пожал плечами и почесал затылок. — Камзол слишком нарядный был… я думал бриджи и рубашка не плохи и… — Молчи! — перебила его размышления девушка. Он в замешательстве посмотрел на нее. Дженна закрыла глаза. Возмущение душило её, не находя выхода. Она открыла рот, чтобы сказать… что? Что это неприлично? Что лорды так не делают? Что он ведёт себя как конюх, а не как сын Штормового Предела? Она не могла найти слов и шумно выдохнула, покрутила пальчиком перед собой. «Нет нет нет. Что за глупость…» — Эй… — Лионель подошёл ближе. Осторожно, будто к дикой кошке, протянул руку и коснулся её плеча. — Что Сара наговорила тебе? Не обращай на нее внимание. Она та еще дура, — его голос был мягким, успокаивающим, но Дженна была слишком зла, чтобы податься на эту мягкость. Она пыталась успокоить саму себя. «Леди не должна так гневаться. Чем хуже у леди дела, тем спокойнее она должна выглядеть…» вспоминала слова матери Дженна. — Может ну его этот завтрак? — спросил Лионель в шаге от нее. — Никто не удивиться, если новобрачные останутся в спальне и… — он было хотел приблизить ее к себе, потянув ее за плечо, но Дженна заморгала. — Мы могли бы… — Нет, — сказала она твёрдо и упёрлась ладонями ему в грудь. «Неужели он хочет повторения… опять? Сейчас?!» Дженна не могла в это поверить. Он замер, не понимая. — Дженн… — Нет. — Она оттолкнула его — насколько хватило сил. Он даже не качнулся, но руки убрал. — Я зла не только на твою милую родню. Не только на Сару, у которой манер меньше, чем у посудомойки в Утесе, не только на твоего брата, бесцеремонно ворвавшегося к нам в спальню! Но и на тебя! — «ну вот, не сдержалась» подумала Дженна, не в силах больше молчать. — Ты голым дрался с братом, справлял нужду в моем присутствии, не спас меня от этой… женщины! И хочешь после всего этого чтобы я опять легла и раздвинула перед тобой ноги?! «Слова, не подобающие для Леди…» произнёс голос матери в ее голове. Лионель выглядел чуток растерянно. — Но вчера ты… — Вчера была первая брачная ночь. — Она говорила отрывисто, чеканя каждое слово. — А сегодня утро. И я зла. Я очень зла, Лионель. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. Но он молчал. — Ты думаешь, что раз мы уже… раз я вчера позволила… — Она запнулась, щёки вспыхнули, но она заставила себя продолжать. — Что теперь можно всё? — Я не думал… — Ах, ты не думал! — выдохнула она. Он молчал. В одних бриджах, с растрепанными курчавыми волосами и не менее сбитой седой бородой. До ужаса неряшливый, но в утреннем свете, исходившем из маленьких окон, притягателен. «Наградить бы его сейчас пощечиной и почувствовать вкус его губ.» подумала, было, Дженна, тут же сгоняя эту мысль, напоминая себе, что еще зла на него и, что кроме поцелуев, он захочет большего… а это большее будет противным. — Оденься, — сказала она устало. — Найди рубашку, кафтан… сапоги. Приведи себя в порядок. Я буду ждать в коридоре. Она развернулась и вышла из комнаты, громко закрыв за собой дверь. Прислонилась спиной к холодному камню и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, правильно ли сейчас поступила, выплеснув на него всю накопившуюся злость. Но легче ей не стало. Она посмотрела на дверь напротив, принадлежащую Гоуэну и Саре, и сглотнула. Дженна вдруг поняла - она ни чем не лучше этой леди Сары. Даже хуже. Та хотя бы принесла дому Боратеонов пять оленят… она выше Дженны…спору нет. Сара, как и она, не жена наследника. Они жены второго и третьего сына. Она думала об этом раньше, конечно, и не раз. И, кажется, за время смерилась, что ей достанется второй сын… зато со славными губами… но все же реальность, настигшая ее в пропахшей рубашке, была жестока. Она была липкой, как его семя на пальцах, и стыдной как умывания под взглядом леди Сары. Сейчас, стоя в холодном коридоре Штормового предела, в криво зашнурованном платье, ей тут явно представилось ее место и горечь подступила к горлу. Она — не хозяйка этого замка. Никогда ею не будет. Будет ютиться в отведённых покоях, принимать правила чужой семьи, учиться покорности у какой-то Сары и терпеть выходки мужа. «Ну уж нет», подумалось ей. Дверь скрипнула. Она, моргнув, посмотрела в сторону. Лионель стоял на пороге — уже в рубахе, кое-как заправленной в штаны, волосы всё ещё торчали, но хотя бы прикрыт дублетом из светло-бежевой кожи и в тон дублету высокими сапогами с золотыми пряжками в виде голов оленей. Выглядел он хорошо. Небрежно немного из-за полурастегнутой рубахи… но хорошо. — Ну что, довольна? — ухмыльнулся он, заметив, как она его рассматривает. — Вполне, — моргнув и переведя на его лицо взгляд, сообщила Дженна, тут же добавив: — Можем идти. Лионель хмыкнул и кивнул. Они пошли к лестнице. Он — на полшага позади, непривычно тихий. Она — впереди, с прямой спиной и каменным лицом, пытаясь утихомирить чувства внутри. У лестницы она остановилась, пропуская его вперёд. — Иди. Я не знаю дороги, — произнесла Дженна. Лионель шагнул наверх и Дженна, тут же нахмурившись, замерла. Их ждал официальный завтрак среди лордов. Почему это он идет туда? — Наверх, — он встал на ступени, но, заметив, что она замерла, остановился и повернулся. — Что? Она ожидала, что они спустятся вниз в Круглый чертог. На Западе утро после свадьбы всегда начиналось одинаково: молодые выходили к гостям в большой зал, где уже были накрыты столы, рассажены лорды и леди, и гости приподносили подарки навобрачным. Чинно, благородно, по правилам. Она представляла, как войдёт под руку с мужем, как все взгляды обратятся к ним, как она сядет рядом с отцом и матерью и будет принимать поздравления, сохраняя на лице спокойную, чуть усталую улыбку, подобающую счастливой новоиспеченной жене. — Наверх…? — переспросила Дженна. — Нам же нужно на первый завтрак… — Да… — протянул Лионель. — Мы туда и идем… — он не терпеливо кивнул наверх. — Завтрак внизу. В Круглом чертоге. На его лице появилось знакомое бесящее ее выражение — смесь искреннего недоумения и лёгкой насмешки, будто она сказала что-то невероятно глупое, но он слишком учтив, чтобы указать на это прямо, и хочет посмеяться над ее глупостью. — В Круглом чертоге сейчас только слуги убирают после вчерашнего. А завтрак для семьи — у отца в покоях. — В покоях? — переспросила она, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста и не поднимания. — В спальне? — Ну да. А что такого? — Это… это неприлично. Он пожал плечами, от чего ткань коленного дублета натянулась на плечах и она отвела взгляд. — Идем, — фыркнул Баратеон, отворачиваясь от нее и поднимаясь вверх. — Это тебе не утес Кастерли! — Я уже поняла, — буркнула девушка, поднимая юбки и идя за мужем. Лестница пахла сырым камнем, Дженна поднималась, придерживая юбки, и думала о том, что в Утёсе ступени были менее высокими, а тут ей приходилось напрягать ноги, чтобы подниматься на каждую из ступеней. Замок был будто создан для великанов как Лионель. Тот шагал впереди, через две ступени, и его сапоги грохотали по камню, он почти летел вперед. — В спальнях спят - не едят, — недовольно пробурчала Дженна, поднимаясь. — Это ты еще про традицию купаться нагишом в честь наступления нового года не знаешь! Дженна округлила глаза, замерев на месте, Лионель же, заметив это, повернул голову и фыркнул. — Да шучу я! — хохохча и поднимаясь выше, отозвался мужчина. Дженна поджала губы, думая что ей хочется больше - ударить или придушить его? На последнем этаже Штормового Предела располагались три спальни. Первая от лестницы испокон веков принадлежала наследнику. Теперь в ней жил Борамонд — восемнадцатилетний сын покойного Оррина, внук лорда Ройса. Вторая была отведена леди Баратеон, хозяйке Штормовых земель. Но леди Кассия, мать Лионеля, предпочла делить ложе с мужем — старый лорд Ройс, говорили, и в семьдесят пять лет не желал спать один. Комнату отдали Анне, вдове Оррина. Как объяснил Лионель — из уважения и любви. Её мужа похоронили, её сына сделали наследником, а саму её оставили на верхнем этаже, среди семьи. Весьма благородно, если подумать. Третья — самая большая — покои лорда Штормового Предела, а когда-то и королей из рода Дюррандонов. Вход преграждали гигантские резные двери из чардрева — светлого, почти белого, с двумя коронованными оленями, вставшими друг против друга в вечном, застывшем поединке. Рога их сплетались над потолком, копыта замерли в полушаге. Лионель толкнул створку плечом, даже не постучав. Комната была большой, спору нет. Но это была спальня. Огромная кровать с балдахином, сделанным в виде гигантских оленьих рогов, настоящих, не резных, — стояла у дальней стены, застеленная тёмными мехами. Гобелены здесь были менее выцветшими, чем в их собственной спальне: на одном корабль боролся со штормом, на другом свора гончих загоняла белого оленя. И посреди всего этого — стол. Длинный, тяжёлый, заставленный блюдами с холодным мясом, сырами, хлебом и кувшинами. За столом сидели люди. Много людей. Её отец, лорд Дамон, — с прямой спиной, кубком в руке, с лицом человека, который изо всех сил делает вид, что всё в порядке, и он каждый день завтракает в чужой спальне. Рядом — леди Серисса. Та не делала вид. Её острое лицо, худое и скуластое, хранило выражение, какое бывает у человека, которого заставляют глотать уксус и улыбаться. Тибольт и Герольд, напротив, ухмылялись, жуя и болтая со старшими сыновьями Гоуэна, сидящими тут же. К слову о детях Гоуэна и леди Сары — здесь были все. Не только старшие, допущенные к столу по возрасту, но и младшие. Дженна насчитала пятерых. Один, мальчик лет шести, восседал на стуле, подложив под себя две подушки, и сосредоточенно ковырял пальцем в носу. В Утёсе детей не подпускали к общему столу до десяти лет. Здесь же трое из пяти отпрысков леди Сары ещё не разменяли и первого десятка, а вели себя вдвое шумнее, чем Дженна, Тибольт и Герольд вместе взятые в их самые буйные годы. Они перебивали друг друга, тянули руки к блюдам, роняли крошки, и никто — никто — не делал им замечаний. Лорд Ройс улыбался, леди Кассия сияла, будто этот бедлам был для неё праздником. За столом сидели и леди Анна с сыном — тихие, спокойные, не в пример остальной родне. Вдова Оррина держала спину прямо, ела мало, говорила ещё меньше. Борамонд по большей части молчал, изучая содержимое своего кубка, не с кем толком не беседуя. Лорд Ройс, завидев входящих, отсалютовал им кубком, утирая усы. — Кого я вижу! — пробасил он. — Я уж думал, ты не выпустишь бедняжку из покоев до лета! Он хлопнул Лионеля по плечу, когда тот уселся на свободное место подле отца. Дженна осталась стоять, оглядываясь. Место рядом с мужем было занято одним из детишек. Ему бы следовало поухаживать за ней, прежде усадить ее, а потом уж сесть самому… но вместо этого это сделал поднявшийся Герольд, отодвинув для нее единственный свободный стул подле себя, по правую руку, и подле леди Кассии по левую. Она села, благодарно кивнув. — Я помог ему вылезти! — сообщил Гоуэн, хитро улыбнувшись Лионелю, и получил от того пинок ногой под столом. — Заткнись, — беззлобно отозвался тот. Лорд Дамон кашлянул — сухо, по-отцовски, — решив сменить тему на более мирную и приличную, пока Баратеоны не перешли все дозволяемые пределы приличия. — Нам стоит ждать вас с ответным визитом в Утёс Кастерли? — спросил он, обращаясь к лорду Ройсу, который, судя по блеску в старых глазах, уже нацелился сострить что-то ещё более неподобающее о новом статусе среднего сына. — Ах да… — Лорд Ройс моргнул, возвращаясь к благородным речам. — Вас ждёт ещё одна свадьба! Вошли слуги и поставили перед Лионелем и Дженной тарелки с завтраком. Яйца, овощи, бекон, ломтики хлеба, политые мёдом. Дженна смотрела на еду без аппетита. — Суетное это дело — свадьбы! — продолжал старый лорд, откидываясь на спинку стула. — Шум, гам, приготовления, расходы… Но куда деваться? Молодым нужен праздник! Дженна чуть поморщилась. За всей этой утренней кутерьмой она и забыла, что следующая свадьба, на которую съедутся лорды со всего Вестероса, будет свадьбой Тибольта с милашкой Теорой Киндалл. Ей достанется Утёс Кастерли, власть, покои с видом на Закатное море. А Дженне — справляющий перед ней малую нужду голым в углу второй сын. И где здесь хоть доля справедливости? — Когда устраиваешь свадьбу первенцу— это всегда радость, — заметила леди Серисса, промачивая губы тканевой салфеткой. — Не только первенцу, — приподняла свой кубок леди Кассия. Старшие чуть посмеялись. Лорд Ройс хмыкнул, Гоуэн ухмыльнулся, леди Сара закатила глаза. Одна лишь леди Серисса лишь чуть приподняла уголки губ, оставив глаза такими же непроницаемо холодными, как Зимнее море. — Нам бы, конечно, хотелось ещё раз увидеть закат из башен Утёса, — произнёс лорд Ройс, когда смех утих. Он переглянулся с женой, положил свою широкую ладонь поверх её руки. — Но я, хоть и крепок, но годы берут своё. А после смерти сына… — он запнулся, и на миг в его глазах промелькнула тень, — я хочу остаться дома. Подготовить внука к бремени власти. Борамонду понадобится моя помощь. И мои советы. Ему еще многое предстоит узнать… Он подмигнул внуку, и юный наследник, неловко улыбнулся, кивнув деду. — Но вместо нас поедут новобрачные и Гоуэн с семьёй! — объявила леди Кассия. — Надеюсь, не всей семьей, — негромко произнесла леди Серисса. — Нет, слава богам! С нами поедут только двое старших, младшие… — ответила леди Сара и кивнула на мальчуганов девяти, семи и шести лет, что шумели меж собой, даже не замечая взрослых. Девятилетний дёргал семилетнего за ухо, шестилетний ковырял пальцем в тарелке, рисуя узоры брусничным соусом на скатерти. — Эти трое, — она хохотнула, — разнесут вам весь Утёс! Леди Серисса поджала губы. — Славно… столь долгое путешествие не подходит для столь юных… лордов. Леди Сара только фыркнула и отпила из кубка, не почуяв в голосе гостьи насмешки. «И вот моя новая семья, — подумалось Дженне. — Дети, щиплющие друг друга и рисующие кляксы на скатерти. Родители, которые им это позволяют, а сами ведут себя не лучше». Она перевела взгляд на Лионеля, тот, не замечая её кислого вида, увлечённо резал бекон и что-то втолковывал Гоуэну. «Мой муж, — подумала она, пробуя эти слова на вкус. — "Мой муж, который дерётся с братом голым, мочится при жене и не видит в этом ничего дурного. Который притащил меня в спальню есть и думает, что это нормально. Который смотрит на меня так, будто я самое прекрасное, что с ним случалось, и при этом не понимает, почему я злюсь». Она откусила хлеба с мёдом. Мёд был вкусным. Семья странной. Но, кажется, другой у неё здесь не будет. Речь зашла о том, что ждало гостей сегодня. В честь союза Львов и Оленей, как прозвали их свадьбу чернь — устраивали не большой, не серьезный, турнир. Рыцари из Штормовых земель и Запада должны были сойтись на ристалище, чтобы размяться после вчерашнего пира и показать удаль во славу новобрачных. Лионель высказал желание поучаствовать, но к счастью ее лорд-отец напомнил, что по правилам жениху не престало участвовать в собственном турнире, и леди Кассия поддержала его, сказав, что это плохая примета. Все это несказанно разочаровало новоиспеченного мужа, но успокоило Дженну. После боя для мужчин предполагалась охота с ночевкой, но когда начали говорить об этом, Дженну отвлекла леди Кассия: — Дорогая, — сказала свекровь, улыбнувшись ей, — я хотела сделать тебе подарок. Фамильный. От всего сердца. Она протянула маленький бархатный мешочек, и Дженна оживилась. Она ждала от первого завтрака уйму подарков от гостей, но из-за всего произошедшего обрадовалась даже единственному. Девушка развязала шнурок, и на ладонь упало кольцо. Жёлтое золото, крупный овальный сапфир, криво огранённый и потускневший. Старое, тяжёлое, лишённое всякого изящества. В Утёсе такое даже бы постыдились дарить… — Благодарю, леди Кассия, — сказала Дженна, натягивая на лицо самую тёплую улыбку, на какую была способна. — Это… очень милый подарок. Я буду дорожить им. Она поймала взгляд матери. Леди Серисса смотрела на кольцо, и её тонкие губы чуть дёрнулись — не то в усмешке, не то в подтверждении собственных мыслей о вкусе Баратеонов. Дженна надела кольцо на средний палец. Оно болталось. Лионель, заметив это, вдруг хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл! — Он вскочил, едва не опрокинув кубок, Дженна заморгала. — У меня для тебя тоже кое-что есть. Но не здесь. Идём! Дженна неловко взглянула на мать, взглядом спрашивая разрешения. Но та даже не смотрела на нее, перемешия сахар в чае. — Куда…? — сглотнула девушка, но он не дал ей права выбора, уже оказавшись рядом и взявшись за ее стул, помогая встать. — Увидишь, — Дженна еще раз посмотрела на родителей, мама все еще смотрела в чашку, а отец одобрительно кивнул головой. Обойдясь хоть каким-то одобрением, она встала. Дженна не успела и слова сказать, как Лионель уже тащил её к двери, а за спиной Гоуэн что-то крикнул вслед. Какую-то глупую шутку про оленя и все, даже ее отец и братья, но кроме леди Сериссы, рассмеялись. Дженна, спотыкаясь о собственные юбки, думала только о том, что её снова куда-то ведут, не спрашивая ее мнения на этот счет. Дженна едва успевала за ним, путаясь в юбках. — Стой же… — пробормотала она, подскользнувшись в коридоре, но он придержал ее, улыбаясь: — Прости, не как не могу привыкнуть, что у тебя столько ненужных юбок! Но идем скорее! Тебе понравится сюрприз! — Это не юбки виноваты… а у кого-то ноги слишком длинные… — пробурчала Дженна. — Неужели это не могло подождать до конца завтрака? — Брось! Ты уже наелась, когда я вспомнил о подарке! — отмахнулся Лионель. Она любила подарки, а сюрпризы еще больше, но для одного утра их было слишком много. А еще ей не нравилось, что без Лионеля она бы потерялась в этом гигантском замке, и, волей не волей, ей приходилось спешить идя за ним. Они спускались по лестницам — сначала винтовой, потом по более широкой и общей, где из узких окон-бойниц тянуло сыростью и солью. Лионель шагал быстро, почти летел, и ей приходилось ускорять шаг, чтобы не отстать. Его рука всё ещё держала её локоть — не грубо, но настойчиво, как ведут упирающуюся статую, упрямую лошадь. — Далеко ещё? — спросила она, когда они миновали четвёртый пролёт. А грудь в декольте падала и поднималась часто-часто. — Почти пришли. Она попыталась угадать. Может он ведёт её в какую-нибудь уютную комнату с камином и видом на море, где вручит ей фамильное ожерелье Баратеонов из желтых, ярких, словно солнце, топазов? Баратеоны древний род, у них наверняка есть что-то стоящее. Или в комнату портных, где подарит ей ткани или тонкое марийское кружево? Или… её мысли метнулись к заморским украшениям. Серьги? Браслет? Да… лучше украшение или самоцветы, чем ткань. Они вышли во двор. Ветер ударил в лицо — влажный, солёный, с запахом водорослей и мокрой шерсти. Чайки орали над головой, где-то ржали лошади. Лионель, не сбавляя шага, направился к низкому каменному строению с широкими воротами. Конюшня. Дженна замедлила шаг. Он почувствовал это, обернулся. — Ты чего? — Конюшня? — переспросила она, и в голосе её прозвучало столько разочарования, что даже он, при всей своей толстокожести, должен был заметить. Он заметил. Нахмурился, потом усмехнулся — широко, открыто, будто она сказала что-то забавное. — А ты думала, я тебя в сокровищницу веду? Брось, эти побрякушки ничего не стоят! — Он подмигнул. — Мой подарок поживее. Он потянул её за руку, и она, сжав зубы, пошла следом. Внутри пахло сеном, навозом и лошадьми. Свет падал сквозь щели в крыше косыми полосами, в которых плясали пылинки. Вдоль стен стояли стойла, и из них выглядывали лошадиные морды — гнедые, вороные, пегие. Где-то в глубине кто-то насвистывал мотив «Медведя и прекрасной девы». Лионель остановился у одного из стойл, опёрся локтями на деревянную перекладину и кивнул внутрь. — Вот. Дженна подошла, заглянула. В стойле стояла кобыла — молодая, золотисто-гнедая, с белым пятнышком на лбу и длинной, тщательно расчёсанной белой, словно молоко, гривой. Она была красива. Даже Дженна, мало понимавшая в лошадях, видела: породистая, с тонкими ногами, изящной шеей и умными, большими глазами, которые смотрели на неё с любопытством. — У нее нет имени, придумаешь его сама, — довольно сказал Лионель. — Из самого Хайгардена. Хорошая кровь, спокойный нрав. Я подумал… тебе нужна своя лошадь… — он немного задумался и добавил: — Я даже шутку придумал… Дженна, прикусив губу и рассматривая кобылу, спросила: — Какую? — Ну… — Лионель ухмыльнулся, сверкнув зубами, — хотел сказать, что теперь у тебя будет два жеребца. Один возит тебя днём, другой — ночью. И оба требуют ласки. Дженна фыркнула от такой наглой самонадеянности, продолжая рассматривать нежданный подарок. Лошадь. Он подарил ей лошадь. Не кольцо с сапфиром, пусть даже криво огранённым. Не тонкой работы гребень из слоновой кости. Даже не книгу — она не особенно любила читать, но это хотя бы было бы… не важно. Он подарил ей лошадь. Красивую, да. Дорогую, наверняка. Но лошадь. Он совсем ее не знает… да и она его тоже… сколько они были знакомы до той роковой ночи в палатке, когда он назвал ее своей? Меньше недели… а теперь… а теперь он ее законный муж. Да, он не виноват, что не знает, что она побаивается лошадей, но все же его незнание почему-то огорчало ее… — Не нравится? — спросил он, и в голосе его прорезалось что-то новое — не обида, скорее недоумение. Он правда не понимал. Стоял, опираясь на перекладину, и смотрел на неё, ожидая, что она обрадуется. Как Герольд в детстве, когда нарвал для матери букет одуванчиков, перепачкал ладони и только потом узнал, что одуванчики — сорняки. — Красивая, — сказала она спокойно и даже изобразила на губах улыбку. — Очень. — Но? — Никаких «но». Красивое животное. Благодарю. Он прищурился. В его янтарных глазах мелькнула тень сомнения. — Ты не умеешь ездить верхом? — Умею! Я же леди, — хмыкнула Дженна. — Тогда что? — Что? — Что не так? — Все так. Он наклонил голову, и Дженна выдохнула. «Он не отстанет…» поняла она. — Я не люблю верховую езду. — Да брось! Не уж то тесная карета с мамашами нравится тебе больше? — Нет, конечно нет! — покачала головой Дженна. — Особенно когда ездишь вместе с Леди Тарбек и ее духами, но все же… на лошади я чувствую себя неуверенно. — В детстве упала? — предположил Лионель. — Нет. Но… — Дженна кашлянула, припоминая. — Как-то Тибольт ударил моего пони. Тот взбесился, бегал по двору кругами, лягался, прыгал, пытался сбросить меня. Воспоминание было не из приятных. Она до сих пор помнила смех конюха и брата. Всем почему-то было забавно, хотя она потом год не могла подойти к лошади ближе, чем на десять шагов. Лионель засмеялся. Коротко, открыто, запрокинув голову. «И он такой же», — подумала Дженна, глядя на него с плохо скрываемым раздражением. Он заметил её взгляд и осёкся. — Прости, — сказал он, всё ещё улыбаясь, но уже виновато. — Я не над тобой. Просто представил твоего брата. Он и сейчас такой же: сначала делает, потом думает. Дженна отвернулась обратно к лошади, рассматривая ее красивые большие глаза. — Ладно. — Он выпрямился, отряхнул ладони. — Значит, будем учиться. Медленно. Без Тибольта и без скачек по кругу. Я сам покажу. Она смирная, я проверял. На вот, взял с завтрака, — вынул из кормана бридж небольшое яблоко Лионель, предлагая Дженне. — Я слышала, что лошади иногда отгрызают пальцы, — заметила девушка, но все же приняла яблоко. — Перестань. Львы не бояться лошадок, — улыбнулся Баратеон, взяв ее за ладонь и вместе с ней поднося яблоко к оживившейся сразу кобылке. Дженна сперва чуть отпрянула и оказалась прижатой спиной к нему. Лионель же, заметив ее пугливость, лишь глухо посмеялся. — Успокойся, ничего она тебе не откусит, — поизнес Лионель позади. Он был тёплым. Даже через слои ткани, разделяюшие их, она чувствовала тепло его тела. Как уютное теплое одеяло, в которое хочешь укутаться, когда за окнами воет ветер. И пахло от него не навозом, не лошадью — кожей дублета и чем-то его своим… мужским и притягательным… «Пекло», — подумала Дженна, чувствуя, как его ладонь накрывает её руку, как его дыхание и бородка щекочет шею под ее ушком. Она злилась на него всё утро. Сердилась и сейчас. Но когда он стоял так близко… тёплый, большой, живой, — злость уходила, оставляя что-то другое. Что-то, чему она не хотела давать названия, но и бежать от этого не хотелось… Лошадь потянулась к яблоку мягкими волосатыми губами. Дженна вздрогнула, когда влажный нос коснулся её пальцев, и тут же его рука сжалась крепче, не давая ей дернуться. — Тихо, — шепнул он ей в макушку. — Не дёргайся. Она чувствует страх. — Я не боюсь, — солгала Дженна. — Конечно нет, — фыркнул, не веря ей, мужчина. Лошадь аккуратно взяла яблоко с её ладони, хрустнула, зажевала. Дженна отдёрнула руку, но он не отпустил. Переплёл свои пальцы с её, и уткнул голову ей в волосы. — Видишь? Все пальцы на месте, — сказал он, не отпуская руки, и чмокнул ее в шею. — Чудо, — тихо ответила Дженна, но не отодвинулась. Лионель хмыкнул. Она чувствовала, как его грудь поднимается и опускается за её спиной, как его сердце бьётся — медленно, ровно, спокойно. Не то, что её собственное, колотившееся где-то в горле. «Дура, — сказала она себе. — Он дарит тебе лошадь, таскает по конюшням, смеётся над твоими страхами, а ты стоишь и млеешь, как девчонка. Как будто тебе пятнадцать, и это твой первый мальчишка, обративший на тебя внимание." Но он был её мужем, не мальчишкой. И он стоял здесь, в грязной конюшне, и держал её за руку, и дышал ей в макушку, и почему-то от этого хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли развернуться и влепить ему пощёчину. Или поцеловать…. Она моргнула. И почему тут стало так жарко? — Через месяц будешь скакать на ней как миленькая! — посулил Лионель, видимо списывая ее волнение на страх перед лошадью, а не на возбуждение от его близости. — Это мы еще посмотрим… — рассеянно произнесла Дженна, пытаясь думать о красивой лошади, жующей яблоко, а не о Лионеле, таком теплом и большом позади. «Леди не позволительно так думать… даже о своём муже», подумалось ей. — Замёрзла? — спросил он вдруг. — Что? — девушка захлопала ресницами. — Ты чуть дрожишь. Она и правда дрожала. Только не от холода. От волнения. — Немного, — солгала она. — Скажи, тут и летом прохладно? — Ха, — он усмехнулся, крепче прижимая ее к себе, обнимая. — Ветренно всегда, а вот прохладно вряд ли. Летом здесь бывает так жарко, что не хочется шевелиться, а ветер обжигает… — промурлыкал он ей в ушко. Она сглотнула. Потом с силой зажмурилась, прогоняя несносные мысли, что говорили обернуться к нему и поцеловать. Дженна открыла глаза и сказала: — Я думаю, нам пора. Не гоже тем, в честь кого устроят турнир, на него же и опаздывать. Лионель фыркнул. — Я тебя умоляю! Это не турнир, а посмешище… одни межевые рыцари да юнцы… — произнёс он, но отпустил ее, от чего она тут же на шаг отступила и повернулась к нему лицом. — Все стоящие рыцари либо страдают от похмелья, либо стоят перед тобой, — скалил зубы в улыбке Лионель. — Там будут выступать мои братья, — напомнила Дженна, глядя на нахальную морду. Жар понемногу отступал от нее. — И мои племянник, но дел это не меняет, — хмыкнул Лионель. Дженна покачала головой, поправляя ткань юбки от сена, и покосилась в сторону выхода. — Ладно, — вздохнул он, проследив за ее взглядом. — Идём смотреть на юнцов и межевых рыцарей. Может, хоть кто-то из них свалится с коня. Будет весело. — Ты неисправим. — Знаю. — Он ухмыльнулся и протянул ей руку. — Ну что, леди Баратеон, позволите проводить вас на ристалище? Обещаю быть паинькой, — наигранно лилейным голосом произнёс Лионель, от чего она усмехнулась, взяв его под руку. — Это разве возможно, муж мой? — они зашагали в сторону ворот конюшни. — Редко. Но в честь моей дорогой супруги я постараюсь, — осклабился в ухмылке Баратеон. Она фыркнула. «Привыкай, — сказала она себе. — Теперь это твоя жизнь. Конюшни, яблоки, его руки и его дурацкие шутки». Двор Штормового Предела был невелик для турнира — зажатый между Каменным Кулаком и внешней стеной, он вмещал лишь малое ристалище, огорченное деревянными трибунами. Для знати поставили крытый помост с креслами и подушками, для простого люда — скамьи, а кто не поместился, теснились у ограды, вытягивая шеи. Ветра здесь было меньше — стены замка задерживали его ярость, но флаги всё равно трепало, и чайки, вечные спутницы Штормового Предела, орали над головой, будто тоже делали ставки. Их усадили в центре помоста, на лучшие места. Справа от Лионеля сидели его родители — лорд Ройс, опирающийся на трость, и леди Кассия. Слева от Дженны — её собственные: лорд Дамон с леди Сериссой. Когда они опустились на резные стулья, толпа встретила молодожёнов приветственным гулом. Всем хотелось поглядеть на избранницу Смеющегося Вихря. Простой люд, собравшийся во дворе, напирал на ограду, разглядывая её без стеснения. Дженна чувствовала эти взгляды кожей и держала спину прямо, а лицо — спокойным, как учили мать и септа. Она любила быть в центре внимания и сегодня это было как нельзя кстати. Жаль только прическа не такая идеальная, как могла бы быть, да и платье она не сама себе выбрала… Лионель рядом с ней ёрзал. Она видела, как он провожает глазами каждого рыцаря, выезжающего на поле, как пальцы его сжимаются на колене, будто он сам держит поводья. «Не сидится», — поняла она, то и дело поглядывая на мужа. С Эшфорда он не участвовал ни в одном турнире. Полтора года. Для него это, должно быть, мука невыносимая. — Так хочется поучаствовать? — спросила она. Он хмыкнул. — Ты даже не представляешь. Она поджала губы. За завтраком отец напомнил, что жениху не подобает биться на турнире, устроенном в его же честь, и Дженна была ему благодарна. Но после свадьбы, когда откроют границы, закрытые Весенним поветрием, ей едва ли удастся удержать Лионеля подле себя. Она вышла замуж за Смеющегося Вихря и прекрасно понимала, что это значит. Но сколько раз в год он будет рисковать жизнью ради минутной забавы на ристалище? Она повернулась к нему, рассматривая его профиль — прямой нос, шрам на скуле, вечно растрёпанные кудри. — В скольких турнирах в год ты участвуешь? — спросила она, пока заступники — Герольд и трое племянников Лионеля — объезжали поле, салютуя толпе под улюлюканье и хлопки. — Когда как. Зависит от места, учредителей, участников. Мор, признаться, унёс немало славных соперников, но, надеюсь, не всех. — Он смотрел на племянников и улыбался. — А так… три-четыре, если повезёт. — Пожал плечами, будто речь шла о смене блюд за ужином. — В хороший год — пять. Но это редкость. Дженна сглотнула. Три-четыре. Три-четыре раза в год он будет садиться на коня, опускать забрало и мчаться навстречу копью, которое по неловкости или неопытности противника может сделать её вдовой. Три-четыре раза в год она будет сидеть на трибуне и молиться, а он — смеяться, веселиться и, скорее всего, ещё и подшучивать над её тревогой за его же шкуру. Она ничего не сказала. Только чуть кашлянула, поднося к губам кубок с разбавленным вином, и перевела взгляд на поле, где глашатай уже выкрикивал имена заступников, выстроившихся перед помостом. Два старших сына Гоуэна и Сары — крепкие, черноволосые, с отцовской ухмылкой. Борамонд, наследник, — бледный и сосредоточенный, слишком печальный для Баратеона. И Герольд. Её младший брат, который, видимо, желал отыграться за Эшфордское позорище. За полтора года он возмужал, стал выше и плечистее. Тибольта среди заступников не было. Она нахмурилась. Он должен был быть здесь. Она огляделась. За спиной, у длинного стола с яствами, Дженна заметила Сириллу Лидден — вернее, уже два с половиной года как леди Сириллу Марбранд, её бывшую компаньонку. Рыжая с головы до пят, с курносым носом и веснушками по всему телу, она отщипывала виноград себе на тарелочку и жестом велела служанке подлить сидра в бокал. Заметив взгляд Дженны, старая подруга улыбнулась и, отправив виноградину в рот, подошла ближе. — Леди Баратеон что-то хотела? — спросила Сирилла и, прежде чем Дженна успела ответить, тихо добавила: — Поздравляю со свадьбой. Ты обязана рассказать, каков твой штормовой лорд в постели. Дженна шикнула, оглянувшись на Лионеля, но тот даже не заметил, он не сводил глаз с рыцарей-претендентов, гарцевавших по полю. — Ты знаешь, где мой брат? — спросила Дженна, пропуская слова подруги мимо ушей. — Который? — хитро сверкнула глазами Сирилла. — Герольд на ристалище. — Тибольт. Он тоже должен был быть моим заступником. — Его милость решил, что на поле сегодня нет достойных противников, и предпочёл занять досуг более интересным делом, — промурлыкала девушка. — Каким же? — «Какими же», — поправила Сирилла. — Он проводит время в богороще с близняшками из дома Бейнфорт. — Он помолвлен! — громким шёпотом возмутилась Дженна, не веря ушам. — Тише ты. — Сирилла наклонилась ближе. — Ничего такого они не делают, обойдутся парой поцелуями и делов-то. В Штормовом Пределе сейчас столько народу, что и в богороще людей полным-полно. К тому же она у них вроде сада. — Боги праведные, — пробормотала Дженна, возвращаясь взглядом к ристалищу, где как раз начиналась жеребьёвка. — Успокойся. Не маленький он. — Сирилла сунула ей в руки венок из жёлтых плетистых роз. — Возьми вот лучше. Дженна моргнула, разглядывая венок. Жёлтое и чёрное. Не алое с золотом. К этому надо привыкнуть… Когда настал черёд, она поднялась, поймала взгляд Герольда и, когда он подъехал к помосту, опустила венок на его копьё. — На удачу, брат. Он улыбнулся, и Дженна подмигнула в ответ. Претендентов было немного. Заезжие межевые рыцари, пара штормовых лордов, ещё не отошедших от вчерашнего пира, да несколько юнцов, желавших прославиться. Турнир и правда вышел небольшим, почти домашним, и зрители, казалось, воспринимали его как продолжение свадебного застолья, не малое количество из них продолжали жевать завтрак, пить и сплетничать. Герольд выдержал первую стычку. Копьё его разлетелось в щепки, но он удержался в седле, и Дженна выдохнула, сама не заметив, как задержала дыхание. Трибуны загудели одобрительно, кто-то даже поставил на Герольда в следующем поединке. Вторым противником по жеребьёвке ему выпал сир Утор Андерлиф — межевой рыцарь, чей герб, медленно ползущий моллюск на зелёном поле, вызывал усмешки и сомнения у ставочников. Он был немолод, невысок и не выглядел опасным. «Герольд справится», — подумала Дженна. Она ошибалась. Кони сорвались, копья ударили, и её брат, словно мешок, вылетел из седла и рухнул на песок. Трибуны ахнули. Кто-то засмеялся. Дженна вцепилась в подлокотник, глядя, как Герольд поднимается — живой, целый, только прихрамывает и отряхивает пыль с доспехов. — Не его это, — негромко заметил Лионель. — Не турнирный он боец. Она хотела возразить из сестринской гордости, из упрямства, но не стала. Он был прав. Герольд и правда не был создан для ристалища. Ему бы книги, карты, может, дипломатия. Но не копья. — Ему нужно найти что-то другое, — добавил Лионель, будто прочитав её мысли. Она кивнула, не оборачиваясь. «Вечно он будет в помощниках у Тибольта…», - подумалось Дженне, - «А тот будет следующем хранителем Запада, судя по всему вдобавок неплохим таким турнирным рыцарем, а Герольд лишь его тенью…». Турнир закончился победой одного из штормовых рыцарей — сира Эндрю Эстрена, чей лорд, старик Пенроз, ликовал на трибуне так, будто выиграл войну. Дженна хлопала вместе со всеми, но мысли её были далеко. А потом к ним подошли приятели Лионеля — Сид Сванн, Доннел Фелл, его кузен Родж и его брат Гоуэн. Раскрасневшиеся, весёлые, они хлопали его по плечу и говорили о предстоящей, первой с Весеннего поветрия, охоте. О ночи в лесу, о кострах, о дичи, что лесники сулили им. Лионеля это все не на шутку завораживало… судя по тому, с каким увлечением он это с друзьями обсуждал, он, кажется, забыл и о Дженне, сидящей рядом… — Жаль ты не с нами! — огорченно покачал головой Доннел Фелл. — Почему же, — хмыкнул Баратеон. Дженна чуть нахмурилась и возрилась на не смотрящего на нее мужа. Должно быть, он шутит… Его приятели переглянулись. Гоуэн усмехнулся. Почти каждый мельком посмотрел на недоумевающую Дженну. — Поеду, конечно. Давно не выбирались, — проследив за взглядами приятелей и посмотрев на жену, просто сказал Баратеон. Губы Дженны превратились в ниточки. «Он собирается оставить ее в первый день после свадьбы?» - думала она. Дженна смотрела на него и не верила своим ушам. Только что там, в конюшне, он стоял за её спиной, такой теплый… такой… И она, дура, почти растаяла, перестала на него злиться. Череда нелепостей и унижений, казалось, закончилась, а теперь… Он хочет уехать от нее на охоту. В первый же день после свадьбы. Оставит её одну среди чужих людей, в чужом замке. Славное начало для счастливого брака, нечего сказать. Губы её сжались в тонкую линию. Она отвернулась, чтобы не видеть его лица — этого дурацкого, довольного, ничего не понимающего лица. — Ты хочешь поехать на охоту? — спросила она, и голос прозвучал спокойно и прохладно, как она того и хотела. — А что такого? — Он пожал плечами, будто она спросила, не хочет ли он ещё эля. — Охота — не война. К утру вернусь. Ты даже не заметишь. «Замечу», — хотелось сказать ей, но вслух ничего такого она не сказала. Слова застряли в горле, острые словно рыбьи кости. Что она могла сказать? «Не покидай меня, ты мне нужен»? «Мне страшно оставаться одной в этом замке, где даже слуги не знают, как подать воду и куда поставить сундуки»? «Еще не прошло и дня, а ты сбегаешь от меня»? Всё это звучало жалко. Но леди не жалуются. Леди терпят. И, видимо, это ее первый урок. Приятели Лионеля переглянулись. Сид Сванн кашлянул в кулак. Гоуэн смотрел на неё с каким-то странным выражением — не то с сочувствием, не то с любопытством, ожидая, что она скажет. Доннел Фелл, самый пьяный и бестактный, хлопнул Лионеля по плечу и громко, на весь помост, сказал: — Думаю тебе, муженек, стоит остаться с женой! Это не последняя охота, Сванн вроде соколиную хочет устроить, верно? — он посмотрел на приятеля. — Верно, — кивнул Санн, но Дженна на них уже не смотрела. — Да что такого-то, это же просто охота! — Лионель нахмурился, явно ничего не понимая, и повернулся к Дженне, заглянул ей в лицо. — Ты что, против что-ли?! — спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее недоумение. Дженна повернула к нему голову. Если этот взгляд не поможет, ее муж - непроходимый кретин. — Разумеется нет, — произнесла она тихо и спокойно, и голос её прозвучал ровно, как гладь замерзшего пруда. Ни трещинки, ни ряби. Он кивнул, явно приняв её ответ за согласие и явно ничего не поняв, снова повернулся к друзьям, обсуждая, каких гончих брать с собой и кто поедет с ними. Дженна сидела и смотрела на поле, где слуги уже разбирали ограду. Внутри у неё всё кипело, но лицо оставалось спокойным — маска, которую мать ей помогла создать, сидела на ней как нельзя лучше. «Вот так, — думала она. — Вот так теперь будет всегда. Он будет уезжать на охоту, на турниры, на войну, а я буду сидеть и ждать. И молиться, чтобы он вернулся целым. И злиться, что он даже не понимает, почему я злюсь». Лионель поднялся, потянулся, хрустнув плечами. — Ладно, я пошёл, — Он наклонился к ней, чмокнул в висок — быстро, небрежно, как целуют ребёнка перед сном. — Не скучай. И ушёл, не оглянувшись. Приятели потянулись за ним, и только Гоуэн на миг задержался. Посмотрел на Дженну, покачал головой и тихо, так, чтобы слышала только она, сказал: — Он не со зла. Просто дурак. Дженна ответила лишь очередным взглядом. Этот Баратеон, давно искушенный супружеской жизнью, понял ее сразу же и решил поспешно ретироваться. Гоуэн пугливо кивнул и зашагал вслед за братом и его приятелями. Дженна осталась одна на опустевшем помосте. Ветер трепал её волосы, чайки кричали над головой. Она смотрела на всё это и чувствовала, как внутри медленно, неотвратимо остывает то тепло, что зародилось между ними в конюшне. Остывает и превращается в лёд.

***

Они пересекли границу Королевского леса, когда солнце ещё стояло высоко, пробиваясь сквозь кроны редким золотом. Второй день подряд в Штормовом Пределе светило солнце — Семеро, видимо, и впрямь благословили этот союз. Лионель вдохнул полной грудью: пахло сырой землёй, хвоей и чем-то сладковатым — не то диким мёдом, не то гниющими прошлогодними листьями. Настоящий запах. Запах свободы. Гончие, спущенные с поводков, уже рыскали впереди, взлаивая и принюхиваясь. Гостей, решивших составить им компанию, была тьма. Лорды, что утром были слишком пьяны от свадебного пира, окрепли и жаждали продолжения праздника. Кони всхрапывали, собаки рвались с поводков, где-то уже трубили рога, возглашая о новом следе, что взяли псы. Лионель чувствовал, как кровь бежит быстрее, как мышцы наливаются знакомой охотничьей тяжестью. Хорошо. Давно ему не было так хорошо. — Ну наконец-то! — выдохнул он, хлопнув коня по шее. — Я уж думал, никогда из этого ёбаного замка не выберусь. Сначала Поветрие, потом траур… — При отце такого не ляпни, — хмыкнул кузен Родж, поправляя поводья. — Я не тупица, — отмахнулся Лионель, вместе с кузеном направляя лошадей шагом вперёд, пока гончие шли по следу. — Ещё какой, — пробасил Родж. — Сразу видно, что ты ещё не был женат. — Это ещё почему? — нахмурился Лионель. И тут их догнали лорд Дамон и лорд Ройс — два старых лорда, ехавшие бок о бок, как старые приятели, которыми они, впрочем, и не были до этого союза. — Тебя дома ждёт порка, друг мой, — улыбнулся Родж, наклоняя голову в почтительном жесте перед двумя лордами, и, ударив коня по бокам, послал его рысью вперёд, оставляя Лионеля наедине с хранителями Штормовых земель и Запада. — С чего это он взял, что ваша дочь должна устроить мне нагоняй? — фыркнул Лионель, провожая кузена взглядом. — Он прав, — хмыкнул Дамон. — Это все с того, что ты, «сынок», не остался с ней, вот и все. — Брехня! Она ведь была не против! — произнёс Лионель. Лорд Дамон и лорд Ройс переглянулись. — Лионель, — начал лорд Ройс, и в его голосе прозвучала забава, — я не знаю, что именно сказала тебе твоя милая супруга. Но я пятьдесят лет женат на твоей матери и кое-что понимаю. Первый день после свадьбы муж проводит с женой. А не с гончими, не с друзьями и уж точно не в лесу. Лорд Дамон кивнул, и его седые усы дрогнули. — В браке иногда «да», это «нет», — произнёс он. — Моя дочь, еще и дочь моей дрожавшей супруги, а она, знаю точно, не говорила бы со мной месяц, если бы я ее бросил на второй день после свадьбы. — Никого я не бросал, — парировал Лионель. — там полно гостей, тетушек и женушек… — Да, но нужен же ей был один ты, — улыбнулся лорд Ройс. Лионель открыл рот, чтобы возразить, но осёкся, вспоминая ее поджатые губы. — Пекло, — выдохнул он. — Вот именно, — кивнул лорд Ройс. — Ты только сейчас начинаешь понимать, да? Лионель нахмурился. Да хуйня это все. Они не знают Дженну, а он знает. Точно знает. Даже ее отец ни черта не понимает. И она была не против, что он поедет на охоту! — Да нет же! Вы не понимаете, всё хорошо, — сказал Лионель. — Спасибо за советы, они правда важны, но всё не так, как вы думаете. — он усмехнулся и ударил коня по бокам. — А теперь мне пора. Кажется, шавки взяли след и, клянусь Семерыми, без головы вепря я в замок не вернусь! Лорд Дамон и лорд Ройс переглянулись и усмехнулись, наблюдая как Лионель уезжает вперед. — Как скажешь, сынок, только прими последний совет - не оставайся на ночь в лесу, — крикнул сыну в след лорд Ройс. — Хорошо! — не оборачиваясь, отозвался Лионель. Лорд Дамон и лорд Ройс опять весело переглянулись. — Мальчишка, — хмыкнул Седой Лев, качая головой. — Думает, что знает женщин, потому что переспал с сотней шлюх. Ничего, жизнь научит. Всех нас научила. — Научит, — согласился лорд Ройс.

***

Богороща Штормового Предела не была садом в том смысле, какой вкладывали в это слово во всех прочих замках. Ни роз, ни аккуратно подстриженных кустов, ни мраморных скамей у фонтанов — да и самих фонтанов здесь не водилось. Вместо этого клочок древнего леса, прижатый к восточной стене замка, куда ветер добирался лишь ослабленным, усталым дыханием. Земля здесь была устлана мхом и палой листвой, а деревья старые, корявые, с искривлёнными стволами росли, наклонённые в одну сторону, от вечного ветра. В центре возвышалось чардрево — белокорое, с кроваво-красными листьями, чьи ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы. Лицо, вырезанное на стволе, смотрело пустыми глазницами. Говорили, что в Штормовом Пределе чардрево помнило ещё Первых Людей. Дженне же все такие деревья не нравились, слишком пугающие и странные… В богороще стояла невысокая беседка, сложенная из белого камня, — старая, заросшая плющом, с круглым каменным столом в центре, выщербленным временем и непогодой. Сегодня за ним сидели самые близкие леди Кассии и родня Дженны с Запада. Для остальных жён уехавших на охоту лордов столы поставили меж деревьев — простые, деревянные, без скатертей, уставленные кувшинами с разбавленным вином, фруктами, сырами и холодным мясом. Во главе главного же стола в беседке восседала Леди Кассия, сияющая и довольная. Рядом с ней — леди Серисса, уставшая от сегодняшнего беспорядка. Чуть поодаль — леди Сара, раскрасневшаяся от вина и смеха, и леди Анна. Здесь же были леди Фарман, тётка Дженны, и леди Тарбек, от которой за версту разило приторными духами, и ещё несколько штормовых леди, чьи имена Дженна запомнила, но не могла сопоставить с лицами. Говорили о пустяках: о погоде, о вчерашнем пире, о том, кто во что был одет и кто с кем танцевал. Потом, как это часто бывает в кругу замужних дам, речь зашла о браке, а от него к королеве. Эйлинор, жена короля Эйриса, по слухам, до сих пор оставалась девственницей, хотя давно была жената на Эйрисе Таргариенне. — Фрейлина королевы, троюродная сестра моей компаньонки, — заговорщицким тоном сообщила леди Тарбек, понизив голос, — написала, что слышала собственными ушами, как Кровавый Ворон уговаривал короля найти новую жену. Развестись с Эйлинор и взять другую, способную к деторождению. — Не мудрено, — хмыкнула леди Сара. — Наследников она ему так и не дала. Сколько лет уже она жена Эйриса? Пятнадцать? Двадцать? — Говорят, она до сих пор девственница, — вторила ей какая-то незнакомая штормовая леди с бородавкой на лбу. — А она что, уродка? Или король предпочитает мальчиков? — бесцеремонно ляпнула леди Сара, и несколько женщин захихикали, прикрывая рты ладонями. Леди Кассия покачала головой. — Нет, я её видела. Давно, правда, ещё до свадьбы. Она достаточно милая и очень похожа на свою покойную мать. Но король… говорят, он больше любит книги, чем живых людей. — Книги не рожают наследников, — отрезала леди Сара. Она уже изрядно покраснела от выпитого вина и не следила за языком, походя на трактирную девку, забывшую о приличиях. — Говорят, она часто молится, чтобы Матерь одарила её своей милостью, — тихо произнесла леди Анна, и все разом притихли. За столом стало неловко. Все знали: леди Анна смогла выносить и родить лишь одного ребёнка. Троих потеряла до, двоих — после. Леди Кассия мягко накрыла её ладонь своей. — Дети — это дар богов, — сказала она. — Все мы за этим столом, знаем, как Семеро бывают жестоки. Но и милосердны тоже. Я, подарив Ройсу Оррина, смогла вновь выносить дитя лишь через восемь лет. А через год — ещё одного. Боги любят шутить. — Она перевела взгляд на Дженну и улыбнулась. — Но почти все за этим столом знают, — добавила она с улыбкой. — Согласна, — произнесла леди Серисса, не глядя ни на кого конкретно и помешивая ложечкой в чашке. — Но долг каждой жены — принести мужу наследника. Особенно если твой муж — король. Или хотя бы попытаться. Леди Сара фыркнула в кубок. — «Попытаться». С этим-то как раз трудностей не бывает. Мужчины только и делают, что пытаются. А вот выносить, родить да выходить — это уже наше бремя. — И молиться, — тихо добавила леди Анна. — Много молиться. За столом повисла короткая, неловкая тишина. Леди Кассия, будто не заметив её, подлила себе вина и перевела разговор в другое русло. Дженна слушала всё это вполуха, вертя в пальцах край салфетки. Мысли её были далеко — в лесу, где сейчас её муж, наверное, скакал за какой-нибудь вонючей дичью и даже не вспоминал о ней. Она всё ещё злилась. Злость не ушла, а лишь улеглась на дно, как осадок в кубке. Но она заставляла себя слушать, кивать и порой вежливо отвечать. Это её новая жизнь. Эти женщины — её круг. Придётся научиться с ними ладить. Даже с леди Сарой. И тем более за столом ее мать! — Леди Дженна, — раздался голос свекрови, вырывая её из раздумий. — Позвольте представить вам леди Розлин, жену Ральфа, старшего сына Гоуэна и нашей милой Сары. Дженна подняла глаза. Перед ней стояла девушка — совсем юная, едва ли старше шестнадцати. Тёмные волосы, убранные в простую причёску, большие карие глаза, пугливые и любопытные как у лани. Она была хороша той особой, неброской красотой, которая расцветает с годами, а пока лишь угадывается в мягких чертах и не решительной улыбке. — Можно просто Рози, — произнесла она, усаживаясь на свободное место подле Дженны. — Рада знакомству, — ответила Дженна, рассматривая девушку. Она кажется была самой младший среди всех собравшихся за столом и ближе всего к возрасту самой Дженны. — Простите, что не была на завтраке, — сказала Рози, принимая из рук чашницы кубок с разбавленным вином. — Приехали мои кузины, и леди Сара разрешила мне провести утро с ними. Я так редко их вижу… — Не зачем извиняться, — кивнула Дженна, подумав, что лучше беседовать с юной Рози, чем с женщинами, болтающими о браке и родильном ложе. Рози благодарно улыбнулась и отпила из кубка. Дженна заметила, что девушка держит его обеими руками, как делают дети, когда боятся расплескать. Вблизи она казалась ещё более юной - гладкая кожа, ни морщинки, ни тени усталости. «Сколько ей? — подумала Дженна. — Шестнадцать? Пятнадцать? А уже замужем. Уже знает то, о чём я только начинаю догадываться». — Вы, наверное, устали от всех этих разговоров, — тихо сказала Рози, покосившись на старших леди. — Я сама их боюсь. Леди Сара говорит, что я должна слушать и учиться, но когда они начинают про… ну, вы понимаете… про долг, супружеское ложе и детей, мне хочется отправиться за Стену. Дженна чуть улыбнулась. — Мне тоже. Но, кажется, это неизбежно. Как ветер в Штормовом Пределе. — О да, ветер. — девочка поёжилась. — Я первые месяцы думала, что меня сдует с башни. Ральф смеялся, говорил, что штормовых леди не сдувает. А я всё равно боялась. — И как теперь? — Привыкла. Почти. — Она помолчала, покрутила кубок в пальцах. — Здесь всё по-другому, чем дома. — А откуда вы? — Дженна моргнула. Ее натаскивали перед браком выучить дома, к которым относились женщины Баратеонов, но дом Рози она не помнила. — О, вы его не знаете, — отмахнулась девушка. — Лорд Ройс наградил моего отца башней у Дарнийских Марок, после восстания Блекфайера, до этого он был межевым рыцарем, думаю, имя Джона Норка Тугое Брюхо, вам не знакомо, — улыбнулась девушка. Дженна ответила вежливой улыбкой. Конечно она не знала никакого сира Норка, надо будет потом как-нибудь узнать, как дочь межевого рыцаря стала женой Ральфа Баратеона. — Тугое Брюхо? — спросила Дженна. — О… это постыдная история. Мой батюшка как-то так объелся солониной, и не мог (она понизила голос) сходить по большому неделю. Дженна прикрыла рот ладошкой, улыбаясь, а Рози хихикнула. После этого она сказала: — Надеюсь, мы станем подругами, — и в её голосе прозвучала такая простая, детская уверенность, что Дженна не нашлась с ответом. — Я чувствую это. У меня чутьё на людей. Ральф говорит, что я как гончая — всегда знаю, кто хороший, а кто нет. — И кто же я? — спросила Дженна, приподняв бровь. — Хорошая, — улыбнулась Розлин. Дженна хотела ответить, но не успела. К столу, запыхавшись, подошла рыжая Сирилла Мандерли — раскрасневшаяся, с блестящими глазами и неизменной улыбкой, которая означала, что у неё на уме какая-то проказа. — Леди Кассия, — обратилась она к свекрови Дженны, изобразив самый невинный вид, — не позволите ли мне украсть вашу невестку? Обещаю вернуть в целости и сохранности. Леди Кассия переглянулась с леди Сериссой. Та едва заметно кивнула — мол, пусть идёт. — Идите, — разрешила свекровь. — Но возьмите с собой Рози, ей с нами скучно, я знаю! Сирилла просияла и, подхватив Дженну под одну руку, а Розлин под другую, потащила их прочь от стола, подальше от любопытных ушей старших леди. Они углубились в богорощу, где тени от чардрева и искривлённых сосен создавали уютный полумрак. Здесь пахло землёй, мхом и чем-то древним, почти забытым. Сирилла остановилась у старой скамьи, плюхнулась на неё и потянула Дженну за собой. Розлин, хихикая, села рядом. — Ну, — начала Сирилла, сверкая глазами, — рассказывай. Какой он? Твой Смеющийся Вихрь? В постели, я имею в виду. Не томи, я сгораю от любопытства. Такой же буйный как на ристалище или кроткий как мышонок? Дженна вспыхнула. Рози рядом с ней прыснула в кулак, но тут же сделала серьёзное лицо. — Я… я не… — начала Дженна, но Сирилла перебила: — Ой, брось. Мы все здесь замужние дамы. Я своего Патрика знаю вдоль и поперёк, леди Розлин, полагаю, тоже не первый год на сире Ральфе скачет. Так что нечего стесняться. — Второй год, — тихо подтвердила Рози, и её щёки чуть порозовели. — Ральф… он хороший. Нежный. Но поначалу я тоже боялась. — Вот видишь! — Сирилла торжествующе посмотрела на Дженну. — Все боятся. Это в порядке вещей. А теперь рассказывай. Он был груб? Или, наоборот, слишком осторожен? Улыбался? Говорил что-нибудь? Дженна сглотнула, чувствуя, как горят щёки. О таком Леди не говорят. А теперь две леди требовали от неё подробностей её брачной ночи. — Он… — она запнулась. Дженна вспыхнула так, что жар опалил щёки и шею. Она отвернулась, уставившись на красные листья чардрева, будто они могли дать ей ответ — или хотя бы укрытие. «Леди не говорят о таком. Мать скорее отрезала бы себе язык, чем стала обсуждать подобное». Она сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я… я не могу, — выдохнула она наконец. — Это… это неприлично. Сирилла фыркнула. — Неприлично? Дженна, милая, мы давно выросли. Здесь нет ни септы, ни твоей матушки. Только мы трое. И поверь, то, о чём мы говорим, обсуждают все замужние женщины, — Она кивнула на Розлин, и та, улыбнувшись, кивнула в ответ. — Ну что? Ты испытала удовольствие? Дженна, не выдержав, поднялась с места. — Эй… эй, эй! Всё в порядке! — встала за ней Сирилла, но Дженна жестом остановила её, отходя от них. — Я просто… мне нужно побыть одной, — сказала она, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, почти чуждо. Сирилла хотела что-то добавить, но Розлин тронула её за рукав, и обе остались стоять у скамьи, глядя, как Дженна уходит всё дальше в глубь богорощи, туда, где тени становились гуще, а шум ветра — тише. Она шла, не разбирая дороги, путаясь в юбках и переступая через узловатые корни, выступавшие из земли. В висках стучало. «Леди не говорят о таком. Леди терпят. Леди рожают наследников и умирают в родах. Леди не жалуются. Леди не признаются, что боятся. Что не знают. Что чувствуют себя маленькими, глупыми девочками!». Мать учила её держать спину, улыбаться, когда хочется плакать, и никогда, никогда не показывать слабость. Она львица из Утеса, а не котенок с Блошиного конца… Но мать не учила её, как вести себя в постели с мужем и уж тем более как об этом говорить с другими леди. Все это казалось ей постыдным и не подобающем. О каком еще удовольствии говорила Серилла?! Вчера она чувствовала лишь как вся краснеет в цвет фамильного знамени, и как его естество давит и извергается внутри нее. Конечно, были и поцелуи… но потом он разорвал ее сорочку… ее милую сорочку… Мать была права. Мужчинам нужно тело, не больше. И удовольствия испытывают они, не леди под ними. Она почти не замечала, куда идёт. Мимо проплывали искривлённые стволы старых деревьев, белело в стороне чардрево с кровавыми листьями, где-то в вышине кричали чайки. Пара леди, прогуливавшихся по богороще, окликнули её, поздравили со свадьбой, сказали что-то про то, как ей повезло и прочие глупости. Дженна кивнула, изобразила улыбку, ответила что-то вежливое и прошла дальше. Она не слышала их. Она слышала только голос в голове, твердивший, что она не готова ко всему этому. Больше всего ей хотелось сейчас вернуться домой, в Утёс Кастерли, и спрятаться под меховое одеяльце, а потом чтобы пришел отец и спел ей песенку про маленьких львят. Богороща закончилась внезапно. Деревья расступились, и перед ней выросла стена — серая, древняя, сложенная из тех же гигантских камней, что и весь Штормовой Предел. Здесь, в этом углу, было совсем тихо. Ветер не добирался сюда, запутавшись в кронах. Земля была устлана мягким мхом, а от стены тянуло сыростью, солью и холодом. Дженна остановилась, прижалась спиной к камню и медленно сползла вниз, обхватив колени руками. Она не плакала. Леди не плачут. Она просто сидела, закрыв глаза, и дышала. Медленно. Глубоко. Пытаясь прояснить разум. — Прячешься? Голос раздался совсем близко. Дженна вздрогнула, открыла глаза и тут же поднялась, никому не подобает видеть ее вот такой. Перед ней стояла Лэйра Шторм. Бастард, дочь кузена Лионеля. Та самая, что помогала перевязывать его после суда Семерых. Та, перед кем Дженна в тот день выглядела полной дурой, не умеющей даже подогреть воду в котелке. Сегодня она была в красивом сером платье, без рукавов, и черные волосы, заплетённые в небрежную косу, падали на плечо. В руке она держала персик — надкушенный, с тёмной косточкой, выглядывавшей из мякоти. — Я не прячусь, — сказала Дженна, но ее голос говорил больше слов. — Ну да, — хмыкнула Лэйра. — Просто сидишь в самом тёмном углу богорощи, у стены, куда никто не ходит. — Тут ходят… — возразила было Дженна. — Не ходят. Здесь я в пятнадцать трахалась с младшим сыном леди Эстермонт, — перебила ее девушка. Дженна поджала губы. — Что вы тут делаете? — спросила она. — Разве бастардам разрешается быть на свадьбах? Девушка хохотнула. — А львица то с коготками! — она улыбнулась и после не долгой паузы прибавила: — Что я делаю тут? А где быть Шторму если не в Штормовом Пределе, миледи? — она сверкнула глазами, темными как грех. Дженна вспыхнула, но глаз не отвела. Пусть эта девица видит: она не боится. Не дождётся. — Вы не ответили, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ха! — Лэйра откусила ещё персика, сок потёк по подбородку, она вытерла его тыльной стороной ладони, ничуть не смущаясь. — Но раз уж тебе так интересно: меня пригласили. Твой муж отлично ладит с моим отцом и со мной, — на ее губах появилась улыбка. — Мы же все-таки семья! А семья должна быть на свадьбе. Даже такая, как я. Дженна поджала губы. Лионель ей об этом не говорил. Впрочем, он много о чём ей не говорил. Да, если так посудить, то они и сами друг друга совсем не знали… — Ты злишься на него, — заметила Лэйра. — С чего вы взяли? — У тебя на лице написано. И ещё ты сидишь в самом тёмном углу богорощи, обхватив колени, хотя минуту назад шла так, будто за тобой гнались все демоны бездны. — она помолчала, разглядывая Дженну. — Это из-за того, что он уехал на охоту? Дженна не ответила. Лэйра кивнула, будто это был ответ. — Ясно. Дурак. — Все мне это твердят. — Потому что это правда. — Лэйра отбросила косточку в кусты и вытерла пальцы о платье. — Но он не со зла. Он, в конце концов, Смеющийся Вихрь. Дженна поморщилась, а Шторм на это лишь усмехнулась. — Ну как, наш «дурак» смог сделать приятное львице вчера ночью? «Ну вот и она туда же…», если уж она Рози с Сериллой ничего не сказала, то какой-то шлюхе тем более. Дженна двинулась вперед, но девушка преградила ей путь. — Приятное? Вы явно говорите о чем-то другом… — пробурчала Дженна, останавливаясь под взглядом девушки. — Да брось, я знаю Лионеля. Он мастер, если так можно сказать! Дженна воззрилась на неё, чувствуя, как щёки снова заливает предательский румянец. — Не в этом смысле! Мы же родня, о чём ты подумала! — тут же прибавила Лэйра, будто прочитав её мысли, и в её тёмных глазах заплясали смешинки. Дженна поджала губы и отвернулась, уставившись на замшелый камень стены. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или чтобы эта женщина наконец ушла, и все на свете оставили её в покое. — Я не понимаю, о чём вы, — сказала она ледяным тоном, так похожим на материнский. — И не желаю понимать. Лэйра хмыкнула. — Не желаешь? — она склонила голову, разглядывая Дженну с плохо скрытым любопытством. — Значит, всё прошло… не очень? Дженна сжала зубы. «Не очень». Вчерашняя ночь была… странной. Болезненной. Неловкой. Стыдной. А сегодня все вокруг, кажется, только и делают, что намекают на какие-то «удовольствия», о которых она понятия не имеет. — Это не ваше дело, — отрезала она. — Моё — не моё. — Лэйра пожала плечами. — Просто странно. Лионель… он всегда был… внимательным. Так о нём говорили. Ну, те, с кем он… бывал. Дженна резко воззрилась на нее. Внутри вспыхнула злость на эту девицу и на её намёки. — Я не желаю ничего знать о «тех», с кем он бывал, — процедила она. — Я его жена. И мой долг — родить ему наследников. Всё остальное меня не касается. Лэйра посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула и покачала головой. — Значит, ты такая же как эти скучные леди? «Долг». «Наследники». «Терпи». Чушь. — Она скривилась, будто съела что-то кислое. — А про то, что женщина тоже может получать удовольствие, тебе не говорили? Дженна молчала. Лэйра усмехнулась — не зло, скорее печально. — Ну конечно. Леди такому не учат. Леди учат лежать смирно, думать о Семерых и молиться, чтобы муж поскорее кончил. А потом рожать в муках и умирать от горячки. И все это во имя долга! — Да, куда лучше хлебать лунный чай каждый вечер и быть шлюхой, — смело и совсем не воспитанно ответила ей Дженна, не сдержавшись. — О… — посмелась тут девушка. — А знаешь, теперь я наконец понимаю, почему Лионель выбрал тебя, — она улыбнулась. — У вас обоих языки без костей. Дженна хотела было что-то сказать в ответ, но Лэйра опередила ее. — Мы подружимся! Обязательно! — она отступила в сторону, наконец давая Дженне дорогу. — Если захочешь узнать, как сделать так, чтобы тебе и ему было приятно, а не просто смотреть в потолок, буду рада помочь, — улыбнулась девушка. Дженна смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё кипит. Эта женщина — бастардка, шлюха, кто угодно, только не леди, стояла перед ней, улыбалась и предлагала научить её тому, о чём приличные женщины даже не шепчутся. И самое ужасное, она говорила это так, будто делала одолжение. Будто Дженна была несмышлёным ребёнком, который ничего не понимает. — Я… — голос сорвался. Дженна сглотнула, расправила плечи и заставила себя посмотреть Лэйре прямо в глаза. — Я леди Баратеон. И я сама разберусь, что мне нужно, а что нет. Без вашей помощи. Лэйра улыбнулась ещё шире, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Конечно, леди Баратеон. Как скажете. — Она отступила на шаг, освобождая дорогу, и сделала шутливый реверанс, больше похожий на издёвку. — Но предложение в силе. Она подмигнула, развернулась и пошла прочь, насвистывая какую-то песенку. Дженна осталась стоять у замшелой стены, чувствуя, как колотится сердце. Она хотела крикнуть что-то вслед, что-то язвительное, что поставило бы эту наглую девицу на место. Но слова не шли. В горле стоял ком. Она пошла обратно сквозь богорощу, путаясь в юбках и не замечая дороги. В голове крутились обрывки разговора. «чтобы ему и тебе было приятно…» — чушь какая. Она тряхнула головой, отгоняя крамольные мысли. «Я леди. Я не шлюха. Мой долг — родить наследника. Остальное — грех». Она повторяла это, как молитву, но слова звучали пусто, как заученный урок. У беседки её уже ждали Сирилла и Розлин. Сирилла, увидев её, всплеснула руками. — Ну наконец-то! Мы уж думали, ты решила пешком до Утёса дойти. Где ты была? — Гуляла, — коротко ответила Дженна, не глядя на них. Сирилла хотела что-то спросить, но Розлин тронула её за локоть и покачала головой. Дженна была благодарна ей за это молчаливое понимание. Они вернулись к столу, где старшие леди уже обсуждали предстоящий ужин и гадали, когда вернутся мужчины. Дженна села на своё место, взяла кубок с вином и сделала большой глоток. Разбавленное, кисловатое. Не то, что в Утёсе. Всё здесь было не то. И она сама — не та. Но, может быть, когда-нибудь станет. Или нет. Она больше не знала.

***

Дженна лежала в постели. Одна. Трещал камин, и этот звук, такой уютный ещё вчера, теперь раздражал ее. Хотя и не он один. Ее злили два старых выцветших гобелена, на одном из которых свора гончих загоняла вепря, а на втором, явно мирийском темнокожие жрицы любви ублажали друг друга. Бесили головы животных, развешанные по стенам в беспорядке — здесь лось, там олень, а вон там, кажется, медведь и фазан. Она даже не заметила их, когда вошла сюда в первые. Вчера ей было не до того. Вчера она была счастлива. Уснула, уткнувшись в его грудь, чувствуя, как его рука обнимает её, как его дыхание становиться её дыханием. А сегодня проснулась в этом холодном, чужом замке, где служанки не знают, как шнуровать платье, где вместо почетного завтрака трапеза в спальне, и где ее муж уезжает на охоту в первый же день после их свадьбы. «Уехать на охоту. В первый же день.», эта все еще не давало ей покоя. Дженна перевернулась на спину, глядя в потолок. Она уже час лежала так, перебирая в голове всё, что случилось за этот длинный, унизительный, «насыщенный» денёк. Как она стояла голая перед Сарой, слушая рассуждения о том, какие у неё бёдра и грудь. Как служанки, бывшие кухарки, пытались зашнуровать корсет и чуть не сломали ей рёбра. Как Гоуэн ворвался в спальню, как они с Лионелем дрались словно пара дураков, как Сара смотрела на это и умилялась. Как сам Лионель хотел надеть вчерашнюю одежду, удивившись ее замешательству… И как она, Дженна Ланнистер, единственная и любимая дочь Хранителя Запада, стояла в коридоре и думала о том, что теперь она — жена второго сына. Что этот замок никогда не будет её. Что её отец, братья, вся её свита скоро уедут, и она останется здесь одна. Среди штормовых людей, у которых свои порядки. Порядки, которые ей ещё предстоит понять. Но вряд-ли когда-нибудь принять… «Все было бы по другому, если бы я стала женой Уиллиса Хайтауэра», задумалась она и тут же села на кровати. Нет, думать об этом не надо. Бесполезно. Девушка свесила ноги. Пол был холодным. Подошла к гобелену, разглядывая его вблизи. Вышивка была грубой, цвета выцвели, композиция отсутствовала — собаки, вепрь, лес, всё свалено в кучу без смысла и красоты. Подошла к следующему и фыркнула. Весь прошедший год ей только и говорили о ее славном будущем муже! Известном Смеющемся Вихре! Что не только прославился на ристалище, но и покорил не одно море, побывав в Мире, Тироше, Пентосе и Браавосе… о нем говорили как о грозном воине и путешественнике. И вот что он привез из своих путешествий, не подарок будущей супруге, пошлый гобелен с темнокожими шлюхами. Если бы у него было хоть капля ума, он снял бы его перед их свадьбой… но, видимо, ума Баратеону как раз таки не доставало, судя по тому, что она стояла в их спальне одна. Рядом, на стене, висели еще головы животных — кто-то просто развесил их там, где было свободное место, не заботясь о том, как это смотрится. Лось, олень, медведь… И рога. Много рогов… — Завтра же всё это сниму, — сказала она вслух. Голос прозвучал глухо в пустой комнате. Как у обиженного ребенка и она с силой прикусила губу, ругая саму себя за слабость. Она отошла от гобелена, задула свечи. Одну, вторую, третью. Оставила только камин — пусть горит, а то тут без вечно теплого тела ее горе-мужа прохладно. Вернулась в постель, укуталась в одеяло по самый подбородок. «Я не буду его ждать, — подумала она. — Пусть возвращается, когда хочет. Я не собака, чтобы ждать. Может он вообще вернется лишь завтра». Сон не шёл. Злость кипела, не находя выхода. Она думала о Теоре Киндалл, этой выскочке из Корнфилда, которая скоро станет женой Тибольта и будет хозяйничать в Утёсе. О том, как та будет смотреть на неё свысока, когда Дженна приедет в гости. О том, что мать, наверное, уже строит планы на эту свадьбу, и что всё там будет чинно, благородно, правильно. Не так, как здесь. Она представила, как Теора входит в большой зал Утёса на завтрак и все кланюются ей и лебезят будущей хранительнице Запада… Ее верные и умные служанки, дочери знатных домов, переходят к Теоре… как всё идет по старинным правилам и обычаям, прописанным веками… Злость смешалась с обидой, и она закрыла глаза, пытаясь заснуть. Дрема пришла незаметно. Она уже не понимала, где явь, где сон, когда дверь в коридоре скрипнула. Сначала она не поняла, что это. Подумала, что показалось. Но потом услышала голоса — Лионель что-то говорил, и ему отвечал Гоуэн. Шаги, смех, потом хлопок двери напротив. И наконец — скрип её двери. Дженна напряглась. Сон ушёл как его и не было, и вновь к горлу подступила едкая злость. Она лежала, не двигаясь, спиной к двери, чувствуя, как он заходит, как закрывает дверь, как смотрит на неё. Слышала, как он скинул сапоги — один, второй. Как прошёл к столу, что-то поставил. Как приблизился к кровати. Она ждала. Чувствовала его близость всем телом, и по нему вновь проходился жар, и это бесило ещё больше. «Сейчас, — думала она. — Сейчас я ему скажу…» Она резко обернулась. И закричала. Прямо перед её лицом, в нескольких дюймах, была морда. Клыкастая, с пустыми глазницами, с оскаленной пастью, из которой капала кровь. Она отшатнулась, отползла к другому краю кровати, прижимая одеяло к груди, не понимая, что происходит. А потом голова качнулась, отъехала в сторону, и из-за неё показалось лицо Лионеля. Он хохотал. Хохотал так, что плечи тряслись. — Мы нашли вепря! — выдохнул он, поднимая голову выше, будто показывал ей сокровище. — Смотри! Дженна смотрела на него. На его грязный дублет, на брызги крови на рукавах, на его сияющие глаза, на эту дурацкую, счастливую улыбку. На отрубленную голову в его руках. И не знала, что ей кажется более омерзительным — этот трофей или он сам, воняющий потом, кровью и лесом. — Хочешь посмотреть? — спросил он, протягивая голову к ней. Она смотрела на него, он на неё. И в его глазах не было понимания. Совсем. Опять. Он правда думал, что она обрадуется? Правда думал, что принести в спальню отрубленную голову — это хорошая идея? — Ладно, — хмыкнул он, опуская голову, и пошёл к стене, где висели другие трофеи. — Думаю, повешу его здесь! Лионель приложил голову к стене, примериваясь, повернулся к ней, ожидая одобрения. Дженна молчала. Он нахмурился, опустил руки, поставил голову на столик рядом с вазой с гранатами и подошёл обратно к кровати, пытаясь разглядеть в темноте её лицо. Она отвернулась. Легла обратно, спиной к нему, натянула одеяло до подбородка. Сзади раздался вздох. Потом звук стягиваемой одежды, бряцанье пряжек, шорох ткани. Перина просела под его весом. Дженна почувствовала тепло его тела, запах и его вонь, его аромат больше не казался ей притягательным. Он приблизился, губы коснулись её шеи, влажные, горячие. Руки скользнули к талии. — Ну что… на чём мы вчера остановились? — прошептал Баратеон, и в голосе его слышалась улыбочка. Она дёрнулась, отстранилась, с силой отводя его руки. — Нет. — Голос был твёрдым, но она чувствовала, как дрожит. — Вернись на свою часть кровати. Он замер. Мгновение — и отодвинулся. Дженна услышала, как он откинулся на спину, как скрипнула кровать под его весом. Устроилась поудобнее, поправила подушку. Она лежала, глядя в стену, чувствуя его присутствие рядом. И думала о том, что теперь она понимает, почему великие дома отдают своих дочерей за вассалов. Потому что у вассалов те же порядки. Потому что там не нужно привыкать к тому, что муж приносит в спальню отрубленные головы, что служанки — бывшие кухарки. Потому что там всё понятно. Всё как в Утёсе. А здесь — Штормовой Предел. И она теперь его часть. Сзади завозились. Перина скрипнула. Он приподнялся на локте, и Дженна чувствовала его взгляд на своей спине. — Эй, ты чего? — спросил ее дрожайший лорд-муж. Девушка не удостоила его ответа. Он аккуратно погладил ее плечо, она тут же им дернула, и Баратеон перестал это делать. — Дженна, — повторил он. Она молчала. — Дженн, —опять сказал он, и в голосе прорезалось что-то новое. Нетерпение. Раздражение. — Я с тобой разговариваю. Опять не ответила. — Леди Баратеон…? — он опять пододвинулся к ней, понизив голос, и его горчее дыхание обожгло ей шею. — Прекрати, от тебя разит! — двигаясь совсем на край кровати, дальше от него и его вони, произнесла Дженна. — Ну, охота. Я же не на пир ездил, — усмехнулся он, опять не понимая проблемы. Она резко повернулась к нему. В темноте она видела его лицо — усталое, с каплями пота на висках, с этим его взглядом, в котором смешались недоумение и обида. И запах — этот запах ударил в нос с новой силой. Он оперался на логти посредине кровати с улыбкой и непониманием глядя на нее. — Ты бросил меня здесь одну, уехал на охоту, принес в нашу спальню отрубленную голову зверя, напугал меня ею, грязный лег на кровать и стал трогать меня! — перечислила далеко не все его грехи Дженна. Он задумчиво почесал бороду. — Ну я же снял одежду, — сказал он просто. — И сапоги тоже, — добавил он. Дженна от возмущения приоткрыла рот, и отвернулась от него обратно. Она сжала зубы. Разговаривать с ним было бесполезно. Он смотрел на всё так, будто она придиралась к мелочам, будто он был прав, а она — капризная девчонка, которой всё не так. — Эй, ну ты чего! — его голос был снова близко, но он не пытался вновь дотронуться до нее. — Нам же было так хорошо вчера вместе… — добавил Лионель и его голос стал более тонный и медленный, Дженна чувствовала тепло его тела спиной. Он был без ночной рубахи и что-то ей подсказывало, что у него ее и вовсе нет. — Да, когда от тебя не розило мертвым вепрем, элем, лошадью, грязью и потом, — выплескивая из себя словно яд, высказалась Дженна. — Привыкай, — повторил он, и в голосе послышалась усмешка. Ему это казалось смешным. «Он все еще думает, что стоит ему правильно подобрать слова, и я соглашусь раздвинуть перед ним ноги и буду мечтать стонать его имя.», подумала девушка. — Я не пахну цветочками и пирожками. Она сжала зубы. Разговаривать с ним было бесполезно. Сзади повисла тишина. Она чувствовала, как он сидит на своей половине кровати, опираясь на локоть, смотрит на её спину. Ждёт. Надеется, что она передумает, повернётся, скажет что-нибудь. Или позволит ему сделать то, что он хочет. Она не повернулась. — Дженна, — сказал он. Голос стал ниже, в нём прорезалось что-то новое. Не просьба. Не уговоры. Кажется усталость пополам с раздражением. — Ты чего добиваешься? — Чтобы ты отстал. — Отстал? — Он хмыкнул, но смеха в этом звуке не было. — Я твой муж. — И что с того? — А то, — он подался вперёд, она почувствовала, как нагрелся воздух за спиной, — что мужья обычно спят с жёнами. Ты же не думала, что наша близость закончится после вчерашней ночи? Это было только начало… — Я думала, — отрезала она, — что ты хотя бы вымоешься, прежде чем лезть ко мне. И не будешь пугать меня отрубленной головой. — После того как завалил зверя - я вымыл руки! Видела бы ты меня тогда, поняла бы, что я еще чистенький. — Недостаточно. Он помолчал. Потом откинулся на подушки — она услышала, как скрипнула кровать, как он выдохнул сквозь зубы. — Знаешь что, — сказал он, и в голосе его звенело что-то жёсткое, — я не знаю, что ты там себе напридумывала, пока я на охоте. Но это не Утёс. И я не твой драгоценный Хайтауэр. Она дёрнулась, будто от пощёчины. — Не смей. — А что? — Он говорил громче, чем раньше. — Правда глаза режет? Я — не он. Не будет ни парчовых камзолов, ни вышитых подушечек, ни серенад под окнами. Я охотник. Я воин. Я вожусь с псами и приношу домой трофеи. И если ты ждала, что я буду сидеть с тобой и вязать кружева — ты ошиблась домом. — Я и не просила тебя вязать кружева! — А что ты просила? — рявкнул он. — Ты вообще ничего не просила! Только молчала, злилась, а потом выяснялось, что я во всём виноват, потому что не догадался, что ты хочешь, чтобы я остался! Она резко села, развернулась к нему. В темноте его лица было не разглядеть, только силуэт и сверкающие в отблесках полузатухшего камина глаза. — Я просила, чтобы ты не уезжал! — Ты не сказала! — Я не должна была говорить! Ты сам должен был понять, что нельзя оставлять меня в первый же день после свадьбы! — Семеро свидетели, — он выдохнул, провёл рукой по лицу, — я не умею читать мысли, Дженна. Если тебе что-то нужно — скажи. Словами. Вслух. А не жди, что я сам догадаюсь, глядя на твои надутые губы. — Надутые губы? — Она почти задохнулась от возмущения. — Ты… ты! Она не нашла слов. Сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Хотелось запустить в него подушкой. Или чем-нибудь потяжелее. Он смотрел на неё. Ждал. Она молчала. — Ну что? — спросил он. — Будешь говорить или опять отвернёшься? Она отвернулась. Он выругался — тихо, сквозь зубы. Кровать скрипнула, когда он откинулся на спину. Они лежали в темноте, каждый на своей стороне. Злые и надутые, словно обиженные дети. Камин трещал. Где-то внизу скрипела половица. Ветер за окном выл, царапал ставни. Обычные звуки старого замка, которые ещё вчера казались ей частью чего-то нового, почти сказочного. Сегодня же все эти звуки злили ее. — Дженна, — сказал он через некоторое время. Голос стал тише. Не злым — усталым. Она не ответила. — Дженн. — Что? — Я правда не понимаю, чего ты хочешь. Она сжала губы. Хотелось сказать ему всё как тогда, в палатке… Но слова застряли в горле. — Хочу спать, — сказала она. Он помолчал. Потом повернулся на бок — спиной к ней. Она услышала, как он вздохнул, как затих. Камин трещал. Ветер выл. Она лежала, глядя в стену, и чувствовала спиной его спину. Тёплую, живую, такую близкую — и такую чужую. «Это не Утёс, — подумала она. — И он не Уиллас. И никогда им не будет». Она закрыла глаза. Сон не шёл. Она думала о том, что завтра придётся вставать, одеваться, идти завтракать с его семьёй, учить служанок, разбираться с гобеленами. И что этот большой, нелепый, вонючий мужчина, который принёс в спальню голову вепря и не понимал, почему она злится, будет рядом. Обида всё ещё жила где-то под рёбрами, острая, колючая. Она сжала зубы и заставила себя дышать ровно. Не сейчас. Не сегодня. Завтра она разберётся, что с этим делать. Сзади послышалось ровное дыхание. Он заснул. Быстро, как все мужчины после ссоры — будто ничего и не случилось. Она не обернулась. Лежала, глядя в стену, пока веки не отяжелели. Камин догорал. В комнате становилось холодно. Она подтянула одеяло выше, кутаясь в него, как в кокон, и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

***

Следующее утро началось практически так же как предыдущее. Она проснулась оттого, что что-то тяжелое опять давило на грудь. Сначала она не поняла — сонная, злая, ещё не успевшая вспомнить, где находится. А потом ощутила знакомую вонь мужского тела. И руку. Тяжёлую, расслабленную, которая лежала поперёк её груди, придавливая к постели. Он снова расползся на середину. Дженна посмотрела на его лицо — Лионель спал, уткнувшись носом в подушку, волосы растрепаны, борода всклокочена, губы приоткрыты. Дышал ровно, глубоко. Ей потребовалось усилие, чтобы не пнуть его. Вместо этого она взяла его руку и откинула — небрежно, даже грубо. Рука шлёпнулась на его сторону, повисла. Он даже не шевельнулся. Дженна села, спустила ноги. В комнате было серо — шторы задёрнуты, камин прогорел. Она поёжилась. Она встала, нашла легкое домашнее платье, оставленное прислугой. Девочки каким-то чудом разобрались с ее вещами и начали слушаться, да благословят их Семеро. Надела, запахнулась, прошлёпала к двери босиком. За дверью было тихо. Она уже собралась дёрнуть ручку, когда услышала приглушённый шёпот. Два голоса — испуганные, сбивчивые. — …она же сказала, чтобы мы были. А мы опоздали. Она нас убьёт… — Тише ты! Может, они ещё спят… Дженна рывком открыла дверь. Бри и Нэлла, как их оказывается звали, стояли в коридоре, прижавшись друг к другу, с мокрыми тряпками, тазом и свёртками в руках. Увидев её, обе замерли, как мыши перед котом. — Миледи! — выдохнула Бри. — Мы… мы пришли! Мы с утра уже… мы не знали, когда вы проснётесь… Дженна смотрела на них. На их испуганные лица, на дрожащие руки, на тщательно, но криво сложенные вещи. Ей хотелось рассердиться, сказать что-нибудь едкое, припомнить вчерашнее. Но вместо этого внутри шевельнулось что-то другое — не злость. Почти удовлетворение. Они боялись. Это уже лучше. — Заходите, — сказала она, впуская их в комнату. Девушки втиснулись внутрь, озираясь. — Откройте окна, — приказала Дженна, разминая шею и морщась. — Здесь провоняло. — Но миледи, — пискнула Нэлла, косясь на кровать, где Лионель лежал вниз лицом, накрывшись одеялом, — лорд же еще спит… — Мне плевать. Открывайте. Девушки переглянулись, но спорить не посмели. Бри подошла к высокому узкому окну, нажала на тяжёлую раму. Та со скрипом подалась, впуская утренний холодный воздух и серый свет. Лионель на кровати завозился. — Пекло… — пробормотал он в подушку. — Что… что происходит? — Утро, — ответила Дженна, не оборачиваясь. Она, уже скинув домашнее платье, стояла перед служанками в одной сорочке, и те засуетились — подали таз, налили воду из кувшина, протянули тряпицу. Дженна умылась, чувствуя спиной его взгляд. — А вид не плохой… Она не удостоила его ответом. Он что-то пробурчал, зарываясь лицом в подушку. Дженна сделала знак служанкам — продолжать. Бри взялась за корсет, Нэлла — за платье, на этот раз они подготовили парочку, дав Дженне выбрать. Она предпочла темно-синее, строгое, но красивое. — Хорошо, — сказала она, и девушки облегчённо выдохнули. Корсет затянули — туго, но не до хруста. Платье легло по фигуре, тяжёлые юбки упали к полу. Нэлла принялась за волосы — расчёсывала осторожно, старательно, поглядывая на Дженну в ожидании одобрения. — Вот здесь, — Дженна поправила её руку, показывая, как уложить прядь. — И здесь не тяни. — Простите, миледи. С кровати донеслось: — Ты что, собралась куда-то? — Завтракать, — коротко бросила Дженна, не оборачиваясь. Он сел, потёр лицо руками. Голый торс, растрёпанный, со следами подушки на щеке. — А меня не будешь ждать? — Если хочешь — вставай. Но сначала вымойся. Она кивнула служанкам, и те, поняв намёк, принялись собирать разбросанную им вчера одежду. Бри нашла голову вепря на столе, замешкалась, посмотрела на госпожу, не зная, куда её деть. Дженна заметила её движение. — Это уберите, — сказала она, кивнув на голову. — И остальное тоже. Всё, что здесь висит. Головы, рога, гобелены — снимите. — Только попробуй! — рявкнул Лионель, зевая с кровати, и служанки замерли, глядя то на него, то на Дженну. Девушка медленно повернулась к нему. — Это моя комната тоже, — сказал он. — И я не позволю… — Наша, — перебила она. — Наша комната, дорогой муж. И я не собираюсь жить среди охотничьих трофеев и выцветших тряпок. — Это не тряпки! Это… — Это уродство, — отрезала она. — И от них воняет. Как, в прочем, и от тебя… Он открыл рот, чтобы возразить, но она уже смотрела на прислугу: — Принесёте в комнату ванну. Горячую. И всё, что нужно для умывания. И чтобы к моему возвращению здесь не осталось ни одной головы, ни одного рога, ни одного гобелена. Всё понятно? — Миледи, — прошептала Бри, косясь на Лионеля, — но лорд… — Лорд, если захочет, пусть вешает свои трофеи в другом месте. А здесь этого не будет. Ясно? Девушки закивали. Дженна взяла со столика гребень, поправила последнюю прядь и направилась к двери. У порога обернулась. Лионель сидел на кровати, глядя на неё с выражением, в котором смешались злость, недоумение и что-то ещё, чему она не сразу нашла название. Поражение. Он проигрывал этот бой, и они оба это понимали. Она почти улыбнулась. И вышла, не оглядываясь.