Лев и Олень

Полгода превратились в полтора. Лионель Баратеон никогда не славился терпением. Терпение — удел септонов, мейстеров да дряхлых стариков, которые уже не могут удержать меч. Он же Смеющийся Вихрь, он шторм, а они, как правило, не ждут — они обрушиваются. Когда Дамон Ланнистер только обмолвился о «полгода», он и тогда поспорил, но, скрипнув зубами, согласился. Полгода — это не вечность. Полгода можно перетерпеть. Но Богам, кажется, показалось этого мало, и они решили хорошенько посмеяться над «терпением» Баратеона. Великое весеннее поветрие — так мейстеры назвали мор, что накрыл Вестерос от Дорнийских гор до Стены. Красивое название для того, что косило людей быстрее, чем иные войны. В Штормовых землях умер каждый десятый. В Королевской Гавани — четверо из десяти. Говорили, там дела были совсем плохи: трупы несчастных складывали в Драконьем Логове штабелями, как дрова, пока Кровавый Ворон не приказал пиромантам сжечь их диким огнём. И впервые за больше чем сотню лет казалось, что на одну ночь в Драконьем Логове возродились драконы — зелёное пламя полыхало до рассвета, и люди шептались, что это души умерших танцуют свой последний танец, зовя живых присоединиться к ним. Дорн и Долина закрыли перевалы, и болезнь хоть и просочилась в их земли, но не была столь смертоносна, как в остальном Вестеросе. Остальные великие дома тоже затворили ворота, но смерть, казалось, коснулась каждого. Особенно «повезло» Таргариенам: поветрие забрало Доброго Короля и его королеву, а вдобавок жену и обоих детей покойного Бейлора, отдав бразды правления Эйрису, который, по слухам, был увлечён старинными фолиантами куда больше, чем делами короны или ложем собственной жены. Но дела в столице меньше всего интересовали Лионеля. Из-за этого весеннего недуга он оказался запертым в толстых стенах родового замка, лишённый каких-либо развлечений. Ни охоты, ни пира, ни конных или морских прогулок — ничего. Только серый камень, вой ветра за окнами и бесконечное ожидание. Дни превращались в недели, недели — в месяцы. Штормовой Предел, который всегда был его домом, стал его тюрьмой. В замке и раньше бывало тоскливо, но сейчас, когда нельзя было даже спуститься во двор и помахать мечом, тренируя мальчишек младшего брата, — это было сущее наказание. Особенно для того, кто не выносил книг. А другого развлечения для запертых в четырёх стенах не оставалось. До того, как всё началось, когда он ещё не знал, что болезнь закроет границы, а за ними и двери, он успел кое-что сделать. За месяц до первой вести о море он объехал всех своих… знакомых. Дочку пастуха из деревни под замком — ту, что всегда так приятно пахла сеном и молоком… Пару смышлёных и смазливых шлюх из Бронзовых врат и городка, что находился под Фелвудом. Вдову мелкого лорда, с которой они то и дело развлекались последние года три, она рассмеялась, не веря, когда он сказал, что женится. Прощаясь с каждой, он в последний раз наслаждался их компанией и привилегиями свободной жизни холостяка. И, как-то возвращаясь от Шейры из Бронзовых врат, полупьяный поспорил с Дереком, своим верным слугой, который скорее стал приятелем и собутыльником, что оставшееся время перед свадьбой он будет чистым. Чтобы в первую брачную ночь… чтобы она была не как со шлюхой. Чтобы всё было правильно. По всем заветам Семерых. Тогда это казалось даже забавным. Три луны оставалось тогда до приезда Ланнистеров. И о поветрии еще и речи не шло. А вышло по-другому. Полгода превратились в полтора, а его воздержание из трёх лун превратилось в один год и три луны. Год и три месяца целибата, о котором его никто не просил. Но он был слишком упрям, чтобы сдаться. И потому оставалось только одно: вспоминать её лицо, её губы, её запах. Вспоминать и утешать себя собственной рукой. С каждым месяцем этот образ становился всё острее, всё ненавистнее. И всё желаннее. Когда болезнь пошла на спад и появилась первая надежда, что свадьба наконец-то состоится, умер его старший брат. Оррин Баратеон — старший наследник Штормовых земель, отец его милого тихого племянника — проснулся здоровым. А к вечеру по замку разнеслась весть о его смерти от поветрия. Ни крови, ни криков, ни предсмертных мук. Над Штормовым Пределом разлилось горе. Оррина любили. Не только мать и отец, которые вырастили его истинным наследником и защитником Штормовых земель, но и простой люд. Он был славным. Добрым, спокойным, мудрым. Последние шесть лет, из-за старости отца, он практически единолично правил Штормовыми землями. И у него это получалось. Он был рождён для этого. Из двух братьев Лионель был близок только с младшим — Гоуэном. С тем, с кем они дрались в детстве, впервые вместе тискали девок, пили вино до рассвета. Оррин же был старше на девять лет. Когда Лионель ещё учился ходить, Оррина уже отослали в Королевскую Гавань оруженосцем к кому-то из драконов. Лионель практически не знал его. Старший брат был до ужаса похож на них с братом внешне — те же чёрные кудри, тот же разрез глаз, могучие плечи и высокий рост, но внутри совсем другое тесто. Спокойный, молчаливый, терпеливый и рассудительный… Лионель и Гоуэн были штормами — шумными, крикливыми, кусачими и непокорными. Оррин же был скалой. И потому, хороня старшего брата, сильной тоски Лионель не испытывал. Нет, ему было печально — брат оставил в мире жену и сына, и это было тяжко. Но привязанности, тёплых чувств между ними никогда не было. Иное дело, если бы хворь забрала Гоуэна. Смерть этого плодовитого свина наверняка заставила бы Лионеля уйти в запой на месяц другой. Но всё равно было невыносимо видеть слёзы матери. И отца, который стоял, опираясь на трость, лишившись куда большей опоры, и смотрел, как тело старшего сына замуровывают по древней традиции Баратеонов в каменную нишу под замком. Глядеть на восемнадцатилетнего Борамонда, единственного ребёнка Оррина, тоже было нелегко. Высокий, коренастый парнишка, но всё ещё с по-детски круглым лицом, он был бледен и рассеян. Теперь он — наследник всех Штормовых владений. А это ноша не из лёгких. Лионель ненавидел себя, когда, в последний раз взглянув на замурованную нишу, поймал себя на мысли: «Опять свадьба откладывается». Но это было правдой. Траур. Ещё несколько месяцев чёрных одежд, пока его мать и отец горевали по первенцу. И пока Борамонд привыкал к мысли, что он теперь — будущий лорд. А Лионель — второй в очереди. Второй в очереди. Это не на шутку пугало его. Он никогда не хотел быть наследником. Не хотел быть лордом. Не хотел отвечать за эти стены, за этих людей, ни за что. И он взывал к богам, всем — Старым и Новым, чтобы племянник не покидал этот мир слишком рано. Чтобы наследником оставался он. А Лионель оставался собой — Смеющимся Вихрем, вторым сыном, свободным человеком, который может делать что хочет. Он ели-ели справлялся сам собой, куда ему управлять всеми Штормовыми землями? Нет, не для этого он был рожден. Точно не для этого. — Ты сейчас из штанов выпрыгнешь, — усмехнулся Сид Сванн, глядя, как Лионель привстаёт на стременах, вглядываясь в дорогу, уходящую в рощу. Это была одна из первых позволенных вылазок из родного замка после мора. Поветрие потихоньку отступало. Мейстеры ворчали, что открывать границы рано — новые очаги заразы могут вспыхнуть в любой момент. Но лордам осточертело сидеть по замкам, и как только тень опасности отступила от их ворот, всё вновь заиграло новыми красками. Конец весны, которая забрала слишком много жизней, обернулся чередой свадеб. Наследники мёрли не только у великих домов, но и у малых, а род продолжать как- то надо было. Свадьба Смеющегося Вихря на единственной дочери Седого Льва стала самым пышным праздником из всех. Уже почти неделю стены Штормового Предела наводняли гости — лорды и рыцари из всех уголков Штормовых земель, а также из Речных земель и Простора. Все знали — Ланнистеры не скупились на торжества, и каждому хотелось побывать на столь великом событии — союзе Львов и Оленей. Лионель вдохнул полной грудью, оседая в седле. Он вместе с самыми близкими приятелями и отрядом отцовских стражников вызвался встречать Ланнистеров — те должны были вот-вот появиться, но явно не торопились. Ветер трепал его чёрные с проседью волосы, холодил щёку. Шрам на боку уже не болел, только иногда, в грозу, напоминал о себе. Плечо и нога больше не беспокоили и вовсе. — Ага, сейчас с коня упадет, — вторил Сванну кузен Родж. — Заткнись! — беззлобно огрызнулся Лионель. Он был Баратеоном, выше всех этих болванов, но с того дня, как объявил о помолвке, превратился в мишень для шуток. И поделом, не надо было болтать. Не надо было клясться, что скорее драконы вернутся, чем он произнесет клятвы в септе. — Как его милость прикажет! — насмешливо церимониально произнёс кузен, наклонив голову. Лионель не ответил. Только сплюнул сквозь зубы и снова уставился на дорогу. Конь под ним затанцевал, замотал головой, будто сам чувствовал, что седоку не сидится. — Выдохни, дружище, — усмехнулся Том Баклер, русоволосый и румяный от утренней прохлады, сегодня нацепивший на себя голубой кафтан в цвет герба своего дома. — Завтра уже сорвешь цветочек. Приятели посмеялись, отпустив еще пару шуточек в его сторону на тему брака, целибата и его «никогда не женюсь». — За полтора года ваши шутки приелись, — заметил Лионель, не сомневаясь в себе не на миг, что, будь он на их месте, смеялся бы над собой не меньше. — Не скажи, — пробасил Родж, состригший свою косматую гриву в честь свадьбы кузена. — Сегодня они как раз свежи, как утренний хлеб. Ты, дружище, ерзаешь на седле как зеленый малец, которого отец поревел на именины в его первый бордель, и это, клянусь Семерыми, самое смешное зрелище за последние полтора года. Даже смешнее, чем когда Маррик упал в чан с мёдовухой. Приятели рассмеялись с былой силой. Лионель хотел было уже ответить, но позабыл нужные слова, когда глаза заметили алый стяг Ланнистера, мелькнувший вдалеке. Первыми из-за поворота, что огибал замшелую рощу, показались латники. Алое пятно на серо-зеленной ленте дороги — два десятка всадников в плащах цвета запёкшейся крови с золотыми львами на груди. Кольчуги их позвякивали в такт конскому шагу, а лица были довольными, но все же уставшими. Путь от Утеса Кастерли до Штормового предела не маленький, и добрая половина стражи, что сейчас гордо воссидала на конях, уже сегодня отдохнут за кружкой эля, а вторая найдет утешение в борделях. За стражниками, на расстоянии, какое подобает держать между господином и охраной, ехал сам лорд Дамон Ланнистер. Седой Лев. Он был моложе отца Лионеля, но седым его прозвали не даром. Некоторые толковали, что хранитель запада поседел после восстания Блэкфайера, когда сир Квентин Болл убил лорда Леффорда у ворот Ланниспорта и заставил Седого Льва бежать и прятаться в Утесе Кастерли. Но, в любом случае, лев был седым и от золота Ланнистеров не осталось и следа. Однако спину лорд Дамон держал прямо, а под богатой одеждой угадывалось еще, кажется, сильное тело. По обе стороны от Дамона ехали оба его сына — Тибольт, старший, возвышался над всеми на почти такой же как и у отца белоснежной кобылке, на красивом лице застыло выражение чванливого пренебрежения, золотые волосы колыхал ветер. Он был обязан Лионелю жизнью — и, похоже, до сих пор об этом не знал, учитывая с каким выражением лица смотрел на Лионеля с компанией. Герольд, младший, ехал по другую руку от отца, он был даже коренастее старшего, но менее высок и в его глазах, устремлённых на очертания Штормового Предела, читалось скорее любопытство, чем недоверие. Лионель приподнял руку в приветственном жесте. Ветер рванул его чёрные с проседью волосы, заставил серьгу в ухе качнуться. — Лорд Дамон! — голос его прозвучал громче, чем он хотел, перекрывая шелест листвы и далёкий гомон замка. — Добро пожаловать в Штормовой Предел! Седой Лев натянул поводья, и белый жеребец остановился, всхрапнув и мотнув гривой. Лорд Дамон оглядел Лионеля с ног до головы, оценивающе, но без враждебности. — Лорд Баратеон, — произнёс он наконец, и губы под седыми усами его тронула улыбка. — Рад видеть вас живым и здоровым. Мор обошёл вас стороной, и вы, гляжу, крепки, как бык. Лионель осклабился, сверкнув зубами. — Бык бы сдох, милорд. А я выжил. — и тут же добавил: — Как дорога? Дамон усмехнулся. — Дорога славная, вот только, кажется, мы захватили с собой по паре рыцарей из каждого места, где останавливались на ночь. Свита наша разрослась, точно снежный ком. — Штормовой Предел велик, — ответил Лионель учтиво, но взгляд его уже скользнул дальше, за спину Седого Льва, туда, где среди прочих повозок выделялась одна знакомая, отличающаяся от всех прочих карета с резными дверцами, украшенными золотыми львами, и бархатными занавесками цвета спелой вишни. — Мы рады гостям. Всем гостям. Он замолчал, и тишина повисла в воздухе, тягучая, как мёд. Лионель сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Слова, которые он собирался сказать, вдруг показались глупыми, но он всё равно спросил — быстро, почти небрежно, будто речь шла о погоде: — Как моя невеста? Дамон Ланнистер усмехнулся в усы и покосился на карету, что замерла позади, и многозначительно ответил с ленцой: — Жива и здорова. Лионель перевёл взгляд на карету в далеке. Резные дверцы, золотые львы, тяжёлая ткань занавесок… Занавеска дрогнула. Совсем чуть-чуть, будто от ветра. Но это был не ветер. Лионель почувствовал, как сердце пропустило удар, и с силой отвёл глаза, заставляя себя смотреть на Седого Льва. — Не справлялась обо мне? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал весело и беззаботно, как прежде. Дамон хмыкнул, и в его зелёных глазах заплясали искры, очень похожие на те, что Лионель так часто видел в глазах его дочери. — Сами спросите у неё об этом, лорд Баратеон. Завтра. «Завтра». Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. Ещё одна ночь. Всего одна. Но сейчас Лионелю казалось, что он не выдержит и часа. — Можно мне… — начал он, сам не зная, что именно хочет попросить. Увидеть её? Перекинуться парой слов? Просто коснуться её руки? — Нельзя, — перебил Тибольт. Голос старшего сына Седого Льва прозвучал холодно, совсем не как у его благородного отца. Он сидел на своей белой кобыле, прямой, словно копьё, и смотрел на Лионеля с принебрижением. — Моя сестра устала с дороги, — продолжил Тибольт, — И да будет вам известно, что приличия требуют, чтобы жених и невеста не виделись накануне свадьбы. Так принято. Или в Штормовом Пределе об этом забыли? Лионель медленно перевёл взгляд на него, чуть прищурив янтарные глаза. За время с их прошлой встречи ума, видимо, юнцу не прибавилось. — Тибольт, — осадил сына лорд Дамон. — Ты забываешься. — Я просто говорю то, что велит обычай, отец, — ответил Тибольт, не опуская глаз, но щёки его чуть покраснели. Дамон тяжело вздохнул, как мать, уставшая от проказ собственного семейства, и снова повернулся к Лионелю. — Простите моего сына, лорд Баратеон. Он молод и горяч, а молодость редко дружит с учтивостью. Но, как ни прискорбно, он прав. Если мы блюдём все приличия, а мы их блюдём, то лучше продолжить, как должно. Завтра утром перед ликами Семерых она станет вашей. Лионель стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах. Полтора года. И вот она здесь, в каких-то семидесяти шагах от него. За тонкой деревянной дверцей и бархатной занавеской. А ему даже взглянуть на неё не полагается. — Ладно, — выдохнул он, разжимая челюсти и пытаясь быть учтивым. — Пора. Пора, проводим вас. Он развернул коня — резко, так, что тот заржал, недовольно двинувшись в сторону, и замотал головой, недовольно переступил с ноги на ногу, едва не задев крупом лошадь Сванна. Лионель сжал бока скакуна, посылая его вперёд. Приятели двинулись следом, весело переглядываясь, но благоразумно помалкивая. Штормовой Предел встретил гостей Запада своим суровым величием. Замок вздымался над городом, расположившегося у его подножия, как стальной шипастый кулак, который сам бог моря и богиня ветра не смогли разжать за долгие столетия. Серо-белые стены, гладкие, без единой трещины, уходили в небо на сотню футов — творение рук человеческих, но казавшееся порождением самой земли, её костяком, выпирающим из плоти скал. Древняя твердыня Дюррана Богоборца, возведенная еще во времена Героев. Века штормов, осад и солёных ветров точили камень, но не сломили его, лишь отполировали до блеска, сделав гладким, как галька, веками облизываемая морскими волнами. Вокруг замка, насколько хватало глаз, раскинулся город — живой, шумный, и вновь оживший после долгих месяцев мора. Узкие улочки петляли меж домов, крытых серой черепицей — здесь было не встретить соломенных крыш, ибо дожди в Штормовых землях столь же обыденны, как и налетающие на замок бури, и бедняк, что поскупился на добрую кровлю, рискует проснуться в мокрой постели и прослыть дураком. Рыночные площади ломились от товаров: шёлк и пряности из-за Узкого моря, диковинные плоды с Летних островов, янтарь и меха с Севера, — всё, что только можно было купить за золото, серебро или звонкую медь. Люди высыпали на улицы, чтобы поглазеть на процессию Ланнистеров. Купцы в добротных, хоть и поношенных кафтанах, ремесленники, торговцы, шлюхи из портовых таверн и борделей, рыбаки, от которых за версту разило солью и тиной, все они пришли поглазеть на золотых львов. Старухи кряхтели, шепча молитвы за здравие и счастье новобрачных. Дети бежали за всадниками, крича и размахивая палками, изображая рыцарей и радостно возопили, когда Лионель кинул пару монет в их сторону. Все хотели поглазеть на Ланнистеров, и невесту, каждый мальчишка знал примету: если увидишь невесту прежде жениха — к счастью! Гомон вокруг процесии стоял такой, будто и не было никакого поветрия, будто смерть, косившая людей штабелями, отступила навсегда, и Вестерос наконец-то выдохнул и вспомнил, что такое жить. Лионель ехал впереди, отвечая на приветствия горожан, как умел: улыбкой, от которой на щеках появлялись глубокие ямочки, небрежным кивком, словно они виделись с незнакомым парнишкой, откликнувшимся его, только вчера, или короткой шуткой, от которой даже угрюмые рыбаки, чьи лица были словно созданы солью и ветром, расплывались в щербатых улыбках. Он был своим в каждой таверне у причалов — знал, где разливают лучший эль, а где разбавляют его водой, знал все бордели, от заведения Матушки Бетти, где девицы были чисты и умели петь, до грязных дыр в переулках, где за пару медяков можно было получить всё, что пожелаешь, и ещё кое-что сверху, чего не желал вовсе. Для этого люда он был своим — лордом, который не задирает нос, не требует, чтобы перед ним падали ниц, и всегда платит звонкой монетой. Для простого люда Штормового Предела он был не просто сыном их верховного лорда, а тем редким господином, который не считает зазорным выпить с конюхом, проиграть в кости трактирщику и уйти под утро, насвистывая непристойную песню. И пусть на его груди красовался коронованный олень, а в жилах текла кровь древних королей Шторма, он оставался лордом, что так и не научился застёгивать камзол на все пуговицы. Но его мысли блуждали далеко от встречающих его горожан, он думал о карете, вернее о том, что она скрывала… «остановить бы процессию… открыть резную дверцу… и, не спрашивая дозволения, взлезть туда и закрыть замочек…» крутилось в шальной голове. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Полтора года воздержания сделали своё дело, и он не мог думать ни о чем другом. «Завтра, — напомнил он себе. — Завтра». Когда процессия подъехала к главным воротам, Лионель подмигнул стражникам на башне, те, узнав своего, заухмылялись и налегли на рычаги. Чугунный засов, медленно пополз вверх, и эхо его скрежета разнеслось под сводами, многократно усиленное камнем. Лионель проводил его взглядом и вдруг подумал впервые за весь день о том, что она ведь в Штормовом Пределе впервые. Интересно, сравнивает ли она его дом с Утёсом? Сравнивает — это точно. Утёс Кастерли, каким он его помнил, был не чита Штормовому Пределу, окна его выходят на Закатное море, а не залив Разбитых Короблей, полы там убраны мехами и коврами, а ветер не бьет в лицо вечно непрекращающимся дождем и сильным ветром. Штормовой Предел мрачен, тяжёл, сложен из серого камня, который ветры и дожди отполировали до блеска. Он не сияет. Он стоит, как старый воин, упрямый и стойкий. Так что если она сравнивает, то точно не в пользу толстых стен Штормового Предела… Лионель усмехнулся. Ворота распахнулись, и процессия втянулась во внутренний двор. Здесь уже кипела жизнь. Слуги, поварята, подгривники, оруженосцы — все в жёлтых с чёрным цветах Баратеонов — сновали туда-сюда, готовясь помогать новоприбывшим гостям. Их отмыли, побрили и нарядили в чистое по случаю свадьбы сына их лорда, и теперь они выглядели почти чужими — слишком опрятными, слишком торжественными для этого вечно продуваемого ветрами толстого замка. Лионель усмехнулся, заметив Срамного Сэма — глухого на одно ухо конюха, который не мылся с осени и чьи волосы, обычно бурые от грязи и работы в конюшне, сегодня сияли благородной сединой, а сам он был облачён в чистый сюртук, явно с чужого плеча. Сэм стоял, вытянувшись по стойке смирно, и вид у него был такой, будто он сам не верил, что это он, а не какой-нибудь заезжий лорд. На ступенях, чуть на возвышении, ждали хозяева замка. Леди Кассия Баратеон стояла прямо, как и подобает жене Хранителя Штормовых земель, но пальцы её перебирали кольца — золотые, серебряные, с янтарём и сапфирами, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть.Тёмно-синее платье с высоким воротом закрывало шею до самого подбородка, придавая ей строгий, почти суровый вид, но лицо её, полное и по-прежнему милое, не смотря на годы и горе, светилось от счастья, как у девчонки. Вот кто был рад приезду Ланнистеров больше всех. Она уже и не чаяла дожить до этого дня. Двадцать лет она молила Семерых смягчить сердце её неукротимого сына, двадцать лет с замиранием сердца встречала каждую весть о его похождениях, гадая — не привезёт ли он наконец невесту, а не очередную историю о проигранном золоте и соблазнённой вдове. И теперь, когда это случилось, ей было решительно всё равно, кто сидит в той карете. Пусть хоть дочь межевого рыцаря, пусть хоть бесприданница из захудалого дома. Лишь бы её мальчик наконец остепенился. А то, что невеста оказалась ещё и хороша собой, богата и из великого дома, — так это просто награда за её долготерпение. Подле неё стоял и сам лорд Ройс, опираясь на рогатую трость — массивную, из чёрного дуба, увенчанную оленьими рогами, стёртыми от долгих лет использования. Ему было за семьдесят, но даже сейчас, в возрасте, когда иные лорды уже не покидают постелей, он выглядел достаточно бодрым и всё ещё могучим не по годам. Плечи его, некогда способные удержать тяжесть турнирных доспехов, оставались широкими, а руки, сжимавшие трость, сильными и цепкими. Глаза его — жёлто-карие, как у сына, но выцветшие, смотрели на прибывающих гостей с некоторой ленной усталостью, а на губах под седыми усами играла спокойная улыбка хозяина. Чуть паодоль от родителей стоял младший брат Лионеля, Гоуэн, с женой и сыновьями. Он ухмылялся, глядя на брата и это точно не сулило ничего хорошего. Гоуэн был моложе Лионеля на год, но выглядел едва ли не старше — ранняя женитьба и пятеро детей, копошащихся у его ног, подарили ему залысину и больше седых волос в черных бакенбардах, чем у Смеющегося Вихря. С другой стороны от дяди и многочисленных кузенов, стояла леди Анна, жена покойного старшего брата Лионеля и Гоуэна и восемнадцатилетний Борамонд. Высокий, коренастый, с чёрными кудрями и по-детски круглым лицом, он выглядел немного потерянным и все еще печальным. Ещё полгода назад он был просто мальчишкой, вторым в очереди, и мог гонять лошадей, пить вино с оруженосцами. Теперь же на его плечи легла тяжесть, к которой он явно еще не был готов, и это читалось в каждом его движении — неуверенном, дёрганом, словно он боялся сделать что-то не так, чтобы не посрамить честь покойного отца. Лионель спешился, бросил поводья подбежавшему конюху и, не оглядываясь, зашагал к ступеням. Он знал, что сейчас начнётся — приветствия, объятия, расспросы, — но мысли его были далеко. Там, у кареты с золотыми львами, дверца которой вот-вот откроется. Это было первое большое собрание лордов за долгие месяцы. Первая свадьба, ради которой люди рискнули выехать из своих замков. Ланнистеры привезли с собой половину Запада — вассалов, родственников, слуг. Штормовые земли явились почти в полном составе. Даже из Речных земель приехали Талли, Блэквуды, Бракены. Так что людей во дворе было предостаточно. Лорд Дамон Ланнистер спешился первым, и старый лорд Ройс Баратеон, опираясь на трость, шагнул ему навстречу, протянув руку. — Лорд Дамон, — голос у отца Лионеля был басистый и от возраста скрипучий, но твёрдый. — Добро пожаловать в Штормовой Предел. Давно мы не принимали гостей. — Лорд Ройс, — Дамон кивнул пожимая протянул руку. — Рад видеть вас живым, но примите мои соболезнования. — Благодарю, слышал Поветрие и вас не пощадило. — Да, мой брат стал его жертвой. Но брат — не сын. Ваша потеря тяжелее. Они обнялись, похлопав друг другу по спинам. Рядом засуетились слуги, принимая лошадей и помогая западным лордам спешиться. — Леди Кассия, — поклонился Дамон, матери Лионеля, едва коснувшись губами тыльной стороны ее ладони, учтиво, как требует этикет. — Рад видеть вас в здравии. Вы, полагаю, не знакомы с моей леди-женой? Он провёл рукой в сторону карет, что уже выстроились во дворе, и из одной из них как раз выбирались дамы. Слуги подставляли ступеньки, поправляли юбки, подавали руки. Лионель прищурился, вглядываясь в эту суету. Карет было много — весь Запад, казалось, решил приехать на эту свадьбу. Но та, на которую указал лорд Дамон, была ему знакома. Та единственная… с резными дверцами и львами… Карета Дженны. А значит, и её леди-матери. Лионель чуть вытянул шею, впившись взглядом в приоткрытую дверцу. Может ему посчастливится увидеть ее в приоткрытой дверце? Из кареты выбралась стройная, невысокая женщина в тёмно-красном дорожном платье, отороченном мехом. Служанка поправляла ей накидку, другая держала под руку, помогая выйти. Женщина оглядела двор и двинулась к хозяевам замка. Дверца за ней захлопнулась. Лионель выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Нет. Видимо ему всё-таки придется ждать до завтрашнего утра. Он перевёл взгляд на леди Сериссу Бракс — Ланнистер по мужу, Хранительницу Запада. Она была невысокой, худощавой, с острыми скулами и тонкими, плотно сжатыми губами, которые, казалось, никогда не знали улыбки. Глаза её — светло-карие, почти жёлтые, как у хищной птицы, — скользнули по двору, по стенам, по людям, и в них читалось плохо скрываемое недовольство. Всё здесь было не так, как в Утёсе. Слишком серо, слишком мрачно, слишком… не так. Во всяком случае, об этом говорил её взгляд. — Леди Серисса, — лорд Ройс Баратеон поклонился, когда она приблизилась, Поклон был учтивым, но без подобострастия. Леди Серисса остановилась, смерила взглядом старого лорда, его жену, младшего сына, и на мгновение её глаза задержались на Лионеле. Всего на миг, холодный, оценивающий взгляд. Потом она отвела глаза, сняла коренную перчатку и подала руку лорду Ройсу. — Рада встрече, — без какой-либо радости наконец вымолвила леди Серисса. Старый лорд поспешно, почти неловко коснулся губами тыльной стороны ладони, и леди Серисса кивнула, натягивая перчатку обратно. Движения её были резкими, точными, как у человека, который не привык тратить время на пустые любезности и глупые разговоры. — Обоз с золотом и всем, что нужно для свадьбы, прибыл в срок? — спросила она, оглядываясь по сторонам. Речь шла о телегах, пришедших в Штормовой предел с месяц назад с золотом, тканями, украшениями и всем прочим для праздника. — Всё прибыло в целости и сохранности, — ответил лорд Ройс Баратеон спокойно. — Моя жена лично проследила за тем, чтобы всё было устроено наилучшим образом. Ваша дочь не будет ни в чём нуждаться. Леди Ланнистер чуть приподняла бровь, будто сомневаясь, что в этом замке вообще можно устроить что-либо «наилучшим образом», но промолчала. Вместо этого она перевела взгляд на леди Кассию, и вежливо улыбнулась. — Не сомневаюсь! — сказали ее тонкие губы. — Вы еще не были в Штормовом пределе? — приветливо улыбнулась Леди Кассия гостье и, повернувшись к лорду Дамону, добавила: — Я не помню, чтобы вы приезжали на турнир в честь рождения Борамунда с леди-женой, лорд Дамон. — О… это было давно! Кажется Серисса была в положении, — хмурясь и вспоминая, произнёс Ланнистер. Лионель слушал вполуха. Слова Седого Льва долетали до него, как сквозь толстый слой войлока — приглушённо и почти не задевая сознания. Всё его существо сейчас было сосредоточено на одном, а именно на карете с золотыми львами, что стояла в двадцати шагах от него, и на той, что пряталась за её резными дверцами. Ему не стоялось на месте. Он переминался с ноги на ногу, и пальцы его то сжимались в кулаки, то разжимались, а то теребили перстень с оленьей головой. «Ничего не будет, — нашёптывал противный голос в голове, вечно толкавший его на глупости. — Ты просто подойдёшь. Просто поприветствуешь. Что в этом дурного? Она твоя невеста, в конце-то концов…». Хранители Штормовых земель пригласили Хранителей Запада в замок. Лорд Ройс, опираясь на рогатую трость, уже вёл леди Сериссу к ступеням, и леди Кассия шла рядом, что-то говоря о погоде и о том, как рада наконец-то познакомиться. Ланнистеры и Баратеоны двинулись внутрь, и двор полнился спешавшимся лордами и леди Западных земель и их многочисленными домочадцами. Слуги суетились вокруг лошадей и повозок, конюхи уводили скакунов, кто-то уже тащил сундуки в покои. В этой сутолоке, в этом хаосе криков, ржания и скрипа колёс, Лионель увидел свой шанс. Он не выдержал. Сорвался с места быстрее, чем успел подумать, длинные ноги сами понесли его к карете, лавируя между слугами, гостями и оруженосцами. Да, её отец говорил о приличиях. Да, Тибольт сверлил его взглядом, полным ледяного неодобрения. Да, мать наверняка покачала бы головой, узнав об этой выходке. Но поприветствовать… он ведь имел право хотя бы поприветствовать? Одно слово. Один взгляд. Одно прикосновение к её руке, только чтобы убедиться, что она настоящая, что эти полтора года не были сном, что она действительно здесь, в его замке, и завтра станет его женой. Он уже потянулся к дверной ручке — резной, с золотым львом, — как вдруг окошко кареты распахнулось, и оттуда высунулась голова. Не её голова. Девчонка. Лет двадцати, не больше, с остреньким, как у лисицы, личиком и смешливыми глазами цвета лесного ореха. Волосы рыжеватые, с медным отливом, были заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо. Она смотрела на Лионеля с откровенным, почти нахальным любопытством, и в уголках её губ уже плясала улыбка. — Лорд Лионель? — спросила она, и голос её, как колокольчик, уже звенел от сдерживаемого веселья. — Да, — выдохнул он, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Где… — Леди Дженна велела передать, — перебила девчонка, и улыбка её стала шире, обнажив ровные белые зубы, — что не желает вас видеть до церемонии. Он замер. Рука, тянувшаяся к ручке, повисла в воздухе. — Что? — только и смог выдавить он. — Не желает видеть до церемонии, — повторила рыжая с явным удовольствием, смакуя каждое слово. Глаза её блестели откровенным озорством. — И ещё велела сказать, что если вы будете настаивать, она уедет обратно. Лионель моргнул. Потом ещё раз. В голове его пронеслась дикая, нелепая мысль: а что, если её подменили? Что, если она умерла от Весеннего поветрия, а Ланнистеры привезли какую-то самозванку, чтобы сохранить лицо и их союз? Нет, бред. — Послушай, милая, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и рассудительно, как у человека, который умеет договариваться. Получалось плохо. — Это не смешно. Я должен её увидеть. Хотя бы на миг. Один только миг. Мы не виделись больше года, и если она думает, что я… — Терпением вы так и не овладели, — раздалось из глубины кареты. Голос. Её голос. Сейчас в нём звенела насмешка — лёгкая, едва уловимая, но отчётливая. Она смеялась над ним. Пряталась в тени кареты и смеялась, пока он стоял здесь, как дурак, сгорая от нетерпения и страха. Лионель замер. А потом улыбнулся — медленно, широко, чувствуя, как от сердца отлегает тяжёлый камень. Она здесь. Живая. Здоровая. И всё та же — колючая, вредная, невозможная девчонка, которая умела одним словом заставить его злиться, смеяться и хотеть её одновременно. — Дженна… — выдохнул он. — До завтрашней церемонии, лорд Баратеон, — произнесла рыжая девица, весело улыбаясь. Лионель поджал губы, силясь сдержать улыбку, что так и рвалась наружу. Он развёл руками — широкий, почти театральный жест, означавший: «Сдаюсь. Ваша взяла» и отступил от кареты. Девушка хихикнула и захлопнула окошко. Деревянная створка стукнула, отрезая его от той, что сидела внутри, и карета, подхваченная слугами, медленно покатилась вглубь двора. Лионель проводил её взглядом. Она здесь. И завтра он её увидит. — Попал, — раздалось за спиной. Лионель обернулся. Доннел Фелл, его старый приятель и собутыльник, стоял, опираясь на седло своего гнедого жеребца, и ухмылялся глядя на него. — Заткнись, — беззлобно бросил Лионель. — Я ничего не говорю, — пожал плечами Фелл, и ухмылка его стала ещё шире. — Только смотрю. — Иди ты, — Лионель хлопнул его по плечу, что Фелл пошатнулся, и, не оглядываясь, зашагал к замку. Ветер трепал его волосы, серьга в ухе качалась в такт шагам, а на губах играла улыбка — глупая и счастливая. Завтра он её увидит. А пока — нужно просто пережить эту чёртову ночь.

***

Пир гремел до полуночи. Круглый чертог — сердце Штормового Предела, древний зал, сложенный ещё Дюррандонами, — был полон до отказа. Столы, расставленные широким кольцом вдоль стен, ломились от яств: запечённые поросята с хрустящей корочкой, горы жареной рыбы, пирамиды фруктов, доставленных из Простора, едва открылись дороги. За долгие месяцы мора многие забыли, как пахнет свежее мясо, только что снятое с вертела, как тянется в свете факелов густое, тёмное вино. Теперь же лорды и леди навёрстывали упущенное, наслаждаясь пиром, устроенным в честь приезда долгожданных гостей. Гул голосов, звон кубков, обрывки смеха, музыка — всё сливалось в один радостный, хмельной шум. Сегодня был лишь пир-приветствие, скромный по меркам того, что ждало гостей завтра. Но и сейчас столы ломились от угощений, и на каждом — маленькая резная чаша с солью. Дженны среди пирующих не было. Лионель и не ждал её увидеть, не после тех слов, что передала рыжая девчонка из окошка кареты. «Не желает видеть до церемонии». И всё же, когда он поднимал глаза к высоким дверям, украшенным резными оленями, глупая, мальчишеская надежда шевелилась в груди. Двери оставались закрыты. Он сидел справа с краю стола, где в центре восседали родители «молодых» — лорд Ройс с леди Кассией и лорд Дамон с леди Сериссой и ближайшие родственники. Есть не хотелось. Кубок с вином Лионель держал скорее по привычке, пальцы медленно вращали серебряную чашу, заставляя тёмную жидкость колыхаться. Он то и дело поглядывал на вход, но она не появлялась. — Не смотри, — сказал старый лорд Ройс, когда Лионель рассеянно передал ему блюдо с печенью утки под брусничным соусом и мятой. Голос отца был скрипучим, но в нём слышалось что-то похожее на усмешку. — Не придёт. — Знаю. — Тогда ешь. — Не хочу. Отец вздохнул и вернулся к разговору с лордом Дамоном. Два старых лорда, оба седые, оба пережившие мор и потери, сидели рядом и обсуждали свои дела — урожаи, налоги, отношения с короной, где после смерти Доброго Короля всем заправлял Кровавый Ворон. Леди Серисса и леди Кассия тоже негромко переговаривались, но ястребиные глаза матери Дженны постоянно скользили по залу, по гостям, по убранству… Кажется, она находила всё недостаточно хорошим для своей дочери. Лионель поймал её взгляд и улыбнулся — просто, открыто. Леди Серисса отвернулась. — Я сяду? — раздалось за спиной. Он обернулся. Герольд Ланнистер, младший брат Дженны, стоял с кубком в руке. Парню было шестнадцать, и в его золотистых глазах — точь-в-точь как у сестры, только мягче — читалась неловкость. — А то Тибольт усадил Тарбека на мое место, — кивнул он на противоположную сторону стола, где его старший брат что-то пылко рассказывал раскрасневшемуся от эля парнишке в голубо-белом кафтане с нашитой семиконечной звездой. — Конечно, — усмехнулся Лионель. — Мой племянник как раз ушёл танцевать со своей женой. Он указал на Ральфа — старшего из сыновей Гоуэна, что неуклюже кружил в центре зала свою маленькую супругу. — Он женат? Сколько ему лет? — спросил Герольд, усаживаясь и всматриваясь в парнишку с плохо скрытым изумлением. — В позапрошлую луну стукнуло шестнадцать, — хмыкнул Лионель. Герольд воззрился на него с удивлением. Ему самому было шестнадцать, и мысль о женитьбе, верно, казалась ему чем-то далёким и пугающим. — Весь в отца, — улыбнулся Лионель, заметив его взгляд. — Гоуэн тоже женился сдуру и слишком рано. Ему тогда и семнадцати не было, а он уже стоял перед септоном и клялся в вечной любви девице, чьи сиськи показались ему отличной причиной, чтобы взять ее в жены вместо меня. А теперь смотри — пятеро детей, — он покачал головой то ли с осуждением, то ли с завистью. — Плодовитый, как кролик. И готов поспорить, что Ральф будет такой же. Герольд помолчал, переваривая услышанное, потом поднял глаза и осторожно спросил: — А вы почему не женились? Лионель потянул вино из кубка, задумчиво причмокнул и откинулся на спинку стула, вытянув длинные ноги под столом. Вопрос был простым, но ответ на него — не очень. Он мог бы солгать, отшутиться, перевести разговор на другое. Но парнишка смотрел на него золотистыми любопытными глазами сестрицы, и ему захотелось ответить честно: — Я всегда думал, что вторым сыновьям не обязательно жениться, — сказал он наконец и поднял кубок, будто произносил тост. Усмешка тронула его губы, кривая, немного усталая. — Мы не наследники. От нас не ждут продолжателей рода. Мы так… запасные. Запасным можно пить, драться, таскаться по турнирам и борделям, и никто слова не скажет… ну или скажет… хотя какая разница! — он отмахнулся, — Свобода, мой юный друг…— он покрутил кубком, глядя, как вино колышется у края. — Вот истинное счастье! Герольд усмехнулся и чокнулся с ним своим кубком — негромко, по-свойски. Отпил, поморщился, вино, видно, показалось ему кисловатым, и спросил: — Что же поменялось? Лионель пожал плечами. Движение вышло ленивым, почти равнодушным. — Ничего, — ответил он просто. — Но твою сестру надо же было как-то спасать. Он повернул голову к Герольду и улыбнулся — на этот раз без насмешки, почти тепло. Парнишка смотрел на него, и в его золотистых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он, может, и не понимал всего, но был видимо смышленнее старшего брата и знал, что олень лучше дракона. — Спасение — не лучшая причина для брака, — заметил Герольд тихо, и в его голосе прозвучала неожиданная для шестнадцатилетнего мальчишки мудрость. Лионель хмыкнул. — Может, и не лучшая, — согласился он. — Но я никогда не славился благоразумием. Смеющийся Вихрь сначала делает, а потом думает. Если вообще думает. Он снова припал губами к кубку, сделал большой глоток и, прежде чем парнишка успел ответить, вытер бороду, по которой скатилась тёмная капля, и спросил — как бы невзначай, но слишком быстро, чтобы это было невзначай: — К слову о твоей сестре. Твой отец так и не ответил, милая Дженна вспоминала обо мне? Герольд усмехнулся глядя на Лионеля. — Даже если да, Дженна не из тех, что признается, — произнёс он, и они тихо и не долго рассмеялись. — Но, кажется, — добавил Герольд, понизив голос и бросив быстрый взгляд через плечо, будто опасаясь, что позади может стоять сестра, — когда пришла весть, что свадьба во второй раз переносится, она сказала кое-что. Лионель приподнял бровь в предвкушении. — И что же? Герольд помялся, поставил кубок на стол, потом, видимо решившись, выдал, старательно копируя недовольную интонацию сестры: — «Его брат умер, конечно, очень вовремя. Мог бы подождать хотя бы до свадьбы? Сначала Поветрие, теперь траур… Что дальше? Дракон вернётся и сожжёт септу за день до церемонии?» — получилось очень похоже, особенно учитывая, как львята Дамона были схожи на лицо. Он моргнул. Потом хмыкнул. Потом, не выдержав, расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову так, что серьга в ухе качнулась, блеснув в свете свечей. Смех его прокатился по ближнему краю стола, заставив пару соседей обернуться, но Лионелю было плевать. Так могла сказать только Дженна Ланнистер. Только его золотая девочка, у которой терпения было меньше, чем у голодного пса перед наполненной миской. Герольд улыбнулся, явно довольный произведённым эффектом. Он снова взял кубок, покрутил в пальцах и добавил, чуть понизив голос и бросив быстрый взгляд в сторону матери, что сидела через несколько кресел: — Матушка потом сказала, что леди не подобает так говорить о чужих похоронах. — В его тоне мелькнула тень неловкости — всё-таки речь шла о смерти брата Лионеля, и парнишка, верно, не до конца понимал, уместно ли смеяться над этим сейчас. — А Дженна ответила, что леди вообще не подобает ждать так долго, и если Боги хотят её наказать, то могли бы придумать что-нибудь пооригинальнее. Лионель покачал головой, всё ещё улыбаясь. Он представил её — золотые волосы растрёпаны, щёки пылают от возмущения, губы поджаты, а в золотистых глазах колючие искры. Интересно, топнула ли она ножкой? Наверняка топнула. И губки поджала. — Я ей это обязательно припомню, — пообещал он, поднимая кубок. Герольд вновь чокнулся с ним и улыбнулся. — Только помните — не я вам этот говорил! Лионель фыркнул. — Твоя тайна умрёт со мной, юный лев! Даю слово. Они допили вино. Герольд поднялся — его окликнул кто-то из западных приятелей, и парнишка, бросив на Лионеля последний, почти заговорщицкий взгляд, растворился в толпе. Лионель остался один. Он смотрел на танцующих, на отца, что всё ещё обсуждал с лордом Дамоном дела короны, на леди Сериссу, чей ястребиный взгляд по-прежнему ощупывал зал, и улыбнулся. Завтра он наконец увидит её. Как она там говорила… ему стоит поучиться терпению… ну-ну. Он усмехнулся, жестом подзывая виночерпия. Он не собирался напиваться. Завтра ему еще идти к алтарю.

***

Штормовой Предел и правда отличался от Утёса. Таких толстых стен она не видела ни в одном из посещаемых ею замков — они были сложены из огромных, грубо тёсанных камней, серых, как зимнее небо, и, казалось, впитавших в себя вековой вой ветра. Даже воздух здесь был другим — не тёплым и сладковатым, как в Западных землях, а солёным, холодным, с горьковатым привкусом водорослей и мокрой шерсти. В Утёсе Кастерли было богато, просторно, величественно, но там всегда чувствовался человек. Здесь же — человек был как будто лишь гостем. Настоящими хозяинами были камень да ветер. Дженна сидела в медной ванне, погружённая в воду по самые плечи, и смотрела, как пар поднимается к потолку, где терялся в сумраке тяжёлых дубовых балок. Свечи оплывали в железных подсвечниках, и их дрожащий свет играл на каменных стенах, на старых гобеленах, на золотом льве, вышитом на её сорочке, которую служанки аккуратно сложили на скамье. Ванну притащили в отведённые ей на ночь покои — небольшую, полукруглую комнату с окном-бойницей. Она была не велика и предназначалась лишь для одной единственной ночи, со следующей — ее покоями станут покои ее лорда-мужа… Одна из служанок подлила в ванну горячей воды. Дженна вздохнула, закрыла глаза и откинулась на высокую спинку. Пар окутывал лицо, и она позволила себе на миг забыть, где находится. Вода была почти обжигающей, с запахом шиповника и розмарина — трав, что они привезли из Утёса. Запах был родным, почти домашним, и Дженна на миг представила, что она снова в своих больших красивых покоях, и всё это — дурной сон. Но когда она открыла глаза, вокруг были чужие стены. Над камином висела голова оленя и его пустые глазницы смотрели прямо на неё. Даже пар, поднимавшийся от воды, не мог скрыть этой навязчивой, грубой чуждости, окружающий её со всех сторон. — Миледи, не дёргайтесь, — тихо сказала вторая из её служанок, придерживая лодыжку госпожи. — Порежу. Дженна замерла, чувствуя, как холодное лезвие скользит по коже, сбривая золотистый пушок. Традиция — леди должна быть гладкой, как дитя, ведь мужчинам, видите ли, не нравится, что у женщин могут расти волосы где-то ещё, кроме как на голове. Глупость, конечно. Особенно если учесть, что мужчины сами этого не делали. Дженна вспомнила взлохмаченную бороду и шевелюру Лионеля. Он-то вряд-ли сейчас готовил себя для неё. Сегодня был пир. Большой, шумный, с гостями, которые съехались со всех Штормовых и Западных земель — первое большое собрание после того, как Весеннее поветрие наконец отпустило людей. Лорды и леди, рыцари и знаменосцы — все хотели видеть своими глазами, как дочь Седого Льва выходит за Смеющегося Вихря. И проверить, не слухи ли это всё… Она и сама могла бы быть сейчас на пиру. Но по правилам Семерых невеста не должна видеть жениха до церемонии. Обычно эту традицию забывали, позволяя будущим супругам познакомиться поближе. Но, учитывая обстоятельства, при которых Лионель назвал её своей, и желание отца соблюсти все правила, чтобы смыть скандальный осадок, они решили следовать обычаю до последней буквы. Поэтому её сейчас брили и мыли в покоях, а он пировал и принимал поздравления в Круглом чертоге, полном гостей и высоких лордов. Дженна приоткрыла глаза, глядя, как служанка подливает в ванну горячую воду. Эти девочки нравились ей. Они служили ей последние три года и за это время научились предугадывать её желания. Молчаливые, ловкие, смышлёные. Почти идеальные. Завтра они в последний раз прислужат ей, одев ее в свадебное платье и по правилам отправятся с Ланнистерами обратно в Утёс, а ей дадут новых слуг — штормовых девушек, которых она никогда не видела. Оставалось только молиться, чтобы они оказались такими же понятливыми. Дженна поймала себя на мысли, что думает обо всём на свете — о беспечности жениха, о старомодных и странных традициях, о служанках, — но только не о том, к чему её готовили. Она поморщилась. — Слишком горячо, миледи? — спросила одна из девушек с кувшином в руках. Дженна покачала головой. Тепло разливалось по телу, расслабляя мышцы, но не мысли. Завтра, почти в это же время, она останется наедине с Баратеоном и станет наконец женой. Это пугало. Особенно помня жар и неуёмную натуру Лионеля — его руки, его губы, его вечную усмешку… А ещё он был огромен. Не просто высок — широк в плечах, тяжёл, массивен. Дженна никогда не думала об этом раньше, но ведь это было важно. Для той, кому придётся лежать под ним. Она поёжилась, и вода колыхнулась от её движения, плеснув через край медной ванны. — Миледи, переживаете о свадьбе? — тут же спросила та, что возилась с её ногами. Дженна моргнула, посмотрела на девушку. Обычно они были молчаливыми — за это она их и ценила. Но сегодня, видно, даже им не терпелось нарушить тишину. — Я… — задумчиво вымолвила Дженна. Она не знала, что сказать. Что переживает? Да. Что боится? Ещё бы. Что хотела бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь, не в этой ванне, не в этом чужом замке, где ей суждено остаться с чужими для нее людьми и чужими традициями… — Это вполне естественно, — произнесла та, что до этого подливала ей горячую воду, а теперь добавляла травы и масла в полумутную воду. — Но вы не первая невеста, что страшится собственной свадьбы, мидеди, — добавила она, поглядев на неё. — Я не боюсь, — тут же бойко ответила Дженна. Хоть это была ложь. Девушки, улыбнувшись, переглянулись. И прежде чем что-то ответить, в комнату вошла ее леди-мать с верной ей Мариэллой. Ее служанки тут же встали и, поклонившись, опустили головы. Дженна обернулась в ванной, уперевшись руками о края. — Вы сделали всё, что нужно? — спросила леди Серисса. — Да, миледи. Осталось только миндальное масло… — кивнула старшая из служанок, только когда к ней обратились, подняв глаза с пола. — Славно. Воду следовало бы вылить под плодовое дерево, но, по словам леди Кассии, чтобы найти ближайшее, нужно покинуть пределы замка и его окрестности, — небрежно произнесла леди Серисса. — Что стоите? Миндальное масло само в кожу не вотрётся, — добавила матушка, и слуги поспешили выполнить её приказ, пока та подошла к разложенным служанкам на кровати трём сорочкам. — Я выбираю ту, что надену завтра, — не без помощи служанок выбираясь из ванны, сообщила матушке Дженна, пока девушки, подняв её, обтирали горячую кожу насухо и начали втирать в неё миндальное масло. — Чудесная работа… — рассматривая рубашки, сообщила матушка. Дженна робко улыбнулась. Услышать похвалу от матушки было редкостью. На кровати лежали три сорочки. Первая — та самая, над которой она трудилась в Эшфорде из ткани, что привезли из-за Узкого моря. По краю юбки резвились львята, играющие меж собой в переплетении дикого плюща, от плеча до груди в том же плюще играли львицы, а от плеча до рукавов был вышит плющ с расцветающими в нём диковинными цветами — и всё одной золотой нитью. Работа была тонкой, почти невесомой. Дженна вложила в неё долгие месяцы ожидания, и теперь, глядя на неё, она чувствовала гордость пополам со страхом: мысль о том, что он мог увидеть ее в одной такой полупрозрачной сорочке, тут же заставляла ее обложенную и охложденную после ванны кожу покрыться мурашками. Вторая сорочка была проще, но не менее красива: из мягкой, почти бархатистой шерсти. Цвет — тёмно-красный, в цвет дома Ланнистеров, с пуговицами на груди в виде маленьких львиных голов и узелками в виде львиных хвостов. От пояса до края юбки тянулись зелёно-красные кусты цветущих роз. Эта сорочка была теплее, и не столь прозрачная как первая. Третья была золотистой. Не жёлтой, не оранжевой — именно золотистой, под цвет волос Дженны в свете камина. Ткань — тяжёлый, струящийся шёлк, привезённый из Мира, переливался в свете свечей, словно жидкое золото. Вышивки было не много, но от этого она не была менее изящной: по вороту и манжетам вились вздымающиеся друг против друга львы, вставшие на задние лапы и готовящиеся к битве. Ни львят, ни роз, ни плюща — только символ ее дома. — Спасибо за похвалу… Как думаете, матушка, какую выбрать? — спросила Дженна, пытаясь разглядеть выражение лица матушки, пока служанки продолжали возиться с её кожей. — Ну… — задумчиво произнесла ее леди-мать, коснувшись одной из них. — Твой будущий муж не славится терпением, полагаю, ему будет без разницы сколько труда ты вложила в каждую из них. Дженна чуть потупилась, чувствуя, что краснеет. — Не беспокойся. В этом суть всех мужчин, — заметив робость дочери и посмотрев на неё, произнесла Сериса, отпустив ткань и выпрямившись, подошла к дочери. — Было бы странно, если бы твоего мужа заботила в вашу брачную ночь твоя сорочка, а не твое тело, — нравоучительно произнесла матушка. И Дженна бегло посмотрела на неё. Служанки усмехнулись, практически заканчивая с миндальным маслом, намазывая уже последнее содержимое баночки ей на щиколотки. А служанка матери уже помогала ей надеть шелковую рубаху. Когда её приготовления были окончены, их с матушкой оставили наедине. — Ну, — произнесла леди Серисса, когда служанки вышли, и дверь закрылась за ними. — Присядь. Она кивнула на стул, что стоял подле ванны, и Дженна послушно опустилась на него. Мать нашла оставленный прислугой гребень и встала за её спиной. — Волосы ещё влажные, — сказала она, проводя зубьями по золотистым прядям. — К утру высохнут. Я велела добавить в воду отвар из розмарина — завтра будут блестеть золотом. Дженна молчала, чувствуя, как гребень тянет пряди, распутывая их. Мать никогда не была нежной, но сейчас её движения были почти ласковыми. Почти. — Скажи мне, — начала леди Серисса, и голос её был спокойным, и в своей манере не громким, — в чём суть брака? Зачем все эти церемонии, проводы, обычаи? Зачем люди собираются в септе, призывают свидетелей, клянутся перед богами? Дженна задумалась. Ей хотелось ответить красиво, как учила её спета в детстве, но мысли в миг испарились, как только мать задала свой вопрос. — Это… праздник, — осторожно сказала она. — И перед ликами богов и людей — честный союз двух домов. — Честный союз, — повторила леди Серисса, и в голосе её проскользнула усмешка. — Красиво. Но не совсем верно. Она отложила гребень, взяла со стоящего неподалёку столика баночку со смесью, зачерпнула пальцем. — Вся суть брака — в постели, Дженна. Не в клятвах, не в пирах, не в танцах и поцелуях. Празднуют не союз двух «влюбленных» — празднуют то, что двух породистых животных свели вместе, и ждут от них не менее породистого потомства. Дженна почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Брак — это пашня, — продолжала мать, втирая мазь в её волосы. — Мужчина бросает семя. Женщина взращивает плод. Если поле остаётся бесплодным — грош цена такому союзу. В Вестеросе брак скрепляется не поцелуем в септе, а криком младенца в колыбели. — Матушка… — Не перебивай. — Леди Серисса говорила ровно, безжалостно, но спокойно. — Ты знаешь, сколько младенцев я похоронила? Четверых. И еще двух потеряла до их рождения. Я лежала на кровавом ложе, каждый раз думая, что умираю… а после кровать перестилали, дитя уносили, меня переодевали, и только тогда пускали в комнату моего дорогого мужа. Ведь…мужчинам не положено смотреть на такое, — леди Серисса усмехнулась, пока Дженна замерла под ее руками. Мать никогда не говорила ей такого… — Мужчины обожают охоту, турниры, драки, войны… но им нельзя видеть тебя в огонии, крови и поту, рожающей им наследников. Дженна сглотнула. Гребень снова заскользил по волосам. — А потом. Когда плод твоих многомесячных стараний еще не стал пищей червям и только начинает гнить в маленьком гробике, ты вновь ложишься в то же ложе и вновь раздвигаешь ноги, терпя мужа и ублажая все его желания, — говорила леди Сериса. — Женщина в браке — это, прежде всего, навсего сосуд для наследников. Повисла пауза. Леди Серисса бережно расчесывала волосы дочери, а Дженна думала… ее всегда страшила мысль о ребенке… но ей всегда казалось, что мать была счастлива с отцом… — Матушка, — наконец вымолвила Джнна. — Вы разве не любите отца? Позади послышались усмешка. — Я была счастлива, когда отец сообщил мне, что я стану женой наследника Утеса Кастерли, — Дженна чуть повернула голову, ее мать задумчиво слегка улыбалась и, заметив, что дочь смотрит на неё, продолжила: — Но мы ведь говорим о «браке», а не о «любви». А цель брака, как я тебе пытаюсь объяснить, — не любовь, а создание законного потомства для дома и семьи. Джено повернула голову обратно, думая над словами матери. — В твоем случае, конечно, немного по-другому, — тут же ответила Леди Серисса. — твои дети не унаследуют Штормовой предел, наследник у лорда Ройса, его внук Борамонд. Но все же… — мать чуть помедлила. — Любой мужчина желает посеять семя в жене. И… Лионель все же… второй в очереди? — даже немного не бережно произнесла Леди Серисса. — Да… — не понимая, ответила Дженна. — Я не желаю смерти его племяннику, но жизнь порой бывает запутанной, — кашлянула матушка, и Дженна наконец поняла, — Взять так принца Бейлора. Законный наследник, любимец народа, прославленный воин… отец двух прекрасных мальчиков… а теперь все троя лишь прах, а на троне Эйрис Книжник, а правит Бринден ворон. Не думаю, что король Дейрон так предпрологал будущее государства, — произнесла Леди Серисса. — Я не желаю смерти мальчику, — произнесла Дженна. — Я тоже, — леди Серисса покачала головой, — но жизнь, Дженна, не спрашивает. Случается. И ты должна быть готова ко всему. Даже к тому, что будет завтра. Она отложила гребень и начала заплетать волосы дочери в косу. — В первую ночь всегда больно. Не верь песням. Это ложь. Но ты привыкнешь. — Матушка… — Не перебивай. — Леди Серисса чуть повысила голос. — Ты должна делать всё, что он захочет. Ублажать его. Угождать. Но не забывай — ты леди. Не шлюха. Он не должен обращаться с тобой, как с теми, кому платят. Пусть оставит это для других. Дженна заморгала. — Ты думаешь, он будет тебе верен? — леди Серисса усмехнулась краем губ. — Дурой ты никогда не была, моя милая. Ты же прекрасно понимаешь, что то, что он не может делать с леди, он будет делать со шлюхами, а? Для мужчины это естественно. Только женщина чтит клятвы, которые вы дадите завтра в септе. Она взяла лицо дочери в ладони, повернула к себе. — Если ты будешь хорошо его ублажать, он, может быть, на какое-то время забудет о них. Но не жди верности. Вы даете одинаковые клятвы — это верно. И по закону он должен чтить тебя и быть верным. Но мужчины… — она помолчала, — они не такие, как мы. Дженна смотрела в холодные глаза матери, она никогда не говорила с ней так откровенно как сейчас. — Он может сеять семя в кого угодно, — продолжала леди Серисса. — Но законные дети будут только от тебя. Твои дети. Его наследники. Это единственное, что имеет значение. Всё остальное — пустое. Она отпустила лицо дочери. — Теперь тебе стоит поспать. Завтра рано вставать. И не вздумай плакать — глаза будут красными. Опозоришь меня и отца. Дженна медленно поднялась с места. — Матушка… — Что? — Спасибо. Леди Серисса посмотрела на неё долгим взглядом. — Не благодари. Я делаю то, что должна делать любая мать, предупреждать и говорить правду, а не как моя, — она фыркнула. — Моя леди матушка внушила мне, что брак это таинство двух душ! Что нет ничего сладостнее любви и прекраснее чувств, трепещущихся меж двух любящих супругов! — Леди Сериса усмехнулась. — Я поняла, что это не так в первую же ночь, когда твой отец завалился на меня, — добавила она уже без усмешки. — Оставь любовь бардам и нищим, дорогая, твое дело — лишь долг. Она поцеловала Дженну в лоб и вышла из комнаты, позволяя служанком вновь войти, чтобы те потушили свечи. Дженна, моргнув, задумчиво подошла к кровати, глядя на три лежавшие на кровати сорочки. Теперь после нравоучений матери ей было даже все равно какую выбрать… — Мне кажется эта самая лучшая, — произнесла одна из девушек, подойдя с последней горящей в комнате свечкой в руке к размышляющей госпоже и указывая на первую с львятами на подоле. — А миледи что нравится? — спросила другая, тоже подойдя к Дженне. Та поджала губы, поочередно глядя на сорочки. Какая разница… и вправду… она аккуратно взяла сорочку с львятами, подушечками распаренных пальцев, трогая тонкую золотую вышивку… она так долго старалась над ней и неужели теперь это все не важно? Она моргнула. — Давайте эту, — произнесла она, кашлянув и отдавая девушкам первую сорочку. Девушки улыбнулись, переглянувшись меж собой. И чему они радуются? Почему это все радуются и поздравляют ее со свадьбой? Дженна совсем не чувствовала себя счастливой, скорее напуганной и трусливой. Будто она не львица Утёса Кастерли, а безродная кошка, забитая беспризорниками камнями. — Славно, миледи! Вас по правилам приведут завтра в вашу спальну первой, и сорочка будет ждать вас на постели! — сообщила девушка, вместе с другой, забирая все остальные рубахи с постели госпожи. Дженна кивнула, и девушки, пожелав ей добрых снов и предупредив, что разбудят её рано, чтобы помочь с платьем, покинули покои, унося с собой последнюю свечку. Дженна осталась одна. Она лежала на кровати, чувствуя, как пахнут волосы — травами и маслами, как гудит голова от материнских слов и горит распаренное тело от настоек и мазей. Она легла, укрылась одеялом. Закрыла глаза. Завтра человек, которого она знала всего пять дней, сделает ее своей. Завтра она станет его женой. Завтра детство закончится. Сон пришёл не сразу. Но, когда пришёл, она не видела снов. Только тьму и тишину. И где-то на краю сознания — его смех. И свой собственный страх, который она не могла прогнать.

***

Утро выдалось серым и сырым, точно таким, каким ему и надлежало быть в Штормовом поздней весной — небо сливалось с цветом древнего серого камня, а в щелях стен завывал нестихающий ветер. Лионель стоял перед высоким зеркалом и рассматривал себя с тем брезгливым любопытством, с каким не заглядывал в отражение уже много лет. Он никогда не питал слабости к излишнему украшательству своего облика как иные лорды. И почти не выносил болтливых цирюльников, швей и портных. Но сегодня избежать этого было никак нельзя. Вокруг него хлопотало не меньше пяти душ: одергивали рукава, приглаживали складки чёрного камзола, пристегивали к плечам тяжелый желтый плащ и укладывали волосы, смазывая их маслами, от которых в комнате стоял приторный, сладковатый дух. Он давно так не выглядел. Пожалуй, что и никогда. Теперь же он походил на короля Штормовых земель, не меньше. Камзол сидел в обтяжку — черный штоф, жесткий, как броня, и расшитый по груди золотыми оленями с драгоценностями, каждый из которых, казалось, стоил годового содержания мелкого замка. Ткань он купил когда-то, поддавшись уговорам матери, но так и не применил ее до сегодняшнего дня, считая ее слишком уж вычурной. Фамильный Плащ, цвета спелой кукурузы, подбитый чёрной куницей, скрепляла на плече массивная застежка: олень с сапфировыми глазами, смотревшими холодно и безразлично. Сапоги из мягкой, как масло, кожи, отражали пламя свечей. На поясе висел кинжал с рукоятью в виде ветвистых рогов, отлитых из червонного золота — подарок отца на помолвку. Волосы и бороду ему подрезали, и теперь черные кудри, обычно напоминавшие воронье гнездо после бури, лежали гладко и лоснились от масла, будто мокрые. «Седину хоть замазывать не стали, и на том спасибо», — угрюмо подумал Лионель, терпя прикосновения чужих пальцев. Он никогда не понимал смысла этой возни. Красиво, спору нет, но к чему столько трудов, если к ночи все это будет сорвано и брошено на пол в свадебной суматохе? Женщины, провожающие его до постели, с этим справляются быстрее любого оруженосца. Он вообще не держал слуг для облачения, почитая эту привычку унизительной, сродни обычаю иных лордов заставлять челядь держать ночные горшки, пока те справляют нужду. Дерак, конечно, при нем состоял — не то слуга, не то оруженосец, не то старый товарищ по пьяным дракам в портовых тавернах. Но даже Дераку Лионель никогда не позволял одевать себя, предпочитая справляться с ремнями и пряжками сам. Собственные руки не предадут и не уколют булавкой. Но сегодня надлежало терпеть. Таковы были традиции, древние, как сам Штормовой Предел, и столь же неудобные. Лионель глянул в зеркало, увидел идеально уложенный завиток у виска и, не выдержав, растрепал приглаженную прическу. — Милорд! — взвыл цирюльник, всплеснув руками, будто на его глазах только что зарезали любимого пса. — Катись к Иным, — поморщился Лионель, встретившись в отражении с собственным твердым взглядом и кивнув сам себе. — Хватит. Это уже перебор. Так лучше. По крайней мере, он снова стал похож на Лионеля Баратеона, а не на разряженного сутенера из-за Узкого моря. Цирюльник отступил, недовольный, но молчаливый. — Выглядишь как настоящий лорд, — раздался знакомый голос позади. Лионель повернул голову слишком резко, и золотая серьга звякнула о воротник. В комнату, ухмыляясь, вошел Дерак — приземистый, крепкий, обычно с небрежной щетиной, но сегодня гладко выбритый в честь праздника. — Ага, — буркнул Лионель, сходя с низкой скамеечки под неодобрительный ропот прислуги. — Лорд Титек и Кислого Эля. — Гляди, не ляпни такого невесте, — хохотнул Дерак, прислоняясь плечом к косяку двери. — Милорд, ремень не затянут… — промямлил кто-то из портных, но Лионель только отмахнулся, словно от назойливой мухи. — Отъебитесь, — он рывком растянул шнуровку у горла, освободив три верхние пуговицы, которые слуги застегивали с особым трепетом. — Меня в жизни так долго не наряжали. Даже перед турниром латы надевать проще и быстрее. Еще немного, и я сам себя начну за девицу принимать. — Это их работа, милорд, — весело заметил Дерак, глядя, как друг и господин с ворчанием поправляет пояс с золотой пряжкой. — И они её справили на славу. А теперь — хватит, Семеро вас побери. Идем. Ты ведь за мной пришел? — последнее он произнёс с надеждой в голосе. — Да, милорд, — кивнул приятель. Лионель радостно улыбнулся шагнул к Дераку, звучно хлопнул его по плечу и, не оглядываясь, вышел из покоев, оставляя за спиной разгневанных своим небрежением портных. Он спешил в септу, ведь чем скорее начнется этот фарс, тем скорее кончится его вынужденный целибат и он вернется в спальню, но уже не один. И это не могло не радовать, подпитывая его нетерпение. — Ваша матушка уже начала беспокоиться, не сбежали ли вы, — прохрипел Дерак, кое-как поспевая сзади. Они зашагали по коридору. Дерак поспевал за ним, с трудом перебирая короткими ногами. — Сбежал? Сейчас, когда меня нарядили как принцессу? Нет уж. Лионель усмехнулся в темноту лестничного пролета, спускаясь по выщербленным тысячами ног ступеням. Дерак еле успевал за ним. — Поубавь шаг! — Яйца зовут! Дерак хохотнул. — Передай им, что им еще ждать и ждать! Давай передохнем! — Дерак хохотнул, остановившись и уперев руки в колени. Лионель тоже замер, недовольно оглянулся. Дерак выпрямился, вытер лоб рукавом. — Слушай, — сказал он, понизив голос. — А может, ну его? Ты ж до вечера не дотянешь. Пир, тосты, танцы. А потом ещё проводы. Тебе ж целый день ждать. — Я знаю, — буркнул Лионель. — Так может, того… — Дерак покрутил рукой у пояса, многозначительно усмехнувшись. — Ну, рукой-то? Успокоишься, в себя придешь. А то ты сейчас как перетянутая тетива — лопнешь. — Не сегодня! Я терпел больше года, потерплю и сегодня. Идем! Без меня не начнут! — вновь хлопнув друга по плечу и помчавшись вниз, сказал Лионель. Септа в Штормовом Пределе была пристроена к главной башне много позже возведения замка, и камень выдавал ее чуждость: светлый известняк на фоне серого, почти черного гранита древних стен, помнивших еще Дюррандоноа Богоборцев. Она повторяла изгиб главной башни — той, что звалась Каменным Кулаком, — и оттого казалась не храмом, а волной, разбившейся о твердыню и застывшей навеки. У входа уже столпился люд — те, кому не хватило места внутри, под сводами, расписанными скупыми ликами Семерых. Конюхи, поварята, мелкие рыцари безземельные, торговцы, явившиеся поглазеть на свадьбу сына их лорда. Завидев жениха, толпа взревела: — Смеющийся Вихрь! Баратеон! Жених! Лионель радушно кивал и знакомому конюху, что когда-то учил его сидеть в седле, и мелкому лорду с границы Дорнийских Марок, чье имя он вечно забывал. Ему хотелось лишь одного — поскорее добраться до дверей септы. У самых врат, сложенных из побелевших от времени дубовых досок, окованных железом, его ждали приятели. Сир Бейлон Сванн стоял в черно-белом камзоле цветов своего дома и плаще снежной белизны, отороченном мехом чернобурой лисицы. Рядом возвышался кузен Роджер Пенроз — широкогрудый, в парадном каштановом панцире, украшенном перьями и перевязью. Братья Тарты, Аррек и Эдрик, оба рослые и светловолосые, выглядели так, будто только что сошли с гобелена в парадной одежде. И даже Меррик Грандисон, известный пьяница и балагур, ухитрился найти чистую септонскую рясу, и вид имел почти трезвый — если не считать лихорадочного блеска в глазах. — О, глядите, — крикнул Доннел Фелл, заметивший его первым и тыча в Баратеона пальцем. — Наш олень превратился в павлина! — Заткнись, — огрызнулся Лионель, но беззлобно, принимаясь пожимать протянутую руку кузена. — Мой кузен жениться, скажи мне это кто-то до того треклятого турнира, я бы поставил руку на отсечение, что это брехня! — пожал он руку Лионеля. Лионель лишь усмехнулся. Он и сам бы поставил не меньше. — А я бы голову, — раздалось от дверей септы, и навстречу вышел Гоуэн Баратеон, младший брат, с распростёртыми объятиями. Они обнялись, хлопая друг друга по спинам. — Семеро милостивых, братец, от тебя даже элем не разит! Что стряслось? — Да пошел ты, — шутливо оттолкнул его Лионель, но ухмылка тронула губы. Вместе с компанией он шагнул под своды септы, и гул голосов мгновенно стих, сменяясь шепотками. Все головы повернулись к жениху. Витражные окна, изображавшее всех Семерых под древними сводами, бросали на находившихся в зале разноцветные отблески, и, кажется, солнце наконец почтило Штормовой Предел своим присутствием. — Матушка точно будет плакать, — шепнул Гоуэн, пока они неспешно шли вперед. Зал гудел, как растревоженный улей. Лионель обвёл взглядом гостей. Ланнистеры со своими вассалами — целая армия золота и алого. Штормовые лорды — Феллы, Сванны, Пенрозы, и прочие, и прочие… Речные лорды — Талли, Блэквуды, Бракены. И из Королевских земель кое-кто приехал, несмотря на мор… Мать нашла его первой, и младший брат, завидев леди Кассию, благоразумно отступил к своему многочисленному семейству, оставляя Лионеля на съедение родительнице. Кассия Баратеон, урожденная Пенроз, подошла и, привстав на цыпочки, чмокнула сына в щеку. Глаза у нее блестели — то ли от счастья, то ли от слез, которые она сдерживала с самого рассвета. — Семеро благословили меня увидеть и это! — сказала она, радостно улыбаясь и осматривая его вид с придирчивостью женщины, потратившей на наряд сына больше золота, чем стоил добрый боевой конь. — Ты выглядишь… бесподобно, дорогой! — А в обычный день — ужасно? — усмехнулся в усы Баратеон. — Нет, конечно. Но сегодня ты особенно хорош! — Она сжала его руку, и пальцы ее были сухими и горячими. — Я так рада, что ты наконец… — Мам, прошу… — он поморщился. — Не начинай. — Ладно-ладно. — Она отступила на шаг, и в тот же миг к ним приковылял, тяжело опираясь на трость, лорд Ройс Баратеон. Он положил свободную руку на плечо жены, произнеся: — Если я и предполагал следующую свадьбу в этом замке, то думал о Борамонде, — кивнул он в сторону старшего внука и наследника, что стоял у алтаря, безуспешно пытаясь придать лицу серьезное выражение. — Его время еще не прошло, пусть подождет еще лет пятнадцать, — отшутился Лионель. — Ну уж нет! — категорично покачала головой его леди-мать. — Она уже побеседовала с дочерьми лорда на вчерашнем пиру, — усмехнувшись, сообщил лорд Ройс. — Да! И не стыжусь этого! — усмехнулась леди Кассия. — Твои братья оба женились рано, и ничего. Только ты… — она запнулась и вместо того, чтобы продолжить, застегнула одну из пуговичек на воротнике сына, ту самую, что он нарочно оставил свободной. Лионель покачал головой, все же позволяя матушке завершить начатое. — Это не важно… главное, сейчас ты женишься, и это славно! — заявила она, довольно улыбаясь. — Семеро воистину услышали мои молитвы. — Она потянулась поправить его растрепанную прическу, но в этот раз он не позволил: перехватил тонкое, но все еще сильные запястье матери, удерживая ее в своих ладонях. — Оставь его, — произнес лорд Ройс. — осталось выкрасить бороду в зеленый и будет как тирошиец. — добавил он с легкой улыбкой. Матушка еще чуть-чуть поворчала, но умолкла, когда к ним подошел Дамон Ланнистер, прежде всего оглядевший внешний вид Смеющегося Вихря. — Итак, неплохо, — удивленно хмыкнул Седой лев. — Мы начинаем, — добавил он, переведя взгляд на хозяина замка. Лорд Ройс довольно кивнул, чуть пристучнов тростью: — Пожалуй, что так! Ланестер кашлянул и направился в сторону открытых дверей септы. Обратно он вернется уже с дочерью… — Готов совершить самую главную мужскую ошибку? — спросил лорд Ройс, неспешно шагая с сыном к возвышению, где на вершине лестницы, под мозаичным ликом Отца, уже ждал молодой септон — тощий, с лицом постника и руками, сложенными так, будто он боялся что-то разбить или помять расшитую мантию. Лионель покосился на отца. Тот опирался на трость сильнее обычного — подъем давался ему тяжело, хотя старый лорд ни за что не признал бы этого. — Зачем же вы с матушкой меня так долго на эту «ошибку» подбивали? Лорд Ройс хмыкнул в седые усы, и в этом хмыке слышался целый ворох невысказанного. — Ну… совершив эту ошибку, ты станешь либо счастливым человеком, если Семеро будут милостивы, либо мудрецом, если нет. — Он помолчал, переставляя трость на следующую ступень. — А Вестеросу, всегда не хватало и тех, и других. Особенно среди Баратеонов. Мы слишком громкие, чтобы быть мудрыми, и слишком упрямые, чтобы быть счастливыми. — И это твой совет после пятидесяти лет брака? — усмехнулся Лионель, поправляя тяжелый фамильный плащ, сползавший с плеча. — Пятьдесят лет… — лорд Ройс задумался, остановившись на предпоследней ступени, чтобы перевести дух. Витражное окно за спиной септона бросало на его морщинистое лицо багровые и янтарные блики. — Ну, вам это не грозит. Лионель вопросительно изогнул бровь. — Через пятьдесят лет тебе будет восемьдесят шесть! — фыркнул старый лорд, наконец одолев последнюю ступень и встав рядом с сыном перед септоном. Он тяжело дышал, но взгляд сохранял ясный и насмешливый. — С такой дурной головой, как у тебя, да с твоей любовью влезать в каждую драку от Дорнийских Марок до Стены — ты столько не протянешь. Он помолчал, глядя не на сына, а на лик Отца, выложенный из кусочков цветного стекла, и добавил уже мягче и тише: — Забудь мои слова об «ошибке». Чушь это все. Стариковское брюзжание. Некоторым, как тебе, брак просто необходим. — Он протянул руку и поправил массивную бляшку в виде коронованного оленя, что скрепляла на плече Лионеля тяжелый желтый плащ, пахнувший пылью и древностью. — Ты слишком долго тренировал племянников, вместо того, чтобы обучать собственных сыновей. Лорд Ройс встретился взглядом с сыном, и чуть улыбнулся. — Мать права. Мы оба уже отчаялись увидеть тебя в этом плаще. Ну что ж… удивил. А если боги будут милостивы, и наши глаза увидели это, — он прихлопнул сына по груди, туда, где под слоем штофа и золотого шитья в предвкушении билось сердце, — то, глядишь, доживем и до рождения твоего первенца! Лионель в ответ лишь улыбнулся — кривоватой, неловкой улыбкой человека, не привыкшего к родительской ласке. Он любил племянников. Мальчишки Гоуэна и паренек покойного Оррина росли крепкими, ладными, с вечно сбитыми коленками и сильными руками. Учить оленят было славно. Но о собственных Лионель никогда не грезил. Молодой септон кашлянул, нерешительно напоминая о себе. Лорд Ройс еще раз напоследок прихлопнул Лионеля по плечу и, вновь опираясь на трость, не спеша, спустился, заняв место рядом с женой, что уже промокала глаза уголком платка. Лионель перевел взгляд на септона. Тот был новым — старый септон умер по весне. Мальчишка лет двадцати, с румяными щеками и голубыми глазами, которые смотрели на Лионеля с благоговением. — Лорд Лионель, — пролепетал он. — Я так рад… так счастлив… это такая честь… — Давай без этого, парень, — отмахнулся Лионель поправляя воротник, вышивка на нем колола шею, он верил в Семерых, но не был фанатиком и септонов как и мейсторов не любил, слишком первые любили деньги прихожан, а вторые бахвалиться своим умом, но замолкали всякий раз, когда ошибались… будь его воля, их венчал бы пьяница Меррик. Музыканты тронули волынки, начиная традиционную штормовую свадебную музыку. И он тут же повернул голову в сторону ворот. Ну вот и началось. Гости смолкли. Солнце, решившееся показаться из-за туч и светящееся из открытых дверей, слепило глаза, и Лионелю, как и гостям, приходилось щурится, глядя на вошедших в септу невесту, шедшую под руку с отцом. Лионель пытался разглядеть ее лицо. Она шла медленно, не спеша. Платье цвета слоновой кости: теплое, кремовое, как свеже сбитые сливки, облегало ее стан, расшитое по подолу и рукавам золотой нитью, что вспыхивала в солнечных лучах. Лица не было видно — его скрывала фата из тончайшего шелка, лиснийского, должно быть, или миррийского, расшитая золотыми узорами. Ткань струилась от макушки до самого пояса, переливаясь и колыхаясь при каждом шаге, словно утренний туман над заливом, скрывая толщию воды. На плечах ее лежал тяжелый алый плащ с золотыми львами. Ланнистерский плащ. Ее девичий плащ, который ему предстояло заменить своим по традиции. Придерживая юбки и опираясь о руку отца, она плавно поднялась по ступеням и остановилась рядом, напротив Лионеля. Лорд Дамон, со вздохом посмотрел, то на дочь, то на Лионеля, и наконец, чуть устало улыбнувшись, вложил ладонь дочери в руку Боратеону. Пальцы ее были прохладными, как, в прочем, и всегда… — Береги ее, — сказал лорд Дамон тихо, почти неслышно. Лионель же не мог отвести глаз от золотой фаты, за которой угадывались знакомые черты. — Всю жизнь. Дамон кивнул и пошел вниз. Лионель же второй рукой нашел край фаты. Медленно, почти благоговейно, он поднял ткань. Сердце, казалось, пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь в висках. Губы сами собой расплылись в улыбке — глупой, совершенно дурацкой, неподобающей для его возраста и статуса. Она была лучше, чем в любом из его снов, в любом из воспоминаний. Те же зелёно-золотые глаза, те же пухлые губы, сейчас тронутые робкой, неуверенной улыбкой. Тот же вздернутый нос, который она вечно морщила, когда злилась. А на щеках уже алел легкий румянец волнения. Ему захотелось прижать ее к себе немедленно. Здесь. При всех гостях, при их родителях, при септоне и всех Семерых. Сжать так, чтобы кости хрустнули, зарыться лицом в ее волосы, и пусть все остальные катятся к Иным… Септон кашлянул, Лионель пропустил и это, продолжая глупо улыбаться и держать ее уже не такую холодную ладонь, поглаживая тыльную сторону большим пальцем с оленьим перстнем на нём. Улыбка Дженны стала чуть более уверенной, и она кивнула в сторону септона, ждущего, чтобы начать церемонию. Лионель усмехнулся, встряхнул головой, прогоняя наваждение, и тоже перевел взгляд на священника. Дальше было как в тумане. Септон что-то читал, они давали обеты, обменивались плащами. Он снял свой жёлтый плащ и накинул на её плечи вместо алого. — Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моей леди и женой, — сказал он. — Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моим лордом и мужем, — ответила она. Он наклонился, чтобы поцеловать её, и вдруг она шепнула: — Только попробуй меня при всех так поцеловать, как тогда. Не доживешь и до ночи. Он дёрнул уголком рта. На миге ему захотелось сделать именно это. Назло Дженне. Но он лишь улыбнулся и поцеловал её — целомудренно, благородно, едва коснувшись губ, как и положено. Септа загудела, взрываясь аплодисментами, криками и свистом. Лионель отстранился, и быстро перевел взгляд на толпу. — Всё, теперь всем на пир! — крикнул он, поворачиваясь к залу. — Все в Круглый зал! Жрите, пейте, веселитесь! Пусть те, кто еще помнит как это делается, напомнит это тем, кто уже позабыл! Все засмеялись и начали расходиться. Гости потянулись к выходу, поздравляя их родителей с союзом двух домов. И как только первые лорды и леди повернулись к ним спиной, идя к выходу из септы, Лионель притянул Дженну к себе и прижался к её губам по-настоящему. Жадно. Глубоко. На зло. Его руки сжали её талию, притягивая ближе, и она всхлипнула, вцепившись в его камзол. — С ума сошёл? — выдохнула она, когда он оторвался. — Слушай, давай не пойдем на пир… — он вновь поцеловал, но коротко и, оторвавшись, облизнул губы. Она рассмеялась, не громко, насмешливо, отодвигаясь от него. — Вы ждали меня больше года, милорд… подождете и до ночи… — Нас не заметят… — с мукой произнес Лионель. Терпеть было не в моготу. — Боюсь, отсутсвие новобрачных все же будет заметным. — Но мы быстро… — О! В этом я не сомневаюсь, — усмехнулась она, потянув его за камзол в сторону уходящих из септы гостей. — Боги, — выдохнул он. — Меня предупреждали, что жены даны своим мужьям, чтобы их мучать, но я не думал, что моя станет делать это сразу после церемонии! — О дорогой муж, я еще даже не начинала, — со смехом ответила она. — Идём. Нас ждут. — добавила Дженна и взяла его под руку.

***

Пир в Круглом чертоге Штормового Предела превосходил всё, что Лионель когда-либо видел в этих стенах. Казалось, сам замок, привыкший к суровости и ветрам, захлебнулся золотом и алым — цветами Ланнистеров, что спорили с жёлтым и чёрным Баратеонов на каждом углу. Знамёна, свисавшие с почерневших от времени балок, чередовались: коронованный олень на желтом поле и злотой вздыбленный лев на алом. Шёлк переливался в свете сотен свечей, и казалось, что звери на стягах вот-вот оживут и сойдутся в схватке. Столы ломились от яств, и слуги в жёлтых с чёрным ливреях сновали меж гостей, не успевая подносить все новые и новые блюда. Седой Лев не поскупился на свадьбу единственной дочери, и теперь каждый лорд, каждый рыцарь, каждый заезжий купец, которому посчастливилось попасть в великий чертог, мог воочию убедиться в правдивости поговорки, что Ланнестеры и гадят тоже исключительно золотом. Запечённые целиком кабаны, фаршированные яблоками, черносливом и грецким орехом, истекали соком и благоухали мёдом и тимьяном. Рядом с ними, на серебряных блюдах размером с добрый щит, покоились лебеди в собственных перьях, надетых обратно после запекания — их длинные шеи были изогнуты с таким изяществом, будто птицы всё ещё плыли по глади пруда, а не ждали, пока чей-нибудь нож вскроет их хрустящую кожицу. Осетры из Трезубца, доставленные в бочках с водой за три дня до свадьбы, были поданы с лимонами из Хайгардена и шафраном, от которого соус приобрёл цвет золота. Пироги с олениной, луком-пореем и густой подливой на красном вине высились горами; из некоторых, если разрезать корочку, выпархивали живые птицы — малиновки и зяблики, что метались под сводами, пугая леди и заставляя мужчин хохотать. Вино лилось рекой. Золотое арборское, сладкое, как первый поцелуй, соседствовало с терпким дорнийским красным, от которого на языке оставалась долгая пряная нота. Для тех, кто предпочитал что-то покрепче, слуги разливали тёмный штормовой эль из бочек, выдержанных в подвалах замка ещё со времён прадеда Лионеля, и мёд, настоянный на вереске и летних травах. Все, что только душа пожелает, казалось, было в этом зале. Меж столов сновали жанглеры и фокусники в красно-золотых одеждах, что подбрасывали в воздух горящие факелы и ловили их с ловкостью, от которой у леди перехватывало дыхание. По меньше мере дюжина музыкантов с правой и левой стороны чертога играли всем знакомые песни и баллады, развлекая гостей. Но Лионель не видел ничего из этого. Не замечал ни жонглёров, что метали огонь в опасной близости от знамен, ни лебедей в перьях, ни пирамид из фруктов, ни зябликов, летавших по залу, ни даже собственного отца, который что-то втолковывал лорду Дамону, размахивая кубком. Он видел только её. Они сидели во главе стола — там, где обычно восседали его отец с матерью. Сегодня эти места принадлежали им и только им. Все остальные сидели чуть ниже, а в центре зала уже танцевала парочка лордов с леди. Лионель не мог отвести глаз от жены. Она сидела рядом в платье цвета слоновой кости, расшитом золотом, и её волосы, уложенные в сложную причёску, сияли в свете свечей, и он не не мог оторвать взгляда от ее лица… — Ты смотришь на меня так, будто я сейчас исчезну, — шепнула Дженна, когда он в очередной раз накрыл её ладонь своей и принялся поглаживать большим пальцем тыльную сторону. Перстень с оленьей головой тускло блестел в свете свечей, и её пальцы, прохладные, как всегда, чуть дрогнули под его прикосновением. — Ты и исчезала, — ответил он, не отводя взгляда. Голос его прозвучал ниже, чем обычно, и в нём не было привычной насмешки. — Полтора года, это больше, чем полгода, — напомнил он. Она чуть склонила голову, усмехнувшись. — Да, я помню — ты любишь считать, — сказала она, кажется, припоминая одну из его фраз. Он усмехнулся. — Это я говорил? — Да. Когда мы впервые встретились и танцевали в твоей шатре. — О, — он хмыкнул, и на щеках его появились глубокие ямочки. — Тогда я был вусмерть пьян. Ничего не помню. — Лжец, — шепнула она, и глаза её блеснули. Он потянулся было к кубку — серебряному, с гравировкой в виде оленьих рогов, — но лишь огладил пальцами его край, не сделав и глотка. Вино тёмной, почти чёрной лужицей колыхалось на дне, ловя отблески свечей. — Отчего же сейчас не хочешь быть таким пьяным? — чуть приподняла одну бровь его леди-жена. Жест был едва заметен, но Лионель уловил его — и вызов, и любопытство, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. — Хочу запомнить эту ночь, — тише шепнул Лионел, и она, усмехнувшись, отвела от него взгляд — быстро, почти смущённо, — и он заметил, как румянец на её щеках стал гуще, спускаясь к шее. Он облизнул пересохшие губы и, повинуясь внезапному порыву, спросил: — Не накормишь своего мужа? Она тут же повернула голову, и в её глазах мелькнуло удивление. — Сам не можешь? — Из твоих рук вкуснее, — осклабился Баратеон. Она закатила глаза, но поднесла к его губам кусочек запечённого ягненка, что отщепила с собственной тарелки. Он съел, поцеловав её пальцы. — Ты невозможный… Она хотела сказать что-то ещё… он видел это по тому, как приоткрылся её ротик, как она набрала воздуха, но в этот момент к их столу приблизилась делегация лордов, решивших одними из первых поздравить молодых. Лорд Марбранд, грузный, с седеющей бородой, вёл под руку свою супругу, за ними следовали Ланнистеры из Дарри с дочерьми, Старый лорд Бракен из Речных земель, опиравшийся на клюку, замыкал шествие; его красное, обветренное лицо лоснилось от выпитого, но глаза смотрели цепко. Лионель кивал, улыбался, принимал поздравления — «Счастливого союза!», «Пусть боги благословят ваш дом!», «Много здоровых сыновей!» — но руку Дженны не отпускал ни на миг. Его большой палец продолжал выводить круги на её коже, и он чувствовал, как её пульс бьётся под его прикосновением. — Лорд Лионель, — пробасил лорд Марбранд, поднимая кубок, — вы счастливейший из смертных. Такая жена… такая красота… такое приданое! — он хохотнул, и его супруга пихнула его локтем. — Я хотел сказать — такая чудесная свадьба! — Я знаю, — перебил Лионель, не давая ему закончить, и, повернувшись к Дженне, поцеловал её в щёку — прямо при всех, не таясь. Губы его коснулись тёплой, чуть влажной от жара зала кожи, и он почувствовал, как она вздрогнула, но не отстранилась. Лорд Марбранд крякнул, его жена заулыбалась, девицы из Дарри переглянулись и захихикали, прикрывая рты ладонями. Старый Бракен лишь хмыкнул в седые усы и пробормотал что-то о том, что «молодость дана для глупостей». Когда лорды наконец отошли, Дженна ткнула его локтем под рёбра — не сильно, но чувствительно. — Ты что творишь? — прошипела она, но глаза её смеялись. — Любуюсь, — просто ответил он, пожимая плечами. — При всех? — А что? — Он ухмыльнулся, и в его янтарных глазах заплясали знакомые черти. — Пусть видят, как я счастлив. Может, кто-нибудь сложит песню. «Олень, что нашёл свою львицу». Или «Лев, что приручил шторм». Как думаешь, какое название лучше? Она фыркнула, но губы её дрогнули в улыбке, которую она тщетно пыталась скрыть. Пир шёл своим чередом. Музыканты играли, певцы пели, жонглёры жонглировали. Лионель почти не притрагивался к вину — только пригубил пару раз, когда того требовали тосты. Он и вправду хотел запомнить эту ночь как следует… К столу подходили всё новые гости. Лорды с жёнами и детьми, рыцари, даже несколько септонов, которых Меррик уже успел напоить. Лионель кивал, улыбался, пожимал руки, иногда принимал дары — и каждую свободную секунду возвращался к ней. Целовал в висок, в шею, за ушком, в уголок губ. Она краснела, отмахивалась, но не отстранялась. — Ты меня зацелуешь, — шепнула она. — Хорошо. — Я всерьёз. — Я тоже. — Он поцеловал её в плечо поверх платья. — Восполняю то, что не дополучил за время разлуки. Подошёл Доннел Фелл с таким выражением на лице, будто видел перед собой чудо. — Семеро, — выдохнул он, икнул и, спохватившись, отвесил Дженне поклон — неловкий, но старательный, едва не выплеснув вино на стол перед ними. — Я все еще не верю! Лионель, дружище, ты женат! Лионель поморщился, но уголки его губ дрогнули. Он покосился на Дженну — та смотрела на Фелла с вежливым любопытством, чуть приподняв бровь. — Прошу любить и жаловать, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже немного торжественно, — мой верный друг и соратник, лорд Доннел Фелл. Мы вместе пролили достаточно эля и крови, чтобы наполнить весь Штормовой залив. И он, — Лионель сделал паузу, многозначительно глядя на приятеля, — сейчас скажет что-нибудь приятное моей жене и отправится обратно к столу, пока я не вспомнил, сколько он мне должен. Фелл моргнул, переваривая услышанное, потом расплылся в широкой, почти детской улыбке и повернулся к Дженне. — Миледи, — начал он, и голос его, обычно грубый, как скрежет якорной цепи, прозвучал почти нежно. — Я хотел сказать… — он запнулся, подбирая слова, что для пьяного лорда было сродни подвигу. — Этот человек, — он ткнул кубком в сторону Лионеля, — он, конечно, тот ещё дурак. Простите за прямоту. Но он лучший из нас. Самый верный. Самый… — Фелл нахмурился, силясь найти нужное слово, — …настоящий. Вообщем удачи! Закончил он, салютуя кубком, и Дженна с Лионелем подняли свои. — Благодарю вас, лорд Фелл, — сказала она с учтивостью, которую этот пьяный балван не заслуживал. Фелл, расплылся в улыбке и, поклонившись ещё раз — на этот раз более уверенно, — попятился обратно к своему месту, едва не сбив по пути слугу с подносом. Лионель выдохнул и повернулся к Дженне. — Он славный малый, — сказал он, словно оправдываясь. — Просто… иногда слишком много говорит и пьет. — Да, ведь ты таким пороком не страдаешь, — заметила она, и в её глазах снова заплясали смешинки. — О нет! Я совсем не такой! Как вы могли подумать обо мне такое, миледи! — парировал он, и, прежде чем она успела ответить, снова поцеловал её — на этот раз в висок, нежно, едва касаясь губами. — Ты им понравилась, — добавил Лионель. — Я всем нравлюсь, — ответила она, даже не моргнув. — Скромность — не твоё качество? — А у Ланнистеров нет такого качества. Он засмеялся и снова поцеловал её — на этот раз в шею, долго, чувствуя, как бьётся её пульс под губами. — Лионель… — выдохнула она. — Ммм? — Люди смотрят. — Пусть смотрят. — Им интересно. — Им всегда интересно. — Он наконец поднял голову и посмотрел ей в глаза. Взгляд его был тёмным, затуманенным, но не от вина — от неё. — Ты когда-нибудь видела, чтобы на свадьбе кто-то не смотрел на жениха и невесту? Она не ответила. Только улыбнулась и прижалась к нему ближе. Где-то на другом конце зала с новой силой грянули волынки, заиграли новую мелодию — быструю, разудалую, под которую полагалось танцевать. Гости зашумели, поднимаясь с мест, кто-то уже тянул дам в круг. Лионель неохотно оторвался от её шеи, чувствуя, как внутри всё протестует против этого движения. Если он останется так ещё хоть на миг, если ещё раз коснётся губами этой тёплой, пахнущей чем-то приятным кожей, он начнёт раздевать её прямо здесь, за столом, при всех гостях, при её матери, при септонах и жонглёрах. И плевать ему будет на приличия. — Потанцуем? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло. Он протянул ей руку — ладонью вверх, приглашая. Она посмотрела на его руку — большую, в мелких шрамах, с перстнем, — потом перевела взгляд на его лицо. В её глазах мелькнуло что-то — узнавание? воспоминание? — и она улыбнулась, вложив свою ладонь в его. Он поднялся, не отпуская её руки, и повёл в круг, где уже кружились первые пары. Волынки заливались пронзительно и торжественно, барабаны отбивали ритм — быстрый, горячечный, как кровь в жилах, — и воздух дрожал от музыки, смеха и звона серебряных кубков. Когда они вышли в центр зала, гости одобрительно зашумели. Кто-то захлопал, кто-то выкрикнул здравицу, а Сид Сванн, уже изрядно навеселе и с покрасневшим от вина лицом, проорал что-то про «оленя, которого наконец-то окольцевали, и теперь он будет пастись на одном лугу до конца своих дней». Лионель не ответил — прибережёт остроту для завтрашнего утра, когда Сванн будет маяться похмельем. А пока он кружил молодую жену по залу под одобрительные возгласы гостей и родичей, и мир сузился до тепла её ладони в его руке и блеска её глаз в свете сотен свечей. Через несколько танцев — после того, как волынки сменились лютнями, а быстрый ритм уступил место плавной, тягучей мелодии, — он, неохотно передал её Тибольту. Старший брат Дженны, ещё вчера смотревший на Лионеля с ледяным пренебрежением, теперь, изрядно подвыпивший, выглядел почти дружелюбным. Щёки его раскраснелись, золотые волосы растрепались, а на губах играла улыбка. Он принял руку сестры с неожиданной бережностью и повёл её в танце, что-то говоря ей на ухо — должно быть, какую-нибудь глупость, потому что Дженна вдруг рассмеялась и легонько шлёпнула его по плечу. Лионель отошёл чуть в сторону, туда, где его уже ждал кузен Родж, раскрасневшийся, с кубком в каждой руке. Он молча сунул один из них Лионелю — тёмную медовуху, густую и сладкую, пахнущую вереском и летними травами, — и хлопнул его по плечу с такой силой, что тот едва не расплескал напиток. — Держи, жених. Заслужил. Лионель принял кубок, сделал глоток — медовуха обожгла горло приятным теплом, и, улыбнувшись приятелю, стал смотреть на танцующих. Дженна плыла в кругу, ведомая братом, и её платье цвета слоновой кости мерцало в свете свечей, словно сама луна спустилась в Круглый чертог. Он смотрел на неё и улыбался. — Я теперь понимаю, почему Смеющийся Вихрь решил жениться, — произнёс голос рядом, негромкий и мелодичный. Лионель повернул голову. Рядом стояла леди Анна — вдова его покойного брата Оррина. Она была одета в тёмно-синее, почти чёрное, платье с высоким воротом — траур по мужу для нее ещё не закончился, но сегодня, в честь свадьбы, она сменила чёрный на цвет ночного неба. Её каштановые волосы, убранные в скромную причёску, были перевиты серебряной нитью, а на шее поблёскивал кулон с сапфиром — подарок покойного мужа на первую годовщину. Лицо её, тонкое и бледное, всё ещё хранило следы недавнего горя, но сейчас на нём играла лёгкая, почти мечтательная улыбка. Она смотрела на Дженну, что кружилась в танце, и в её глазах читалось что-то похожее на восхищение. — Она невероятно красива, — добавила Анна, не отводя взгляда. — Знаю, — ответил Лионель, и в его голосе не было хвастовства, это было понятно и слепому. — И язык у неё остёр, словно кинжал. Ты даже не представляешь, сколько раз она меня им резала. — О это я знаю, — усмехнулась леди Анна, и в её смехе прозвучала тёплая, понимающая нотка. Лионель вопросительно изогнул бровь. — Мы с Сарой, — пояснила Анна, кивая в сторону жены Гоуэна, дородной женщины в оранжевом, смеющаяся сейчас над шуткой какого-то речного лорда подле главного пустующего в отсутствии новобрачных стола, — вчера заходили поприветствовать её. И она уже успела поспорить с леди Сарой. Лионель хмыкнул, и в его глазах заплясали черти. Леди Сара, урождённая Грандисон, выбранная его матерью сначала для него, а уж после — когда он с позором сбежал от этой чести — для Гоуэна, не слыла хорошими манерами. Она была грубой, прямолинейной и простой, будто кухарка, даже по меркам Штормовых земель, где изысканность никогда не числилась среди добродетелей. До сего дня никто не осмеливался перечить ей открыто, предпочитая отмалчиваться или соглашаться, лишь бы избежать скандала, ибо леди Сара, войдя в раж, могла перекричать и штормовой ветер. — Ну что ж, — сказал он, поднося кубок к губам, — леди Саре давно пора было найти соперницу по зубам. А то она уже вообразила себя королевой всех штормовых кумушек. — Да уж, — вздохнула Анна, и в её вздохе смешались усталость и веселье. — Покой в Штормовом Пределе нам теперь будет только мерещиться. — А он когда-то был? — весело хмыкнул Лионель, и они оба тихо рассмеялись. Они помолчали, глядя на танцующих. Где-то в центре зала Тибольт, уже изрядно запыхавшийся, передал Дженну младшему брату, а сам направился к столу, явно намереваясь восполнить потраченные силы новым кубком вина. Дженна же продолжала танцевать — легко, грациозно, и её смех долетал до Лионеля даже сквозь гомон пира. Леди Анна смотрела на него с каким-то странным выражением — нежным, почти материнским, хоть она и была старше его на каких-то пять лет. — Ты счастлив, — сказала она. Не спросила — утвердила, как о что-то само собой разумеющемся. — С чего бы мне не быть счастливым? — фыркнул Лионель, отводя взгляд и делая вид, что изучает остатки медовухи на дне кубка. Он не привык к таким разговорам. Леди Анна по-доброму улыбнулась, рассматривая его лицо. Урожденная Сванн и посланная леди Кассии в роли воспитанницы после смерти матери, она знала его много лет и стала для него почти старшей сестрой. Знала его ещё до того, как сама вышла за Оррина. В детстве она читала ему сказки про королей штормов, подаривших стихию и богов. Видела его первый не шуточный бой и первые его пирах, видела его в горе и в радости. И сейчас она, кажется, видела то, чего, возможно, не замечал он сам. — И вправду, — задумчиво произнесла она, поворачивая голову в сторону танцующей Дженны. — Кто бы мог подумать. Они снова замолчали. Музыка сменилась — теперь играли что-то из незнакомых западных мотивов, быструю, залихватскую мелодию, от которой все привезённые лордом Дамоном лорды и рыцари зашевелились, радостно закопошились, подхватывая мотив и притопывая в такт. Дженна с Герольдом были самыми весёлыми среди танцующих — они кружились, взявшись за руки, и смеялись, словно пара ребятишек, дорвавшихся до игр после долгой зимы. — Будь с ней нежен, — вдруг произнесла Анна, не глядя на Лионеля. Голос её прозвучал тихо, но твёрдо. Лионель фыркнул, чуть не поперхнувшись медовухой. — За кого ты меня принимаешь? — возмутился он, хотя в груди что-то ёкнуло. Леди Анна пожала плечами — легко, почти небрежно, но в её глазах мелькнула прямая, бесстрашная честность, за которую он всегда её уважал. — За человека, знающего каждый публичный дом в Семи Королевствах, но вряд-ли когда-нибудь лишавшего невинности знатную леди на брачном ложе, — сказала она без обиняков, спокойно, как говорят о погоде или урожае. Лионель хотел было возмутиться, но осёкся. В её словах была правда, неудобная и узкая, которую он сам предпочёл бы не замечать. Он знал, как доставить удовольствие женщине. Знал, как заставить её стонать, забыв о собственном имени. Но все эти женщины — шлюхи из портовых борделей, весёлые вдовы, дочери купцов, падкие на звонкую монету и ласковое слово, — они были… опытными. Они знали, чего хотят, и не ждали от него ничего, кроме приятно проведённой ночи и, может быть, щедрой платы. А золотая дочь Седого Льва была иным делом… Дженна была другой. Чистой. Невинной. И он, при всей своей похвальбе, понятия не имел, как сделать так, чтобы их первая ночь не стала для неё кошмаром. — Ты меня переоцениваешь, — наконец выдавил он, криво усмехнувшись. — Не каждый. Ну, почти не каждый. Анна не улыбнулась. Она смотрела на него серьёзно, и в её тёмных глазах читалось что-то, от чего ему стало не по себе. — Сколько бы она тебе не улыбалась и не таяла от твоих губ — каждая леди боится своей первой ночи, — сказала она тихо, даже грустно. Лионель хмыкнул, чуть качая головой и пытаясь перевести разговор на более весёлый лад — он всегда так делал, когда становилось слишком серьёзно. — Ну… буду надеяться, что эта ночь будет ей казаться самым страшным из всего, что я хочу с ней сделать! — Он подмигнул, но улыбка вышла неправдоподобной. — А как же рождение ребёнка? — спросила Анна. — Ребёнка? — Лионель нахмурился. — Нет… ребёнка делать ей я не намерен. — Он покачал головой и почесал затылок. — Мать уже ищет для Борамонда невесту. Зная её, это не займёт много времени. К концу лета, готов поспорить, ты станешь бабушкой, а ещё раньше ею станет леди Сара. Так что Штормовые земли не останутся без наследника. Леди Анна смотрела на него долго, изучающе. — Любая леди хочет быть матерью, — сказала она. Лионель вновь фыркнул. — Прям-таки любая. Не думаю! — Он посмотрел на Анну. — Зачем этого хотеть, если есть шанс умереть на родильном ложе? — А зачем участвовать в турнирах, если можно неудачно упасть и свернуть шею? — вопросом на вопрос ответила Анна, и Лионель, хмыкнув, перевёл взгляд на танцующую с братом Дженну. Она смеялась, запрокинув голову, и её золотые волосы, до этого убранные в тугую прическу, растрепались и развевались, как знамя. Анна усмехнулась — невесело, но с каким-то горьким знанием. — Ты боишься, что она будет любить не только тебя? Он дёрнулся, будто его ударили. — С чего ты… — Я тебя знаю, — перебила она мягко, понимающе. — Ты рос у меня на глазах. Твоя мать вечно носилась то с младшим то со старшим, а ты был сам по себе. Ты боишься, что если появится ребёнок, ты снова станешь вторым. — Это не так, — фыркнул Лионель осушая кубок с медовухой. — Не ври хотя бы себе. — Она покачала головой. — Я не осуждаю. Это вполне естественно. Но ты должен понимать: она может хотеть. Может, не сейчас, но после… — Анна задумалась, подбирая слова. — Подарить лорду-мужу наследника — наш долг. Так учили каждую леди. — У Баратеонов полный выводок оленят, — отмахнулся Лионель, и в его голосе послышалось раздражение. — Как-то переживут без моего дополнения в семейное древо. Леди Анна на это усмехнулась. — Что? — не понял её улыбки Лионель. — Уже вижу, как мне будет сложно говорить «а я говорила», когда ты будешь бегать по замку с первенцем на руках, хвастаясь им каждому встречному. — Не будет такого, — упрямился Лионель. Он не любил младенцев. От них странно пахло, и он не умел их держать. — Надеюсь, боги будут добры к леди Дженне и не подарят ей столько мучений, сколько выпало мне, — добавила Анна уже без улыбки и отвернулась, глядя на танцующих. Свет свечей упал на её лицо, и Лионель вдруг заметил, как она постарела за последние годы — не внешне, но в глазах, в складке у рта, в том, как она держала плечи. Он не знал, что ответить. Леди Анна подарила его брату лишь одного здорового сына. Отличного сына, из которого вырастет достойный лорд. Но всё же всего одного. — Ты… — начал он и осёкся. Он никогда не говорил о таком. Не его это было дело. Мужчины не говорят о женских потерях, о крови, о младенцах, что так и не сделали первый вдох. Это было где-то там, за стеной, в женских покоях, куда ему не было хода. — Троих потеряла, — сказала она тихо, не глядя на него. Голос её был ровным. — До того, как родила Борамонда. И двоих после. И ни одного больше. — Она горько усмехнулась. Он молчал. Что можно сказать? «Мне жаль»? Слишком мало. Слишком поздно. — Я не к тому, чтобы тебя пугать, — продолжила она, и голос её снова стал твёрже. — Я к тому, что мы, женщины… мы странные. Мы можем бояться, но в глубине души мечтать о ребёнке. Особенно если любим. — У нас будет по-другому, — сказал Лионель, но голос его звучал глуще, чем хотелось бы. — Может быть. — Она положила руку ему на плечо — лёгкую, почти невесомую. — Но ты не решай за неё, ладно? Дай ей время. И выбор. Он кивнул, не доверяя собственному голосу. — И ещё, Лионель. — Ммм? — Береги её. — Анна убрала руку и, отошла в сторону штормовых леди, туда, где её ждала компаньонка и кубок с разбавленным вином. Лионель остался один. Он смотрел на Дженну, что теперь, запыхавшись, остановилась перевести дух и смеялась над чем-то, что сказал ей Герольд, и чувствовал, как внутри него борются два шторма. Один — дикий, необузданный, требующий немедленно увести её отсюда, запереть в спальне и никуда не отпускать. Другой — тихий, почти робкий, шепчущий, что он понятия не имеет, что делать с этой золотой девочкой, ставшей теперь его законной женой.

Пир длился уже несколько часов, а конца ему не было видно. Лорды произносили тосты, певцы пели, музыканты играли. Лионель почти не слышал их — только её дыхание, только её смех, только шелест её платья, когда она поворачивалась к нему. — Дженна, — шепнул он, наклонившись к самому её уху так, что губы коснулись нежной кожи за мочкой уха. — Что? — Она чуть повернула голову, и её дыхание защекотало его щёку. — Пойдём. — Куда? — В спальню. Она рассмеялась — негромко, но искренне, и этот смех прозвучал для него слаще любой музыки. — Рано. — Не рано, — упрямо повторил он, и в голосе его прорезалось мальчишеское упрямство. — Рано. Ещё не все тосты сказаны. — Она кивнула в сторону очередного лорда — кажется, из Простора, — который как раз поднимался с кубком и уже набирал в грудь воздуха для длинной речи. — М-м-м… — Лионель поёрзал на месте, словно нетерпеливый мальчишка, которому велели сидеть смирно, пока взрослые беседуют о скучных делах. Камзол, расшитый золотыми оленями, казался ему тесным, воротник душил, а бриджи становились всё уже с каждым глотком вина, которое он, впрочем, почти не пил. — Я больше не могу. Она посмотрела на него — на его глаза, в которых горело такое неприкрытое, голодное желание, что даже ей, привыкшей к его наглости, стало жарко. Румянец, и без того не сходивший с её щёк, стал гуще. — Можешь, — сказала она твёрдо, хотя голос её чуть дрогнул. — Ты ждал так долго. Подождёшь и ещё немного. — Ты уже это говорила. — Значит, знаешь, что я не шучу. — она фыркнула, отворачиваясь, чтобы поприветствовать поднявшего тост лорда — незнакомый лорд уже разглагольствовал о благоденствии дома Баратеонов и о союзе Льва и Оленя, и, улыбаясь, салютовала ему кубком. — Мы не можем встать и убежать перед всеми гостями только потому, что тебе невмоготу. Это было бы… неприлично. Он вздохнул. тяжело, обречённо, но послушался. Рука его, лежавшая на её ладони, продолжала поглаживать тыльную сторону, но теперь в этом движении не было прежней нежности. Пальцы его подрагивали, сжимались чуть сильнее, чем следовало, и он сам чувствовал, как раздражение — тупое и тягучее, поднимается из глубины груди, застовляя его ерзать на месте. Время тянулось бесконечно. Каждый тост казался вечностью, каждая песня — пыткой. Речной лорд наконец сел, но ему на смену тут же поднялся лорд Рейн — старый, краснолицый, с седыми усами, в которых застряли крошки и начал ещё более длинную речь о доблести Баратеонов и богатстве Ланнистеров. Лионель слушал вполуха, и каждое слово отдавалось в висках тупой болью. Он смотрел на Дженну, она сидела с прямой спиной, с вежливой улыбкой на губах, и, кажется, искренне забавлялась происходящим. Особенно его злостью. — Ты издеваешься, — простонал он, когда Рейн наконец замолчал, чтобы перевести дух и отпить из кубка, но, как оказалось, лишь для того, чтобы продолжить. Наконец, когда терпеть было уже физически больно, каждый удар сердца отдавался в паху, а бриджи, казалось, вот-вот лопнут по швам, — Доннел Фелл, изрядно пьяный и раскрасневшийся, вскочил на стол. К счастью, не на главный — мать невесты, леди Серисса, и без того сидела с каменным лицом, и такого оскорбления её тонкая душа точно не пережила бы. Фелл взгромоздился на один из боковых столов, едва не опрокинув блюдо с остатками запечённого лебедя, и заорал, размахивая кубком: — Провожание! Молодые хотят в спальню! Пожалейте бедного оленя! «Надо наградить его после всего этого…» — подумал Баратеон. Зал взорвался одобрительным гулом. Лионель выдохнул с таким облегчением, что Дженна фыркнула. — Так сильно хочешь? — Ты даже не представляешь. Она чмокнула его в нос. — Тогда иди. Тебя ждут. Музыканты заиграли «Снял король корону, королева — башмачок». Женщины — молодые и не очень — окружили Лионеля, мужчины — Дженну. — Не переусердствуйте там! — крикнул Лионель, когда его потащили в одну сторону, а её — в другую. — Она моя жена! Я всем задам жару, если узнаю, что… — Не узнаешь! — крикнул в ответ один из братьев Хасти, утаскивая Дженну в другую сторону. Женщины оказались на удивление настойчивыми. Лионель, привыкший к таким играм, сначала отшучивался, но когда чьи-то руки полезли снимать с него камзол, понял: это всерьёз. — Дамы, дамы! — смеялся он. — По очереди! — Никакой очереди! — заявила какая-то румяная вдова из Речных земель. — Мы хотим посмотреть, что досталось львице! — добавила леди из Западных. — Это моё! — возмутился Лионель, когда камзол был снят с его плеч. — Было твоё. Теперь общее! Он хохотал, отбиваясь, но камзол уже сняли, сапоги тоже, и вот он уже стоял в одних бриджах и отбитой с таким трудом от дамочек нижней рубахе, с растрёпанными волосами и счастливой улыбкой. — Всё? — спросил он. — Довольны? Женщины переглянулись. — А бриджи? — Бриджи не отдам. — Жалко. — Я серьёзно. — Ладно, — махнула рукой вдова. — Пусть львица сама разбирается. И они, хихикая, толкнули его к запертой двери. — Всё, она уже там. — сказала одна из женщин, подталкивая его к двери. — Дальше сам. — Спасибо, — выдохнул Лионель. — Не за что. Веселитесь. Дамы, весело смеясь, оставили его одного. Лионель провёл рукой по волосам, смахивая пряди с лица. Сердце колотилось, как бешеное. Член давно стоял, и бриджи уже начинали жать. Он перевел взгляд на дверь. Там за ней его ждала она. Его желание… Ради которого его нарядили в парадный камзол, и он перед ликом богов и людей, произнес клятвы… а он чел клятвы… Надо было успокоиться. Если он этого не сделает, разорвет ее на кровати, меньше чем за несколько ударов сердец. Он встряхнул головой и толкнул дверь, войдя внутрь. Дженна уже была там. Стоя подле камина в тонкой сорочке из белого шёлка, расшитой золотыми нитями. Львы, львицы, маленькие львята плясали по подолу и рукавам. Она стояла, прижимая руки к груди, и посмотрела на него с таким выражением, что у него сердце остановилось. Он улыбнулся и прислонился к двери спиной. Комната была залита светом свечей. Огромная кровать с балдахином, стол с фруктами и вином, камин, в котором весело потрескивал огонь. Она потупилась, отвернувшись от него, и принялась разглядывать гобилены с изображением охоты. Сорочка доходила Дженне до щиколоток, но была такой тонкой, что он видел очертания её тела. Видел, как она дрожит. Он выигрывал не один турнир… но это чувство… он не испытывал подобного. Будто ему вручили самую хрупкую награду из всех возможных и ему нужно было сохранить ее, но он так хотел ее сжать в руках… и покрепче… но тогда она треснет… — Надеюсь, мои друзья не переусердствовали? — спросил он нарочито буднечным тоном, мысленно видя, как он уже трахает ее на кровате с балдахином. — М? Нет. Со мной были братья… Герольд вроде бы даже кому-то врезал, — ее голос был тонким и робким. Такого он от нее еще не слышал. Она продолжала стоять к нему спиной, нервно перебирая распущенные волосы и рассматривая гобелен. — Славно, — выдавил он, пожирая ее взглядом. Повисла пауза. Как же долго он ждал… — Дженна, — позвал он. Она обернулась. Он шагнул к ней. Она машинально отшагнула назад. Он шагнул в сторону. Она шагнула в противоположную сторону. Они оба замерли, потом улыбнулись друг другу. — Убежать вздумала? — спросил он. — Не знаю… — на ее губах играла столь робкая улыбка, и выглядела она так растерянно, что он не мог отвести от нее глаз. И он продолжал любоваться ею. Рассматривал чуть дрожащие губы, золотые глаза, волосы, что в свете камина были словно расплавленное золото, грудь, через чур быстро поднимающуюся и опускающуюся в полупрозрачной сорочке… угадовымые под сорочкой твердые маленькие соски… роддинку на груди… Он покачал головой, забыв, что говорил до этого. Он сделал ещё шаг — она опять отступила назад и наткнулась на не большой столик с фруктами и вином… он колохнулся и все, что на нем было, упало, девушка обернулась на шум, и он, воспользововшись моментом, подошел к ней в плотную, и когда, она заметила это и повернула к нему голову, наткнулась на его губы… Он оказался перед ней, так близко, что чувствовал жар её тела сквозь сорочку. И в миг руки сами схватили ее талию, прижав к себе. — Поймал, — выдохнул он и поцеловал. Он целовал её губы. Они двигались по комнате, не разрывая поцелуя, пока она не упёрлась спиной в маленький столик у стены. Свечи покачнулись, кубок упал, покатился по полу. Сдержаться и не сжать ее было невозможно, он перешел на ее шею, прикусывая ее кожу, а руками разорвал нежную сорочку на спине. — Лионель… — выдохнула она. — Ммм? — Стой… стой… Он замер. Отстранился, утнувшись носом в ее плечо, и закрыл глаза. — Слишком… слишком быстро, — испуганно прошептала она, прижимая руку к груди. Сорочка сползла с одного плеча, открывая нежную мягкую кожу. Он смотрел на неё — на эту дерзкую, упрямую, прекрасную львицу, которая сейчас стояла перед ним красная, растрёпанная, сбившаяся с дыхания. И хотел её ещё сильнее. — Прости, — выдохнул он. — Я не хотел… я просто… — Знаю, — перебила она. — Я знаю. Но дай мне… дай мне чуть-чуть время… Он кивнул и сделал шаг назад. Поднял руки в примирительном жесте. — Как скажешь. Она поправила сорочку, прикрывая плечо. Облизнула губы. Он повел головой, отвернувшись от нее всем телом. До этого дня он не знал, как оказывается смертоносно может быть терпение… Пытаясь успокоить сердце и грязные мысли, он почувствовал, как ее маленькая ладошка легла на его спину. — Если хочешь увидеть меня нагой, сам хотя бы сними рубашку… — произнес голос, и он чуть улыбнулся, медленно поворачиваясь к ней. — Сама сделаешь это или… Она одной рукой придерживала разорванную от его нетерпения сорочку. И наклонила голову, намекая на очевидность этого ответа. Он мелонхолично кивнул, отступил к кровати и снял свою рубашку, откинув ее в сторону. Она моргнула, медленно рассмаривая его обнаженную грудь. Смотрела на него — на его на шрамы, позволяя глазам рассматривать их, а ни как в первый раз в палатке — смотреть украдкой. Один, длинный, от ключицы до ребер — память об Эшфордском турнире. Другой, поменьше, на боку — от той самой раны, которую она видела. И ещё несколько — старые, белые, от давних схваток. Дженна медленно подошла к нему. — Это… это всё оттуда? — спросила она, касаясь пальцами шрама на груди. — Не всё. — Он улыбнулся. — Некоторые постарше. — Расскажешь? — У нас будет вся жизнь, чтобы я рассказал тебе о каждом, — перехватил ее руку, касающуюся его груди, поцеловав кончики пальцев, произнёс Лионель. Она подняла на него глаза. В них блестели слёзы, он не понимал, от счастья или страха, и лишь моргнул. Она опять коснулась его груди и огладила один из шрамов, переведя взгляд на его грудь. — Твоё сердце колотится, — прошептала она. Он закрыл глаза. Как тяжело быть благородным рыцарем… воздерживаясь больше года… — Дженна, — сказал он тихо, открыв глаза. — Ммм? — Можно я тебя поцелую? Медленно? Она подняла голову, все еще красная и робкая. — Можно. И он поцеловал. Медленно, как и сказал. Её губы дрожали под его губами, и от этой дрожи у него внутри всё переворачивалось. А руки уже жили своей жизнью. Они сами нашли её талию, скользнули выше, по спине, по лопаткам, зарылись в волосы. Она отвечала — неумело, робко, но так отзывчиво, что у него сносило голову. Он целовал её, а сам уже видел, как она лежит под ним, как эти золотые волосы разметались по подушкам, как она стонет и выгибается. Член стоял так, что бриджи, кажется, ещё немного — и лопнут. Яйца ныли тупой, пульсирующей болью. Полтора года… шутка ли… Он углубил поцелуй, прижимая её к себе. Рука скользнула по спине ниже, на ягодицу, сжала. Она всхлипнула, но не отстранилась. Хорошая девочка. Его. Он рванул сорочку на спине — там, где уже была разорвана. Ткань поддалась легко, и сорочка упала к ногам, открывая её всю. Он замер. Прервал поцелуй и, часто дыша, оглядел ее. Грудь — с розовыми сосками, сжавшимися от воздуха. Талия тонкая, бёдра широкие. Кожа светлая, мягкая, в свете свечей казавшаяся почти прозрачной. Родинка на груди — та самая, которую он запомнил ещё в шатре. Он смотрел на неё и чувствовал, как сознание мутится. Как всё внутри кричит: «ВОЗЬМИ ЕЁ. СЕЙЧАС. НА ЭТОЙ КРОВАТИ». Она смотрела на него снизу вверх, прижимая руки к груди, красная, смущённая, дрожащая. — Лионель? — позвала она тихо. Он моргнул. Понял, что замер, что не дышит. Что ещё немного — и он изольется прямо в штаны, даже не прикоснувшись к ней. — Блять, — выдохнул он. Она вздрогнула. — Что? — Ничего. — Он провёл рукой по лицу. — Ложись. Просто ложись. — Но… — Ложись, Дженна. Пожалуйста. Она послушно легла на кровать, прикрывая груди руками, глядя на него снизу вверх. Красная, смущённая, не понимающая. Он смотрел на неё. На эти руки, прикрывающие наготу. На то, как дрожат ресницы. На то, как вздымается живот. — Пекло, — выдохнул он. — Ты хоть понимаешь, как я тебя хочу? — Понимаю, — прошептала она. — Но… я не знаю, что делать. Я никогда… — Я знаю, что ты никогда. — Он отвернулся, провёл рукой по волосам. — В этом и проблема. — Я делаю что-то не так? — голос её дрогнул. — Ты? — он усмехнулся горько. — Ты всё делаешь так. Слишком так. Она замерла. Смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он шумно выдохнул, отвернувшись от нее, и ввел пальцы в косматую гриву темных волос. Он представлял эту ночь себе какой угодно не такой… в любой из его фантазий — растерянным он никогда не был. Был ли он хоть когда-то «растерянными» в постели с женщиной? На ум пришел случай в борделе в Вольных городах, тогда он правда впервые возлег с двумя сразу… но все же девицы сами знали, что делать, и растерянность сменилась забавой. Он вновь встряхнул головой, прогоняя воспоминания. Если он будет думать о других, голая жена на его постели никуда не денется и в шюху не превратится. — Я не хочу делать тебе больно, — произнёс он, вновь оборачиваясь к девушке и тут же жалея, ведь от одного ее смущенного вида и нагого тела член болезненно подрагивал. — Я не знаю, как это делать с леди. Как надо. Чтобы не больно. Чтобы ты не возненавидела меня после этой ночи, — он вновь отвернулся, облизнув пересохшие губы и думая, что делать. Она некоторое время молчала. А потом вдруг спросила: — А можно… можно я посмотрю? — Что? — не понял он, тут же обернувшись. — На тебя. На… — она перестала на него смотреть, отведя взгляд в противоположную от него сторону. Он заморгал, когда до него начало доходить. — Ты серьёзно? — Я никогда не видела, — прошептала она. — Я хотела бы знать… Он смотрел на неё. На эту девчонку, которая минуту назад дрожала как осиновый лист, а сейчас просила показать ей член. Он сглотнул. И, не отводя взгляд от ее отвернувшегося личика, стянул бриджи. Остался перед ней совершенно нагим. Она повернулась. Глаза её расширились, зрачки заполнили почти всю радужку, это было видно даже в полутьме спальне. Она смотрела на его член— твёрдый, пульсирующий, с блестящей каплей на кончике и, кажется, не могла отвести взгляд. — Большой, — выдохнула она, чуть хмурясь и повернув голову. — Нормальный, — поправил он, насупившись. — Для тебя сейчас всё большое… Она привстала на постели и протянула руку. Коснулась пальцами — робко, кончиками, самой головки. Он зажмурился. Всё тело свело судорогой. — Не надо, — выдохнул он, перехватывая её руку. — Не надо. Если ты сейчас ещё раз дотронешься, наша брачная ночь закончится, не начавшись. — Почему? — не поняла она, но руку отвела, вновь прикрывая груди. — Потому что я… — он осекся и кашлянул нервно почесав лоб, она еще не готова к таким словам. Она, видя его смущенное замешательство, покраснела ещё сильнее, но глаз не отвела. — Тогда что мне делать? — Ничего. — выдохнул Лионель и отошёл к перевёрнутому столику, где валялся рядом кувшин с вином. — Просто лежи. Ничего не делай. Он хлебнул из полу разбитого кувшина вина. Поморщился — в рот попал осколок стекла. Выплюнул, выругался. — Лионель? — позвала она. — Что? — Ты злишься? — Я? — он обернулся. — Я, Дженна, не злюсь. Я пытаюсь не сорваться. Потому что если я сорвусь, я сделаю тебе больно. А я не хочу делать тебе больно. Она смотрела на него. Потом медленно, очень медленно легла обратно на постель, откинула одеяло и накрылась им по самую шею. — Так лучше? — спросила она. — Лучше, — выдохнул он. — Гораздо лучше. Он допил вино, бросил обратно на пол кувшин, он окончательно разбился. Подошёл к кровати. Смотрел на неё — только лицо торчит из-под тяжёлого одеяла, красное, смущённое. — Ты готова? — спросил он тихо. Она кивнула. — Хорошо. — Он взялся за край одеяла. — Только, Дженна… закрой глаза. — Зачем? — Затем, что, если ты будешь на меня смотреть, я не смогу. Правда. Я от одного твоего взгляда сейчас всё… — он не знал как правильно сказать и нелепо жестекулировал. Она закрыла глаза. Послушно. Он откинул одеяло. Лёг сверху, опираясь на локти. Кожа к коже. Она чуть подрагивала. — Раздвинь ноги, — прошептал он. — Чуть-чуть. Не смотри на меня. Просто сделай. Она раздвинула. Послушно. От этого послушания у него внутри всё сжалось. Он не смотрел на неё. Смотрел на изголовье кровати — старое, дубовое, с резьбой. Эту кровать ему поставили, когда ему исполнилось пятнадцать. Тогда он думал, что будет приводить сюда шлюх и девок. Никогда не думал, что приведёт сюда жену. Что будет вот так бояться дотронуться до собственной жены. Тяжело вдохнул и выдохнул, стараясь не смотреть на неё — на её лицо, на её грудь, на её губы. Смотрел в стену. Нюхал её запах — она не душилась, она просто пахла. Своим телом. Чистым, тёплым, невероятным. — Дженна, — выдохнул он. — Я не обещаю, что будет не больно. Прости. Она угукнула. Пунцовая от смущения. Он взял себя в руки. Буквально. Направил головку, приставил к самому входу. Она была такая узкая, такая тесная, такая… всецело его. Он медленно, очень медленно, начал входить. И даже от этого она ахнула. Коротко, удивлённо. — Молчи, — выдохнул он, поведя головой в сторону морщась. — Молчи, Дженна. Пожалуйста. Она закусила губу. Молчала. Он вошёл ещё немного. Чуть вынул. Вошёл снова. Медленно, мучительно медленно. Каждое движение отдавалось в паху острой, сладкой болью и желанием войти полностью… вбиться в нее… но было нельзя… не сегодня. не сейчас. — Лионель… — Она выдохнула длинно, прерывисто, удивленно. Это было похоже на стон. И он сорвался. Он вошёл глубже, сильнее, резче. Она вдохнула — шумно, испуганно. Ещё толчок. Ещё. И он почувствовал, как внутри нарастает что-то невыносимое, как сжимается всё в тугой узел. — Блядь, — выдохнул он, кончив внутри нее. Глубоко. Сильно. Заливая её изнутри. Он рухнул на неё, уткнувшись лицом в её золотые волосы, разметавшиеся по подушке. Дышал тяжело, рвано, чувствуя, как пульсирует внутри неё, как выплёскивается последними толчками. — Пекло, — выдохнул он в её волосы. — Пекло, Дженна. Прости. Она молчала. Только гладила его по спине, пальцами перебирая позвонки. — Прости, — повторил он. — Я не сдержался. Совсем не сдержался. — Ничего, — сказала она тихо. — Всё хорошо. Он приподнялся на локтях, заглянул в лицо. Глаза у неё были мокрые. — Ты как? — спросил он, нависая над ней и кончиком бороды практически касаясь ее подбородка. — Не знаю, — прошептала она. — Странно. — Больно? — Немного. Уже не очень. — Врёшь. — Немного вру, — она улыбнулась, и эта улыбка была такой робкой, такой… её, что у него сердце сжалось. — Прости, — опять сказал он. — Я хотел медленнее. Я правда хотел. Но когда ты застонала… — Я не стонала. — Выдохнула. Это даже хуже. Она опять покраснела и отвернула голову в бок, перестав поглаживать его спину. Он оставил поцелуй на ее шее. — Ты… ты такой… — она запнулась. — Какой? — Горячий. Тяжёлый. И… ты внутри, — говорила она не смотря на него, пока он продолжал рассматривать свое сокровище. Он усмехнулся и теперь бережно поцеловал ее в висок. — И, кажется, там и останусь. Не могу пошевелиться. Она повернула голову обратно к нему с таким выражением робкого удивлённого возмущения, из-за того, что, видимо, приняла его слова буквально в серьез, что он чуть посмеялся. Она не ответила. Только фыркнула и отвернулась от него. Лионель же все еще остался внутри неё — обмякший, опустошённый, чувствуя, как её лоно сжимается и расслабляется в своём собственном, не зависящем от неё ритме. Тепло. Влажно. Живо. Он закрыл глаза. Тело налилось приятной, ленивой тяжестью, какой не знал уже полтора года. А потом он почувствовал это сново. Он замер, его плоть, ещё минуту назад мягкая и безвольная, снова твердела. Прямо внутри неё. Он чувствовал, как наливается — медленно, неумолимо, распирая её изнутри. — Ох, блядь, — выдохнул он. — Что? — Она почувствовала это тоже. Глаза её расширились. — Ты… ты что, опять? — Я не специально, — прохрипел он. — Честное слово. Она смотрела на него снизу вверх, и на лице её было написано такое изумление и недовольство, что он на миг забыл о собственном теле. «Боги… какой она еще котёнок…» — подумал он. — «Она ничего не знает. Ничего. Семеро, какая же она…» — Опять? — раздраженно и пугливо переспросила она. — Сейчас? — Ну… тело хочет. Но если ты… — Нет, — отрезала она. — Я не выдержу. Там всё болит. И… И ты вообще чуть меня не раздавил. Ты тяжелый. Он хмыкнул и перекатился на бок, убирая с неё вес. И тут, когда он вышел из неё, раздался тихий, влажный звук — чмок. Дженна не задумываясь выпалила: — Фу, — вырвалось у неё. Лионель замер тоже. Губы его дёрнулись. Плечи затряслись. В попытках сдержаться он отвернулся от нее, глядя на камин, находящийся на против кровати. — Ты надо мной смеешься? — поправляя одеяло, в возмущении спросила Дженна. Он еще миг пытался сдержаться, но из горла вырвался смешок, потом ещё один, и вот уже он хохотал, отвернувшись от нее, уткнувшись лицом в подушку. Еще только недавно она робела под ним и даже смущалась, как истинная леди, но хватило одного непристойного звука, как эта благородная леди превратилась в невыносимую вздорную и при этом недовольную девчонку. Золотая, чванливая, невыносимая… и, кажется, ему это нравилось даже больше, чем быть в ней. — Это не смешно! Это отвратительно! — возмутилась она, хлопнув его по спине. — Боги… Боги послали мне шипящую кошечку вместо жены, — выдавил он сквозь смех. — Семерр… Дженна, ты… ты… И получил еще один удар в спину. Он хохотал в голос, чувствуя, как от смеха болят рёбра. Не так он представлял их первую ночь. Ой не так. Он отдышался, вытер слёзы. Повернулся к ней. Она лежала, облокотившись о подушку с одеялом под самое горло и выпеченными словно у ребенка пухлыми губками, не смотрела него, скрестив руки, глядя на камин напротив их ложа. Он улыбнулся, рассматривая ее недовольный профиль, и быстро тронул ее пальцем по носу, тут же убирая руку, потому что она захотела шлепнуть по ней: — Эй! Руки! Он еще посмеялся, но не так задорно и громко как до этого и она спросила: — У нас теперь всегда так будет? — Что? — Ну… это. — Это — только начало, — усмехнулся он. — Мы научимся. Обещаю, — ласково глядя на Дженну, произнёс Лионель. Она задумчиво кивнула, хмуря лобик в размышлении. Тишина. Только их дыхание и треск полоний в камине. — А то, что… — она осеклась, поджав губы и явно вновь робея, перевела взгляд на собственные ладони. — М? — чуть сщуриля он. — А то, что мужчины хотят не один раз, это ну… тоже всегда, — с превеликой задумчивостью и рассматривая собственные руки, лежащие поверх одеяла, спросила она, пока его губы медленно, но верно превратились в веселую улыбку. Он захотел не пристойно пошутить, но все же сдержался, она и так была пунцовая. — Не всегда. Только когда очень нравится. Она помолчала. Посмотрела на него, придерживая одеяла легла на бок. И чуть помедлив, сторожно, кончиками пальцев, коснулась его груди. От чего он сглотнул. Теперь его черед было робеть. Провела по шраму, по курчавым волосам на груди, по ключице. Он замер. Каждое её прикосновение отдавалось где-то глубоко внутри — не только в пульсирующем члене, но и в груди, в горле, в кончиках пальцев, которыми он сам сжимал простыню. «Она изучает меня,» — подумал он. — «Как ребёнок, который впервые видит карту. Проводит пальцем по линиям, пытается понять, что это за горы и реки. А я… я сейчас взорвусь оттого, что она просто гладит меня по груди.» — А если я буду делать так? — спросила она. — Это поможет тебе успокоиться? Он закрыл глаза. В груди заныло. Руки чесались вновь схватить ее и прижать к себе. — Нет, — выдохнул он. — Это… это наоборот, — вновь посмотрел на нее Лионель. Она самым невинным образом моргнула. Явно не понимая. — Я ещё сильнее хочу. Она отдёрнула руку. — Тогда не буду. Он поймал её ладонь и положил обратно. Своей большой, горячей, шершавой рукой накрыл её маленькую. — Трогай, — сказал он хрипло. — Я потерплю. Лучше не отталкивать. Она сейчас как дикая лошадь… — Но ты же мучаешься. — Это хорошая мука. Она посмотрела на него с сомнением, но руку не убрала. Водила пальцами по его коже — по плечам, по груди, по шрамам. Медленно, неуверенно. «Семеро,» — думал он, зажмурившись. — «Если бы кто-нибудь сказал мне года два назад, что я буду лежать голый в постели с женой, а она будет гладить меня по шрамам и спрашивать, можно ли потрогать, я бы послал этого человека куда подальше. А сейчас… сейчас я готов молиться на каждое её прикосновение.» — Ты дрожишь, — заметила она. — Я в порядке. — Врёшь. — Немного, — признался он, повторив ее недавние слова, и она чуть улыбнулась. — Но это приятно. Даже очень. Она продолжала гладить. Он чувствовал, как под её пальцами каменеют мышцы, как перехватывает дыхание, как ноют яйца от похоти и воздержания. «Я никогда так не хотел женщину,» — пронеслось в голове. — «Никогда. Даже когда был мальчишкой и сходил с ума по первой юбке. Это другое. Это… она… она вся моя. Вся целиком. Её пальцы, её запах, её дурацкое «фу» и этот взгляд, когда она на меня смотрит.» — Лионель? — снова позвала она. — Ммм? — Ты все еще ну…? Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Красная, растерянная, с распущенными волосами цвета плавленого золота… — Да, — выдохнул он. — А это как нибудь пройдет? — она не нарочно прикусила губу, а он от этого сглотнул слюну, отворачиваясь к камину, чтобы былой миг не засматриваться на нее. — Пройдет, — тихо произнес он. Она задумалась. Потом вдруг скользнула рукой ниже, коснулась его живота, замерла. Он весь напрягся, не ожидая от нее этого. Она смогла застать его врасплох. Двадцатилетняя кошечка смогла сделать так, что он робел и не первый раз за вечер… Немыслимо… Ее ладонь скользнула дальше, теперь он хлопал ресницами, вглядываясь в огонь, не смея остановить ее. Ее палец блуждал по дорожке из черных курчавых волос спускавшейся от пупка до паха. Его мутило. Животное начало брало верх, уже в тысячный раз убеждая его откинуть благородные порывы вместе с одеялом и взять ее уже по-настоящему, как он делал не раз и не два за почти полтора года их разлуки в собственной голове. С силой, что видимо послали ему боги, он сглотнул и повернул в ее сторону голову. Ее личико было любопытным и даже игривым, но все еще чуть робким. Он начинал злиться на нее. История повторялась. Она опять дразнит его, а он в самых благородных чувствах, заботясь о ней самой, не поддается собственным желанием. Ну только в прошлый раз они были в шатре, полном людей, и даже не были помолвлены, а сейчас они в спальне, и уже женаты. Он поджал губы. — Жду не дождусь дня, когда смогу вытрахать из тебя эту ухмылочку, — произнёс он и в ночной полутьме вновь увидел, как она краснеет. — ты будешь изгибаться подо мной, умолять не останавливаться… Минуту она вновь робела, а потом гадко так поджала губки. — Тебя вообще учили манерам, хоть кто-то? — Разумеется. Если бы не учили, я бы изнасиловал тебя за время этого разговора ещё раза два, — от таких его слов её ротик открылся в возмущении. Его же губы снова подпрыгнули вверх в улыбке. Он смутил её, и кажется разозлил. Вернее подначивал, неосознанно. Потому что миг ещё она смотрела на него кошкой, потом рука, которая до этого дразнила его и находилась чуть ниже живота, коснулась основания его члена, а её губы исказились в насмешливую улыбку. И не зря, он не смог скрыть робость на своем лице, смешанную с удивлением, когда она это сделала. Она сжала. Не сильно, но достаточно, чтобы он понял — она делает это не потому, что хочет, а потому, что может. В отместку. За его слова, за его наглую ухмылку, за то, что он заставил её краснеть. Он зашипел сквозь зубы. Не от боли — от неожиданности. Она смотрела на него, и в её глазах горел тот самый огонь, который он видел в первый день турнира. Только теперь он был направлен на него. — Ага, — сказала она. — Значит, я всё-таки могу тебя заставить замолчать. — Ты… — начал он, но она чуть сжала пальцы, и слова застряли в горле. Он сжал зубы. Член дёрнулся у неё в пальцах, и она отдёрнула руку — не испуганно, скорее удовлетворённо, будто получила подтверждение своей власти. Посмотрела на него, пока он вновь продолжал рассматривать камин, где пламя постепенно тухло. И задумчиво произнесла: — Это не так и страшно, — он недовольно повернулся в ее сторону. Он чувствовал только то, что она издевается на ним. И у неё это ой как получается. И при должном количестве времени, это он будет стонать под её руками, а не наоборот. Когда она поймёт, какую власть над ним имеет. Даже думать об этом было страшно. — Это было достаточно быстро, — улыбнулась ему девушка. Он бы хотел что-то сказать, чтобы она вновь превратилась в цвет собственного знамени, но она, заметив, что он вновь не под ее властью, снова коснулась его. На этот раз более уверенно. У него перехватило дыхание. Теперь он чувствовал себя невинным девственником среди них двоих. — Дженна, — выдохнул он. Голос сел, и он ненавидел себя за это. — Что? — Она смотрела на него, и в её глазах плясали огоньки не от камина. — Ты хотел что-то сказать? Она обхватила его рукой, не отрывая взгляда от его лица. Он зажмурился. Она сжала крепче. Он зажмурился. Сознание мутилось. Он пытался взять себя в руки, пытался дышать, пытался думать о чём-то другом. О чём угодно. О турнире. О дожде. О том, что завтра на завтрак. О чём угодно, только не о её пальцах, которые водили по его члену неумело, но так, что у него сносило крышу. — Пожалуйста… — прохрипел он. — Пожалуйста — что? — Она наклонилась ближе. Он чувствовал её дыхание на своей щеке. — Пожалуйста, продолжай? Или пожалуйста, остановись? Она играла. Она не понимала, что сейчас произойдёт. Для неё это была игра. Он открыл глаза. Посмотрел на неё. На её улыбку, на её глаза, в которых плясали огоньки от камина. И понял, что проиграл. Что не сможет остановиться. Что она сделала с ним всё, что хочет. — Дженна… Она сжала крепче, быстрее, и он не выдержал. Кончил с хриплым стоном, выгибаясь ей в руку, чувствуя, как всё тело наливается тяжестью, как мир исчезает, оставляя только её пальцы, её дыхание, её глаза, которые смотрели на него широко раскрытыми. Она отдёрнула руку — слишком поздно. Белое семя растеклась по её пальцам, по запястью, капнула на одеяло. Она смотрела на это, и лицо её менялось. Торжество уходило, уступая место чему-то другому. Удивлению. Смущению. Испугу. Брезгливости. — Фу, — выдохнула она. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел на неё. На эту девчонку, которая только что — сама, своими руками — заставила его кончить, сама того не зная, что такое возможно. И теперь сидела, прижимая руку к одеялу, и смотрела на него с выражением, в котором смешались удивление, смущение и какая-то детская растерянность. Вся её уверенность, вся эта игра, все насмешки — всё улетучилось в один миг. Осталась только девочка, которая не знала, что делать с тем, что натворила. — Ты… — начала она. Голос её дрожал, но в миг стал обиженным. — Почему ты не сказал? — Я пытался, — выдохнул он. — Ты не слушала. — Я думала… — Она посмотрела на свою руку, на белое семя, которое всё ещё была на пальцах. — Я думала, это только когда… — Когда внутри? Она кивнула. — Бывает и так. Она молчала. Смотрела на свою руку. Потом на него. Потом снова на руку. — Я… — начала она, хлопая ресницами. — Знаю, — перебил он, тяжело дыша. — Ты хотела меня наказать. Получилось. Он лежал, глядя в потолок, пытаясь унять дыхание. Потом повернул в ее сторону голову, она продолжала с брезгливостью рассматривать его вязкое семя на своей ладошке. — Я… — Она чуть нахмурилась. — Я не думала, что… — Что? — Что это так… — она не договорила, посмотрела на него, опять краснея. Он улыбнулся. Протянул руку, взял её за запястье, вытер её пальцы о простыню. Она позволила. Не двигалась. Смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не вызов. Не игра. Просто она. Настоящая. — Ну от моего семени еще никто не умирал, — пошутил он, вытерев последнюю влагу с маленького мизинчика и она отдёрнула руку, будто обожглась. Спрятала её под одеяло словно испуганный зверек. Он улыбнулся. Но задирать не стал. — Я не сомневаюсь, что было много тех, в кого ты его сеял… — пробормотала она, укутавшись в одеяло по подбородок. Он смотрел на неё. Член больше не беспокоил, и он просто любовался ею — красной, растрёпанной, с этим её упрямым подбородком и глазами, которые сверкали из-под одеяла, как у рассерженного котёнка. — Много, — сказал он. Она дёрнулась, явно не ожидая, что Лионель ответит ей. — Ты мог соврать. — Мог. Но ты бы не поверила. Она поджала губы. Он видел, как она ищет, чем ответить, как не хочет сдаваться. Ему нравилось это. Нравилось, что она не плачет, не жалуется, не закатывает истерику. А сидит, злится и пытается придумать, как уколоть его в ответ. А потом Баратеон, не дожидаясь нового укола с её стороны, притянул её к себе. Дженна была пушинкой по сравнению с Лионелем — он просто перехватил её за плечи и уложил себе на грудь, не спрашивая, не объясняя. Девушка сначала упрямо упёрлась кулачками в его лохматую грудь, нахмурилась, готовая продолжить спор, но он только усмехнулся. — Вы не устали спорить, леди Баратеон? — спросил он тихо. Дженна замерла. Вся сразу, будто слова эти ударили её сильнее, чем сжали его руки. Леди Баратеон. Никто никогда не называл её так. До сегодняшнего дня она была леди Дженна Ланнистер, дочь Хранителя Запада, золотая львица Утёса. А теперь она — леди Баратеон. Его жена. Он уловил это замешательство, почувствовал, как она перестала сопротивляться. Поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос — трава, золото, что-то ещё, что успокаивало и сводило с ума одновременно. — Леди Дженна Баратеон… — повторил он тихо. Она перестала упираться. Кулачки разжались — уже не отталкивая, просто касаясь. Девушка уткнулась носом в его грудь и выдохнула — длинно, с каким-то странным облегчением. Через минуту её дыхание стало ровным. Лионель слегка поглаживал ее по плечам. Из звуков осталось только почти затухшее трещащее в камине полено. За окнами выл ветер. А в комнате было тепло. Было правильно. А он лежал, чувствуя тепло её тела, слушая, как за окнами воет ветер, и думал о том, что эта девчонка с золотыми глазами и острым языком только что перевернула всю его жизнь. Что он ни за что на свете не хотел бы обратно. И что впервые за тридцать шесть лет ему не хотелось никуда бежать. Он был дома.