Родство с Оверлордом

В старом квартале Нового Орлеана — там, где узкие улочки петляли между двухэтажными домами с коваными балконами, увитыми бугенвиллеей. Воздух всегда был густым от ароматов: жареных устриц из ближайших кафе, сладкого жасмина, доносящегося из садов, и едва уловимого запаха реки Миссисипи, которая текла неподалёку. Улица Бурбон делилась на две части: шумную часть, что кипела джазом и весельем по ночам, и более спокойную, где жили семьи среднего достатка. А домики были выкрашены в бледно‑жёлтые цвета, с тёмными ставнями, слегка потрескавшимися от времени. Эвелина выросла не в этом красивом и уютном квартале, а в бедной части Нового Орлеана — там, где деревянные дома стояли так близко друг к другу, что казалось, вот‑вот сомкнутся над улицей, отрезав небо. Их дом находился в районе, который местные называли «Нижние доки» — месте, где пахло рыбой, гниющими водорослями и машинным маслом от пришвартованных барж. Узкие улочки были вымощены неровными булыжниками, между которыми пробивалась сорная трава. По утрам здесь раздавался грохот телег с уловом, крики рыбаков и чаек, а по вечерам — звуки гармошки и пьяные голоса из дешёвых таверн. Дом семьи Рэйн был старым, покосившимся, с крыльцом, которое давно нуждалось в ремонте. Краска на стенах облупилась, обнажая серую древесину, а ставни на окнах скрипели на ветру. Но мать Эвелины, несмотря на бедность, старалась сделать его уютным: на подоконниках стояли горшки с геранью, на двери висел самодельный венок из сухих трав, а внутри всегда пахло свежеиспечённым хлебом или тушёной фасолью с перцем. По утрам Эвелина просыпалась от шума улицы: гула пароходов на реке, криков разносчиков, скрипа колёс телег. Воздух был влажным и тяжёлым, пропитанным запахами порта. Летом жара стояла такая, что деревянные ступени крыльца обжигали босые ноги, а зимой промозглый ветер пробирал до костей, задувая в щели окон. Осенью дождь превращал улицы в грязные потоки, и детям приходилось прыгать с камня на камень, чтобы не промочить ботинки. Весной, когда вода отступала, вдоль обочин расцветали дикие маргаритки и одуванчики — крошечные островки цвета в сером пейзаже. Мать Эвелины была женщиной с добрым сердцем и крепкими руками. Она стирала бельё для зажиточных семей, шила на заказ, выращивала зелень в маленьком огороде за домом. Она учила Эвелину петь старинные песни, рассказывала истории о далёких странах и всегда находила способ сделать так, чтобы дети ложились спать с полным животом, даже если сама оставалась голодной. Отец, напротив, был человеком с тяжёлым нравом. Он работал на доках, но заработка едва хватало на жизнь. Всё чаще он засиживался в тавернах, возвращался домой пьяным и раздражённым. В такие вечера в доме царила напряжённая тишина — Эвелина и Аластор старались не попадаться ему на глаза. Иногда он срывался: кричал, стучал кулаком по столу, а однажды разбил тарелку о стену так, что осколки разлетелись по всей кухне. Но были и хорошие дни — редкие, но оттого ещё более ценные. В воскресное утро отец мог взять их с Аластором на рыбалку, показать, как закидывать сеть, или научить различать крики разных птиц. Мать пекла пирог с яблоками, и они ели его на крыльце, слушая, как соседский мальчишка играет на губной гармошке. Вечерами, когда отец был в хорошем настроении, он рассказывал истории о пиратах и сокровищах, а мать смеялась, прикрывая рот рукой. Тогда дом наполнялся теплом, и Эвелина верила, что так будет всегда. Аластор, старше её на два года, был её защитником. Когда мальчишки во дворе дразнили её за поношенное платье, он вступался за сестру. Когда отец кричал, он уводил Эвелину на крышу сарая за домом — их тайное убежище, откуда был виден закат над рекой. Там они сидели, прижавшись друг к другу, и мечтали о том, как однажды уедут отсюда. В их доме не было дорогого пианино, но был старый аккордеон, который отец купил на барахолке. Иногда, если настроение было хорошим, он играл простенькие мелодии, а мать танцевала с Эвелиной по комнате. Эти моменты Эвелина хранила в памяти, как сокровища: смех брата, мамину улыбку, тёплые лучи заката на пыльных половицах. Но однажды всё изменилось. Эвелина и Аластор вернулись домой после прогулки вдоль реки — они собирали ракушки и смеялись, представляя, что это сокровища пиратов. День был ясным, солнце золотило верхушки домов, а воздух пах солью и тиной. Но когда они подошли к дому, что‑то насторожило их. Дверь была приоткрыта, хотя мать всегда её запирала. На крыльце валялась опрокинутая корзина с бельём, а на ступеньках виднелись тёмные пятна. — Мама? — тихо позвала Эвелина, её голос дрогнул. Они вошли внутрь. В доме стояла непривычная тишина. Не было слышно привычного позвякивания посуды, не пахло едой. В гостиной на полу, возле опрокинутого стула, лежала мать. Её глаза были открыты, взгляд устремлён в потолок, а на виске темнела ссадина. Рядом валялась пустая бутылка из‑под виски, а на стене виднелись следы крови. Эвелина застыла на пороге, не в силах пошевелиться. В груди что‑то оборвалось, мир вокруг потерял краски. Аластор схватил её за руку, его пальцы дрожали. — Пойдём, — хрипло сказал он, отводя её в сторону. — Пойдём отсюда. Они вышли на улицу, но сознание Эвелины заполняло ее голову звуками — глухой удар, когда мать упала, и скрип половицы под ногой отца, который потом выбежал из дома, не оглядываясь, она не видела всего этого, но могла представить во всех красках. Этот день разделил их жизнь на «до» и «после». Аластор стал более замкнутым, начал пропадать где‑то целыми днями. Эвелина же пыталась сохранить то немногое, что осталось от их семьи: она убирала дом, готовила еду, стирала бельё. Но каждый раз, проходя мимо маминого кресла у окна или видя её любимый фартук на крючке, она чувствовала, как внутри что‑то ломается. Спустя несколько месяцев после трагедии отец не вернулся с работы. День шёл за днём, а его всё не было. Он просто исчез — ни на работе, ни в тавернах его не видели, никаких вестей не поступало. И хотя это было тяжело принять, жизнь, возможно, стала даже лучше. Без его криков и тяжёлой атмосферы дом будто вздохнул свободнее. Вместе с ним пропал и страх того, что Эви или Аластор — следующий, кто попадёт под его горящую руку. Эвелина заметила, что Аластор стал чаще улыбаться, хотя в глазах всё ещё читалась усталость. Оказалось, всё это время брат подрабатывал: разносил газеты, чистил обувь на углу улицы, помогал в лавке мясника. Он делал это втайне, чтобы сестра не волновалась, и копил деньги — сначала на еду, потом на новую одежду. Однажды, когда Аластор зачитывал заголовки газет у входа в кафе «Голубая луна», его заметил местный продюсер — пожилой джентльмен с седыми усами и проницательным взглядом. — Ты хорошо работаешь, парень, — сказал он. — И у тебя приятная улыбка. Хочешь попробовать себя на радио? Так началась новая глава. Сначала Аластор читал объявления, потом вёл небольшие передачи, а вскоре получил постоянную работу на местной радиостанции. Его голос, глубокий и выразительный, быстро полюбился слушателям. Они переехали в более спокойный район Нового Орлеана. Их новый дом был небольшим, но светлым: с верандой, увитой плющом, и окнами, выходившими на улицу с клёнами. Впервые за много лет Эвелина могла спать, не просыпаясь от пьяных криков за стеной. Самым большим чудом стало пианино — старое, но в отличном состоянии. Аластор купил его на первые серьёзные заработки. Теперь по вечерам дом наполнялся музыкой. Брат играл мелодии из популярных мюзиклов, джазовые импровизации, а Эвелина подпевала, и её голос звенел, как колокольчик. Они смеялись, шутили, иногда танцевали прямо в гостиной, забыв о прошлом. Но время от времени Аластор пропадал. То его не было на вечерней репетиции, то он возвращался поздно, уставший, с загадочной улыбкой. — Где ты был? — спрашивала Эвелина. — На мероприятии. — Он смотрел в ясные голубые глаза сестры и столь родное, но грустное выражение на лице. — Знаешь, сестрёнка, без улыбки ты как будто голый. Улыбайся! И она улыбалась. Сначала через силу, потом всё естественнее. Постепенно боль отступала, уступая место надежде. Они выжили. Они справились. И теперь у них было будущее.