Specter

Ещё не мертвый, но уже не живой. Да, Райнер?        Да, Райнер?        Он резко садится в постели, ошалело и сухо вдыхая. Хватается за голову ледяными пальцами, не ощущая под ними ни текстуры волос, ни пылающей кожи, из которой те прорастают. Лёгкие сокращаются под торчащими ребрами нехотя, будто страшась в какой-то нежданный момент разорваться.        Ему не впервой слышать этот голос во сне — въедливый и ироничный, заливающийся в уши словно самогон на голодный желудок, вкатывающий до дрожи в груди и ощущения скачущих где-то в районе затылка насекомых. Слышать в том голосе насмешку и воскрешать в памяти лицо с приподнятыми в агрессивном недоумении бровями и искривлённым в недовольстве ртом, сложенные на груди руки и закинутую на колено лодыжку.        Порко являлся к нему во сны как тот паралич, наклоняясь низко-низко над кроватью, прижимая кулаки к простыне и говоря гадкие, правдивые — казалось так, — вещи, задавая риторические, несвойственные ему при жизни, вопросы.        Это был далеко не первый раз, но Райнер ещё какое-то время натужно дышит, пробегая взглядом по комнате, медленно пропитывающейся светом раннего утра. Здесь очень тихо, и редко птицы за окном подают свои голоса, порхая по ветвям распускающихся цветом деревьев. Прохладная вода из глиняной миски остужает лицо, скатываясь прозрачными ручейками по подбородку, застывая на напряжённых предплечьях, пока Райнер упирается ладонями в подоконник, разглядывая на нём трещины.        Ещё один день в окружении домов Сигансины, бытовых дел, и бесконтрольных воспоминаний, просыпающихся в плывущих по небу облаках, лае соседских собак и запахе весны. Ещё один день — расплывчатый и душащий своей нормальностью. Они ведь этого хотели, не так ли?        Не так. Ой ли?        Он садится на крыльцо, вытянув ноги к земле, ежась без рубашки, оставленной на табуретке в комнате, и поджигает сигарету из пачки, обменянной на пару новых суповых тарелок у раздражающего мужика на рынке, торгующего барахлом на разный лад. У кого не спроси — ответят, что тот и талмуд из начала элдийских времён подгонит, и чайный сервиз за полцены толкнет, даже если не нужно. Название на пачке Райнер прочитать не может по незнанию языка, да не очень-то и хочет, потрава ведь делает свое дело. Голова легчает, плечи совсем немного опускаются, а фигуры из прошлого под веками обретают чёткость, сравнимую с тем, как представляешь себе увлекательный сюжет в понравившейся книге.        Когда-то Райнеру было десять, и вместо наивных рассказов о том, как дружат волк с лисой и зайчик помогает ёжику собрать на зиму припасы, он читал о военном деле, истории Марли, и учился накладывать шину на возможный перелом, который так или иначе сростется сам по себе, получи он силу титана. Но сперва вышло получить только напыщенный взгляд Порко Галлиарда, когда Райнер споткнулся на старте во время одной из проверочных тренировок, где они пробегали дистанции на время. Райнер споткнулся и упал, проехав щекой по щебню, содрав кожу на плече. Протирал слезящиеся от попавшего в них песка глаза — не от обиды, конечно же нет, — и злился, что последним добрался до финиша, дыша загнанной лошадью, ощущая тупую беспричинную боль в затылке, и отмечая как где-то сбоку кто-то свалился в обморок. Минус один кандидат, и благо, что не он.        Либерио. На слух то место казалось чем-то тёплым, безопасным и родным, а также промозглым, страшным и далёким. Детские воспоминания ни для кого не бывают до последней чёрточки времени верными, хотя было ли то детство на самом деле?.. Теперь уж толком не вспомнить. Тогда Райнер чувствовал себя не к месту: когда выдавалась свободная минутка, и ребята — такие же внезапно в себя поверившие, — приходили к реке, чтобы бесцельно побросать в воду мелкие камни, и поглядеть, как те будут дребезжать по воздуху от движения поезда по недалеко пролегающей железной дороге. Он стоял так однажды, слегка в отдалении от всех, держа в руке горсть камешков, скорее отколотых кусков брусчатки, и наблюдал, как Порко одновременно с другим мальчиком примеряется к кромке воды, будто вычисляя, как бы так рассчитать траекторию движения, чтобы камешек проплескал ровное количество раз, прежде чем утонуть. Осеннее солнце припекало по-июльски, сильно хотелось пить, и отчего-то ещё сильнее хотелось выбить те проклятые камешки у Галлиарда из рук. Так, чтобы ловкостью не выпендривался.        — Бросал бы уже, — пробубнил Браун, откровенно устав от зрелища, да почесывал колено, торчащее из-под плотных армейских шорт.        А Порко и бросил, и разошлись по воде мелкие круги на равном друг от друга расстоянии. Брови его взамен сошлись на переносице, когда он обернулся на звук, и посмотрел на Брауна так, будто тот уже унаследовал титана покруче.        — А сам, — кивнул на горсть сухих совсем камней в его руках, — чего не кидаешь? Боишься, что и за это баллы будут начислять?        Он склонился на мгновение, подобрав с земли очередной камешек, и пара мальчишек за его спиной напряглись, один даже отступил на полшага. Райнер неопределенно дёрнул подбородком, сжав кулак посильнее, до болезненных ощущений в ладони. В Либерио редко шли дожди, но разгорающееся в тот момент раздражение было вызвано отнюдь не экстремально солнечной погодой.        —  А может... — раскрыл он всё таки рот, на ходу стараясь что-нибудь эдакое сообразить для ответа, — может я стратегические ходы просчитываю... Проводя наблюдение за...        Бух. В лоб что-то прилетело и тут же упало наземь, беззвучно распластавшись по песку с торчащими травинками. Райнер медленно моргнул, сжав зубы, и скорее увидел, чем услышал, как вокруг все загоготали, а лицо Порко напротив размылось в блеклое пятно. Надо было сказать что-то позаковыристее, что-то менее оправдательное, ведь и не обязан был ни перед кем оправдываться. А может, стоило развернуться, швырнув те камни в речку все разом, и с гордо поднятой головой уйти домой. Чего он, и правда, поперся за ними? От коллектива чтобы, видимо, не отставать, но сдался ему вообще такой коллектив, некому и сейчас за него ответить. Зазевался же совсем, настроенный пыл сверстника остудить, мыслей множество смешалось, вразумительного ничего по итогу на свет не родилось. И вот стоял, весь нерасторопный, с чешущейся коленкой и отпечатком камня на лбу. Весь такой...        — Тор-моз, — разделив слово пополам, констатировал Галлиард, шагнув к Райнеру, и победно растянул губы в улыбке. Давал вдоволь рассмотреть загорелые щёки и ссадины на подбородке, он ведь тоже падал на полигоне, и пёкся нещадно изо дня в день с ним вместе на солнце. Они равны друг другу по плечам, цвету глаз и статусу, ведь оба всё ещё не обзавелись желаемыми повязками на правом плече. Райнер хотел сдержаться, пожалеть одежду, которую придется штопать маме, пожалеть собственное лицо и перемотанную эластичным бинтом поврежденную левую руку, которую ой как неприятно вправлял ленивый доктор в штабе. Но Галлиард, он ведь...        Замах. Отличительный звук впечатавшегося в челюсть кулака и глухой шорох песка разнеслись на несколько метров в стороны. Кто-то пораженно ойкнул, заклацали механизмы грузового поезда, заглушив злой выдох Райнера, попадавшие на землю камешки из его опустевших рук, и плевок кровавой слюной Порко, который.... Зарычал. И бросился вперёд.        Печальный остаток сигареты отлетает на кривую грунтовую дорожку, идущую от нижней ступеньки крыльца к перекошенным воротам низенького заборчика, окружающего такой же печальный дом. Такие теперь у него личные границы. Браун потирает лицо ладонью, зажмурив глаза, совсем не ностальгически вздыхает, и поднимается на ноги — пора приступать к работе, пора делать вид, что он себя отпустил.        Он пьет горький чай, притупляющий аппетит, пристегивает к брюкам подтяжки и напяливает на голову потрепанную шляпу, случайно найденную в буфете, когда приводил нынешнее жилище в порядок. Сам не знал, какой черт дёрнул его снова явиться на остров. Не чёрт, не-е-ет. Называй кого-то свиньёй, и этот кто-то вскоре захрюкает. Называй кого-то дьяволом, лезь в его личный ад — и этот самый дьявол придёт уничтожить твой дом. У Райнера и дома то больше нет, и если выбирать разбитое корыто, у которого можно часами скорбно сидеть, то пусть оно будет тем, в которое он сам его и превратил.        В Сигансине всем откровенно плевать, в лицо знают лишь единицы королевского двора и одни из первых йегеристов, которых тоже, в общем-то, по пальцам правой руки Леви можно сосчитать. Он не к месту, это да, но кататься по сохранившимся клочкам земли с целью всех помирить и подписать бестолковые бумажки о «ненападении»... Подобное кажется форменным издевательством, наравне с его актерской игрой перед Армином, когда приходилось делать вид, что он ничегошеньки не знает о шифтерах, и сам ну никак не может быть одним из них. Прям зуб даёт. Трепать языком у него всегда получалось плохо, если не сказать хуёво, нечего и начинать, потому пристраститься к одинокой, сельской жизни, полной тяжёлого физического труда, кажется неплохой идеей, если не сказать пиздатой. Горбатиться то Райнер уж точно привык, главное только рот лишний раз не открывать.        — Здравствуйте, — скромно говорит он пожилой женщине по соседству, которой смирно таскает ведра с водой и помогает вскопать грядки уже который год. Отнекивается в миллионный раз от предложения перебраться к ней, ведь «так похож на моего погибшего сына...», выслушивая о том, как тот хотел служить в разведке, и дослужился до гроба, прожив без месяца семнадцать лет. И в какой-то момент начинает закрывать глаза на то, что никакой он не «Робин», но какая разница, если по имени к нему за четыре прошедших весны обращались от силы раз десять. По крайней мере в сознании. А во снах... Во снах всё глубже самой дальней точки в море.        — Спасибо, — почтенно кивает он вместо прощания, поправляя небольшую торбу на плече, всученную против воли в руки, наполненную домашним хлебом и настойкой ромашки в маленькой бутылке. «Устаешь, поди, высыпаться лучше надо. Бери-бери, не то обижусь...» Разворачивается спиной и стыдливо практически кривит лицо, прикрыв глаза, вспоминая мать, что заботится точно так же, с лихвой, аж противно от самого себя становится, что не в состоянии эмоцию благодарную поярче проявить. Райнер надеется, что Карину в достаточной мере развлекает Габи, у неё это получится точно получше него с его «нормально всё, потихоньку», как пишет он о том в немногострочных письмах, отправляемых от силы раз в два месяца, на рефлексах, по заученному — не быть дурным сыном, не демонстрировать своего... Уже не живой, ага? Процедить бы этому Порко сквозь зубы, чтобы заткнулся, но сделать это получится лишь если воткнет себе топор идеально заточенный прямиком в заросший давно родничок. Посреди дневной дрёмы, посреди ночного забытья. Но Райнер, ясно — мазохист, раз не признается себе честно в том, что ждёт этих вопросов в никуда, так оглушительно и на грани невыносимости звучащих в самом, казалось бы, опустевшем «когда-то». Давай же, Галлиард, нарвись на драку. Доведи до ручки. Дай возможность размозжить себе голову об осколок стены, так привлекательно манящий за несчастных полкилометра от моей халупы. А может, вдохни в меня сраную жизнь... Дрались они с Порко редко, но к каждому такому порыву приводила цепочка из взаимных намеков о несовершенстве друг друга в навыках — тех, что пригодятся на войне, конечно же. — Еле телепаешься, а ещё в броне вздумал бегать, — фыркал Галлиард, наблюдая как Райнер задыхается на пятом круге, едва не роняя винтовку. — Вякал бы ты поменьше, а то на Парадизе мигом всех сдашь лишней фразой, — буркал Браун, когда Порко расходился в размышлениях об «островных паразитах, отравляющих достойным элдийцам жизнь своим существованием», размахивая по пути в казармы курткой.        — И как тебя только в кандидаты взяли? Уму непостижимо... — Ой, посмотрите на него, каких выражений набрался... Неужели решил книжку умную почитать, вместо того, чтобы муравьев топтать...        Почему-то Марсель всегда производил впечатление человека разумного и отвечающего за каждое свое действие. На него хотелось равняться и спрашивать житейского совета, не обидно было бы от такого и подзатыльник получить. Райнер его уважал и всё ждал какого хвалебного слова, по глупости детской воображая, что будут стоять они героями на одной планке. Больше похожей на предвисельный помост.        С Энни конфликтовать не представлялось возможным. От неё в принципе, всегда хотелось спрятаться подальше, просто взглянув в глаза, которыми она проедала душу, хоть и повторяла даже слишком часто, что ей всё равно. Казалось, что её ничем не пронять, но тем не менее... До поры, до времени Райнер её побаивался. Бертольд. Тот, который не страдал, оставаясь наедине с собой. Отчего их считали друзьями — непонятно. Может, к таким как он липнет звание «друга» без особых на то причин. Бертольд всегда поможет, не расскажет чей-то секрет, и свалит мечтать о чем-то неразгаданном в закат. Про таких, как он, говорят «друг сердечный», что бы то не значило. И что же, драться с Гувером? Даже на йоту не смешно.        Среди избранных воинов выделялась Пик, самая умная из них, выдающая колкие фразы и получающая за них в ответ лишь натянутые улыбки. Обижаться не имело смысла, от правды никуда не деться. Она пробегала кросс и падала в траву, болтая в воздухе ногами и уложив голову на сложенные руки. Пик безгранично уставала от них всех, будто уже с дюжину, подобных парадизской, миссий успешно прошла. Пик вздыхала: «мальчики...», присаживаясь на корточки перед ними, Райнером и Порко, валяющимся в грязи и вцепившимся друг другу цепко в воротники; склоняла голову набок и журила указательным пальцем, так, что чувствовать себя совсем уж несмышлеными детьми приходилось.        Детьми то они и были, какими-то краткосрочными вспышками на беспощадном либерийском солнце.        Промеж зубов забивался песок, с коротких волос стекали капли пота, а Райнер смотрел снизу вверх на Галлиарда, придавившего его к земле своим двенадцатилетним весом, и сдавленно дышал, силясь не плюнуть, понимая, что попытка не долетит. А тот смотрел ему прямо в глаза, загораживая собой чистое небо, стиснув в пальцах чужую рубашку на уровне живота. Через несколько дней им должны были сообщить, кто всё таки полезет в шкуру Бронированного, и Браун прекрасно знал, что постоянно тошнить от мысли об этом стало не только его. Они с Порко соревновались даже в этом — кто из них не выдержит первым и блеванет прямо в окно, не добежав до туалета, поселили же их, словно смеха ради, в одну комнату. Он чувствовал горячие бедра, стискивающие его бока, и никак не мог согнуться, рывком скинуть с себя противника. Внизу живота скрючивалось что-то жутко приятное и непривычное, на щеках багровел румянец неясного происхождения. Злость трещала между ними, краем уха удалось расслышать чье-то:        — Чем они там опять меряются, прости Господи...        Голос, вроде бы, Кольта, или свой собственный, набатом в голове, вкрадчиво шепчущий. Если Господь есть, то он посылает ему самые извращённые мучения, за которые вовек не расплатиться.        Порко, тот самый, падает перед ним, — а может, перед тем незримым Господом, — на колени, и шепчет, ведомый злостью и обидой: — За что мне всё это?.. Почему ты? — поднимает на него глаза, кривя губы.        Бронированный достался Брауну, комом в горле поднялся предыдущий носитель, и ноги едва держали, отчего вцепился в стенку у себя за спиной, держался за реальность из последних сил, натянув на лицо выражение превосходства. Наконец-то лузером оказался не он.        — Сам не догадываешься? — голос дрогнул, спустить это можно было на ликование. — Я тебя переиграл, Галлиард.        Райнер несколько раз вдыхает и выдыхает, привалившись боком к сосновой коре. Мотает головой из стороны в сторону, прогоняя образы, навязчиво лезущие под веки. На вершине холма дремлет хижина Микасы, обступаемая многолетними деревьями, гостей не ждёт, никто к ней и не напрашивается. Хозяйка спряталась ото всех, понять её не сложно, много общего у них с Брауном стало, что обсуждать можно часами, если бы только им обоим за словом в карман лезть не приходилось. А так...        Договорились лишний раз друг другу на глаза не попадаться, обмениваться лишь иногда пожитками, чтобы продолжать притворяться перед кем-то призрачным, что быт им помогает могилу поскорее себе не вырыть.        Запах сосновых ветвей усмиряет дыхание, и вот ноги уже переставляются, подтяжки перестают давить на плечи, голова же... Хрен с ней, раз болит, то значит — ещё на своем месте.        Морская соль забивалась в ноздри, гудок корабля давил на виски, а Порко крепко обнимал брата, похлопывая того по спине, и приказывал вернуться, взамен взглядом посылая Райнеру пожелания мучительной смерти. По крайней мере, казалось именно так, и всю дорогу до Парадиза он никак не мог уснуть, ворочаясь на жёсткой кровати в каюте, пересчитывая мысленно предметы первой необходимости в рюкзаке под придуманные уничижительные комментарии младшего Галлиарда. «Заткнись уже, заткнись», закричать во весь срывающийся, не сформированный ещё голос ему хотелось. Но куда там...        Энни била его ногами, задыхаясь от бега и ужаса, успевала оглядываться, чтобы убедиться, что незнакомая пока Имир не погналась доедать их на десерт, поражённая первым болезненным превращением. Райнер задыхался слезами, закрывался руками, шептал только для себя слышимо:        — Он меня уничтожит... Уничтожит... За такое не прощают... За такое...        За что ему это?        После пары вялых ударов костяшками, дверь хижины отворяется, и картинка, где Марсель в свете костра признается о намерениях уберечь брата от злого рока, рассеиваются сизой дымкой прищуренных глаз Микасы. У них обоих дёргаются уголки губ в попытке выдать улыбку, но в итоге они одновременно кивают, и Райнер пересекает порог, поводя плечами от пахнувшей теплоты, исходящей от печи, огибая свисающие над головой сухоцветы, подвешенные под потолком. Бревенчатые коричневые стены, светлая скатерть с вышивкой, глиняная узорчатая посуда на полке над мойкой — что-то около уютное, что-то около домашнее, попривлекательнее и поживее того, чем окружил себя Браун.        Микаса же, всё таки, женщина, откуда ему знать, что вложила ей в голову мать до начала всех ими совершенных грехов. Откуда знать, видела ли пример семейного очага, мечтала ли о чем-то вроде для себя?.. Ждала ли кого-то, каждый вечер готовя ужин, и после часов за одиноким столом и гаснущей медленно свечой, ложилась спать, завернувшись в кокон из пуховых одеял. Ждала, без сомнений, как и ждал этот кто-то под раскидистыми ветвями недалеко отсюда. Осточертевший и любимый. Разминулись, в который уж раз. И это Райнер знал наверняка, потерянный, ведь его тоже ждали, сочинялось подобное по прихоти подсознания. Да, наверняка ждали, — на том свете, чтоб обещанных тумаков надавать.        — Голодом себя моришь? — тускло спрашивает Микаса, принимая у него свёрток, перемотанный жгутом. Разворачивает, не глядя на Брауна, вытаскивая на свет несколько темных блюдец, и выставляет их на обеденном столе. — Неплохие.        — Да, спасибо, — отвечает он на её комментарий, хоть и звучит то как ответ на вопрос.        Райнер знает, что похудел, не на два и не на пять килограммов — больше. Так, что стало заметно. Так, что и у Аккерман вырвалось совсем уж нетактично, но какое это имеет значение, если ему стало легче дышать, болтающаяся рубашка не давит как тот плащ со службы, а подсушенные мышцы позволяют лучше развернуться с поклажей чего бы то ни было. Не взлетел в небо, не упорхнул птицей... Дурня ж то какая.        Но всё же места поменьше занимать стал.        — Цену поднять, как думаешь? — она почесывает лоб, вертя блюдце на свету, падающему в комнату из распахнутых ставен.        Райнер поднимает на нее взгляд, отвлекаясь от созерцания выпавшей из мешка картофелины в углу. Издает непонятный звук, отдаленно схожий со смешком и выдохом а-ля «не хочу принимать решение». Сам же подался в подмастерья к гончару, учился лепить горшки пару месяцев к ряду, и вот, спустя три года что-то путнее стало получаться. Как удачно было столкнуться с Микасой в чайной лавке, расположенной рядом с мастерской, чтобы в итоге это привело к подобию... общего дела? Они могли бы даже рассмеяться над этим, если бы не были теми, кем есть. Со слоями того, что уже не стереть.        Руки у него красивые, неоднократно говорила о таком Райнеру мать, и не всё ими оружие на запчасти разбирать да титанами разбрасываться. Теми руками он убивал, теми руками он собирался лишить жизни себя, теми руками он жаждал касаться его широкой челюсти и равнять морщинку меж изогнутых бровей.        И он перетирал пальцами буро-серую глину, дышал землистым запахом, сосредотачивался на деле, и голова забивалась планом того, сколько по заказу нужно сделать новых разнообразных посудин. Некогда протягивать руки к смерти, когда приземлённым делом занят.        Он пожимает плечами, выравнивая сползающую подтяжку, понимая, что на ближайшие расходы ему надо совсем немного: всего-то из-за вечных пробуждений в холодном поту последняя простыня подустала и разошлась на тряпки; в помятой пачке на крыльце осталось три сигареты, и керосина бы для лампы раздобыть. К тому же у Микасы хватка в торгашестве получше, за пару лет наловчилась, ей ведь тоже мысли надо было чем-то набивать. Из вежливости спрашивала, из уважения к чужому труду. Из жалости, получается. Ясно тебе, Райнер? Райнер взмахивает рукой, отгоняя навязчивое видение, и ударяется ладонью о стол, где в большой миске под полотенцем пар исходит от картошки, запечённой прям с кожурой. Жмурится и выдыхает, сглатывая.        — Так, садись, — Микаса хмурится, обхватывая обеими ладонями его за предплечье, и он чуть не сваливается вместе со стулом, когда плюхается на тот, вовремя уперевшись коленом в стенку.        Она не спрашивает повторно, молча выставляя перед ним тарелку, наливая что-то темное в стакан, наверное, один из своих травяных настоев, схожих с тем, что ему дала соседка. Райнер пялится на картошку, далёкий от ощущения пробуждающегося аппетита, и говорит, чтобы показать, что он вполне в норме:        — Я ещё хлеб принёс.        Кусок в горло не лез и тогда на корабле, тянущем их с Бертольдом как собак на длинной привязи обратно на материк, и они сидели плечом к плечу, прикрытые пледами, словно в состоянии шока, и пили слишком сладкий чай. В каюте воняло нервным потом и сдержанным озарением Зика, чуть не переломавшим снятые очки в сжатом кулаке, когда услышал о потерянном и новообретенном родственничке в одном предложении. Райнера клонило в сон, а ноги гудели даже с учётом полной регенерации — за два с лишним дня он набегал больше, чем, казалось, за все время тренировок как дома, так и на острове. Сильнее ног гудела только голова, и он слышал, как скрипят сжатые зубы, и чувствовал, как на виске взбугривается вена. Подобной боли не было даже во время пробуждающихся воспоминаний предыдущего носителя Бронированного, хоть те были смазанными и невпечатляющими, как забытый сон из глубокого детства, да и слава богу, но... Это напрягало, и он всё повторял себе до самого конца дороги, что это просто от усталости, он просто о чем-то забыл, и как только вспомнит, станет лучше. Как только нормально выспится...        Порко смотрел на него точно так же, как и неполные пять лет тому назад, сложив руки на груди, что стала пошире, а всегда крепко стоящие на земле ноги помассивнее, утратившие подростковую худобу. Смерть не настала, но мучений хватило вдоволь, и объяснение для внезапной головной боли нашлось — рядом, связанная веревкой, с шипящими неотросшими ладонями остановилась Имир, щурясь от ядреного солнца, подставляя тому блеклые веснушки. Одно из воплощений его вины перед Галлиардами, оправдания ненужного геройства в рядах разведчиков, и просто девушка, которой он ещё успеет исполнение просьбы наобещать.        Порко поводил челюстью, дернулся, когда Зик проговорил ему что-то над ухом, прежде чем чиркнуть зажигалкой у рта с зажатой сигаретой, чуть было не промахнувшись, слепой же, как крот, без очков, что забыл их напялить на переносицу. Бросил поблекший от золотавых лучей янтарный взгляд мимо Райнера, кивнув Бертольду, и развернулся прочь, широкий за раз делая шаг, вместо двух обычных.        В солнечном сплетении кололо весь вечер. Одеревеневшими движениями Райнер менял затасканную одежду на обновленную форму, долго рассматривая багрово-красную ткань повязки, прежде чем закрепить ту на плече. В комнате было слишком чисто, слишком тихо, и кровать Порко у противоположной стены была слишком идеально заправлена, а книга на тумбочке рядом лежала до дергающегося века ровно. И к чему он тут готовился все эти пять лет? Игнорируя наличие пустующего места его заклятого соседа.        У командования нужно было отчитаться хотя бы кратко, и получить указания о том, в скольких пунктах им с Бертольдом следует расписать всё в письменном виде. От этого хотелось застонать и воткнуть себе в глотку кусок отколовшейся древесины от пола в углу, но Райнер держал подбородок поднятым, а пуговицы воротника застегнутыми поверх кадыка, когда захлопывал за собой дверь и, повернув голову, щурился в темноту коридора, чтоб долговязого Бертольда разглядеть — как провинившиеся школьники, честное слово, идущие выговор получать. Вместе, чтобы не так страшно было.        Шаги раздавались беззвучно, рукава куртки шуршали о бока, пока Порко медленно направлялся к застывшему Брауну, едва державшемуся, чтобы не смять на груди рубашку — кололо невыносимо. Да что же это такое то? Он совсем больной...        Сходство с Марселем колоссальное, возвращающее запечатанный ужас, в том виновато, или старая недосказанность, но было больно. Никак не ожидал, что присутствие этого человека будет давить на совесть сильнее мелькающего периодически в голове предсмертного выражения лица Марко. Переиграл так переиграл, наворотил так наворотил. Получай распростертые объятья.        Галлиард подходил всё ближе, мазал взглядом по его фигуре неаккуратно, будто брезговал от вида вокзального попрошайки без ноги; сунул внезапно болтающиеся до этого руки в карманы, откашлялся с хрипом, и Райнер в последний момент сделал шаг вперёд и правее, чтобы путь к комнате освободить, но не успел. По плечу с силой проехалось чужое плечо — толчок, намеренный и грубый, прошиб совершенно безболезненно, не в физическом вреде дело было.        Он остановился, демонстрируя ровную спину, но не торопился скрываться за дверью. А Райнер почти сразу отвернулся, став набирать шаги, аккомпанирующие глухим ударам сердца — успеет ещё в морду получить за заслуги. Как тут:        — Сука ты, Браун, — тихо, разочарованно будто произнес Порко, и ручка двери щёлкнула от нажатия. Райнер остановился, шаркнув оглушающе ботинком по полу. — Редкостная.        И дверь через мгновение с грохотом захлопнулась.        Он не появился ни среди ночи, ни на следующее утро, это и понятно — зубами вырвал у Магата увольнительное, чтоб к родителям наведаться, посмотреть в одну точку на стене, в полтона обрывчато поговорить о том, что было очень давно, пугая тени, падающие на мебель, разделить скорбь родных. Пинал, наверное, камни у реки, глотая лёгкими дым от заводских труб, и слыша отдаленно вопли рабочих, ремонтирующих аварийные пути. Военная выправка трещала и ломалась сухими прутьями в молодом костре, но ничего не поделаешь, ведь грызня со Средневосточным альянсом никуда просто так не исчезла бы, а долг перед родиной выполнять и подтверждать звание почётного марлийца как-то надо.        Каменная гримаса трещала у Райнера, пока подпирал прохладную стену и демонстративно не смотрел на то, как Имир выводит на бумаге слова для Хистории: лицо её сменяло выражение от серьезного к меланхоличному и даже сердитому — ещё бы, через пару часов её жизнь растворится в порах Галлиарда, и лишь редкими отголосками станет пробиваться в его голову броскими воспоминаниями. Перьевая ручка скрежетала, виски пульсировали всё той же необъяснимой болью, а пальцы перебирали маленькую коробочку, поменьше портсигара, в которую то письмо, сложенное в несколько раз, должно поместиться. Через неделю им направляться обратно к разрушенным воротам убежища дьяволов, снова повторять себе кругами, насколько важно то, что они должны сделать. Ему же, сильнее Бертольда, а тем более Зика и Пик, нужно убеждать себя в том, что те, с кем они борются — никогда не станут чем-то значимым, никогда тем, к чему пристегнулся он, как та брошенная собака на жёсткий поводок.        И бил себя втайне по лицу, напоминая, что он ебаный воин.        За пять лет могло произойти многое, все они взрослели по мере возможностей, которые Райнер так глупо упустил, завешанный обязательствами лидера, как тем динамитом вокруг торса, вдоль и поперек. Оттого вид зажимающихся по углам солдат его если не в ступор вводил, то в крайнюю степень замешательства: где же они на всё то находили силы и какое-то желание? Единственным желанием Брауна было лечь и помереть на месте, и чтоб его никто больше не вспоминал.        Вид Пик, провожающей усталым взглядом какого-то парня в столовой, отдавшего ей свою причитающуюся чашку чая и что-то похожее на печенье, проявившего таким образом симпатию, — этот вид поражал его до все того же покалывания в груди. Она тронула парня за плечо, сказала что-то со снисходительной улыбкой, голову склонив обаятельно, как умела по факту рождения, и помахала рукой, напомнив почему-то Ханджи, что при следующей встрече, скорее всего, оторвёт Брауну голову, чтобы содержимое под микроскопом рассмотреть — авось и отыщет там что-то увлекательное. Повзрослевшая Пик всё так же неаккуратно причесывалась, не доедала завтраки, и приваливалась лбом к чьему-то плечу, чтобы отдохнуть, дремаючи, если удавалась минутка. Она выпивала, беспардонно доставая маленькую флягу из широкого кармана своей длинной юбки, и не стеснялась этого; хмельно прикрывала глаза и позволяла кому-то себя целовать.        — Энни забрать не забудете? — Фингер раскручивала чайную ложку, валяющуюся на столе, когда они остались одни, и где-то около входа в столовую дежурный полоскал половую тряпку в ведре, отставив швабру.        — Надеюсь, что нет, — серьезно ответил Райнер, не уловив иронии. — Хотя... ты же её знаешь. Мне кажется, что даже так мы будем ей лишь обузой.        Холодный чай был совсем безвкусным, а правая почка эфемерно начинала поднывать, напоминая о четких ударах. Сидели, болтали, будто раззнакомившиеся дети в лагере для беженцев, что без году неделя друг о друге забудут. — Таким долгая жизнь уготована, — зачем-то добавил, не до конца сам свои слова понимая. Разберётся как-нибудь потом.        — А ты что же? — она смотрела внимательно на сослуживца, а ложка всё вертелась, к краю стола продвигаясь. Крошки печенья печально лежали на мятой салфетке.        Подсчитывать сроки совсем не хотелось, у больных чем-то с острой формой шансов на счастливые дни было намного больше, чем у детей, добровольно идущих на статусный убой. Не посрами честь мундира — сдохни в пасти следующего лоха с отфильтрованным мозгом. — А я... — он хмыкнул, качнув головой, и убрал дрогнувшие руки со стола. — Я до старости не доживу.        В переговорном зале обстановка преобладала картонно интимная, с удобными диванами вместо жёстких деревянных стульев, и чайным сервизом на длинном столе вместо разложенных карт и схем. Окно было открыто настежь, позволяло доноситься до загруженных голов пятерых титанов морскому бризу. Зик цедил чай, раскуривая, вероятно, самые вонючие сигареты во всей стране, анализируя каждое слово Райнера, который старался не отвлекаться на то, как ветер периодически трепал волосы Галлиарда, сидящего возле набитого документами стеллажа и всем своим видом напоминающего ситуацию, когда без спросу родителя позвал друга на семейный ужин. «Ты здесь не к месту», хотелось бы сказать, да только роли обычно Браун у других отбирал, а не наоборот. Порко с ним не говорил напрямую, вставлял, правда, некоторые замечания, так, в пространство, вдруг помогло бы чем на миссии, где сам не числился. Не к месту. Райнер дёрнул ухом, когда тот оказался по левую от него руку и передавал через стол Йегеру платок, который выбесил уже всех голубей на карнизе, выискивая чем бы очки протереть. Скосил глаза до болевых ощущений, когда Порко цыкнул над самым ухом, раздраженный от упавших на лицо волос, и выдохом пустил мурашки по не впалой ещё щеке, когда возвращался на свой стул для запасных.        Днём дышалось относительно спокойно, они не говорили друг другу не слова, вешая каждый свое полотенце в комнате на сушилку по негласной очереди. Один готовился к миссии, другой следил за подготовкой толпы сопляков, желающих пойти в клятые воины. Порко останавливался на Райнере взглядом вечерами нечитаемо, под нос себе фыркал, разок гадливо улыбнулся, и нырял затылком в подушку, взмахивая одеялом как плащом каким, о чем-то напоминающем, согнув ногу в колене, что то торчало в свете луны.        В какой-то момент Райнер не выдержал, чуть не порвав воротник майки, которую стягивал из-за неимоверной, прямо таки, жары:        — Что такое?        Он обернулся со стрекотом позвонков, мышцы на спине забугрились, выхватив блеснувшие в полумраке глаза. Порко поднял брови, почесав шею у основания, и подтянулся в постели, откинув голову.        — У тебя что-то было с той девчонкой? — с ходу выдал Порко, не тратя время. Браун повторил движение бровями. — Которая таскала Зубастого.        И цыкнул, мол, к чему вообще уточнения.        От такого можно было поперхнуться слюной и ей же удавиться. Мордобой у них был... Мог бы быть, если бы у Райнера на подкорке по жизни были мотивы определенного рода. А так... на чужом несчастье счастья не построишь. Но дело вообще не в том.        — Я как очнулся после всего, так стал чувствовать, что напрягаешь ты меня пиздец как, — продолжил он, измываясь над застывшим соседом, стискивающим тряпку, что одеждой служила.        — Можно подумать, раньше мы пиздец друзьями были, — парировал Райнер, разворачиваясь полностью и складывая руки на голой груди. Нахмурился, добавил: — Долг мне ей вернуть надо.        Если бы мог читать по глазам, то увидел бы, как в голове у Порко сменялись образы: Имир смеётся, заливая в Хисторию пиво из наполненного до краев кухля, озирается на него, скукоженного через несколько столов; Имир, подсекающая Райнера, криво усмехающаяся от того, как он с кряхтением поднимается и слишком уж благоговейно глядит на Хисторию, протягивающую ему руку, что кажется на порядок слабее, чем было на самом деле; глаза Имир, пробегающие по надписям на банке консервов, и снова Райнер, тут как тут, серьезный до отвращения...        Порко воспринял увиденное по своему, незачем рваться его в чём-то переубеждать. У него было право накидать Брауну дерьма за воротник:        — О-о-о, — тянул с наигранным пониманием, и совершил несколько вялых хлопков ладонями. — Молодец. И как же ты это сделаешь?        — Ну, — буркнул он, улавливая, как внутри поднимается злость от этого поддельно веселого настроя Галлиарда, — тебя бы устроило, если бы я просто сдох на миссии. И не отравлял тебе больше жизнь.        — Гляньте-ка на этого героя... — он откинул одеяло, вспрыгнув практически на ноги. Подошёл, чтоб в глаза вблизи заглянуть. — Думаешь, от твоей туши гниющей ситуация как-то изменится? Война резко кончится? Или Марсель внезапно оживёт? — злые выдохи приземлялись Райнеру на лицо, шею и плечи.        — Я... — злой повзрослевший Порко ощущался глухими ударами сердца перед взрывом Колосса, комьями сухих листьев, брошенными в разгорающейся костёр. Он ощущался слишком близко, и от этого мутнело в глазах. — Я так не думаю.        — И говоришь о том, чего не знаешь.        Он отступил в неосвещённую часть комнаты, не сплюнув в сторону лишь от понимания, что не посреди улицы неподметенной находится. Отвернулся вовремя, чтобы не выхватить, как выдох у Райнера дрогнул, когда спрятал тот лицо в ладони и на подогнувшихся ногах со скрипом опустился на кровать.        Казалось, что пройдет несколько десятков секунд, и Порко добавит что-то ещё. Что-то уничижительное, о том, сколько того самого пафосного геройства исторгает из себя Браун, лишь отторжение вызывая. Что, может, ударит с размаху, что зубы передние повылетают, отскакивая от блеклых стен. Но нет.        Это была слишком короткая вспышка, и Райнер продолжал сидеть на месте, выключив лампу, зная, что уснуть не выйдет, уговаривал себя не смотреть на Галлиарда, отвернувшегося от него в своей постели, накрывшегося одеялом с головой. На Галлиарда, который не уходил, хлопнув по-детски дверью, что входило обычно в его привычки. И потому ушел сам, вон из корпуса.        Вне стен ему стало спокойнее.        Одни стены — боже, блять, — сменяли другие, стоило сказать спасибо куда-то в безоблачное майское небо, что к одному из трёх рядов таких добираться им приходилось через море. Перед отправлением ещё было время, и таскаться из стороны в сторону по территории воинской части выглядело не самым лучшим способом сбросить напряжение. Но Райнер был Райнером, а мучить наставлениями Бертольда, мрачно жующего какие-то странного вида сушки, закрывшись в комнате, не хотелось, равно как и выслушивать нечто подобное от Зика, уже стопроцентно спаковавшего все нужные вещи и пафосно листающего какой-то справочник о ведении переговоров в своих хоромах. Будто были у него на уме те переговоры, как же.        Редкие птичьи тени мелькали по брусчатке резвыми силуэтами, в воздух взметывалась пыль, откуда-то доносился чей-то свист, и кто-то из верхушки зачесывал поредевшие на висках волосёнки и выравнивал лацканы качественного пиджака, чтобы отправиться в лучший публичный дом, подальше от порта. Тихое напряжение подкрадывалось со спины и наваливалось на голову ледяным брезентовым покрывалом, отчего дышать удавалось через раз, пока Райнер не отвлекся на звук ударившейся о стену оконной створки, остановившись посреди одинокого двора. Видимо, Порко в комнате не было, ведь он точно бы психанул, с ворчанием поднялся бы с места, и захлопнул то окно с грохотом, повернув ручку. Но прошла минута, две, а стекло в раме всё пошатывалось из стороны в сторону, поблескивая в лучах заходящего солнца. Где вообще был Порко и почему его внезапно забеспокоил этот вопрос?        Подошвы тяжёлых ботинок стучали о ступеньки, полы плаща трепались от движения, когда поднялся к парадной двери и, дёрнув ту на себя, чуть не получил по лбу от толчка с обратной стороны. Знакомый наглый взгляд полоснул будто мелким острым ножом, непременно запрятанным в один из многочисленных карманов на брюках Галлиарда, в передние из которых он сунул руки и отступил назад, пропуская Райнера в помещение.        Порко смотрел так, словно искал в его внешнем виде изъян, за который можно зацепиться, чтобы заявить, что он — лучше. Было ли что-то в коротких светлых волосах, или тонких полосах на лбу, вот-вот готовых сложиться в ранние морщины, в грубом подбородке, который нервозно почесывал Браун, не замечая, как оставляет на коже красные линии. А может, дело было в том, как он пялился в ответ прищуренными напряженными глазами, боясь их расслабить, чтоб ужас пережитого за пять прошедших лет между ними ядовитой смолой не растекся, там ведь много есть всякого, чтоб натужно рассмеяться.        Порко моргнул, резко вдохнув носом воздух, и по пустынному коридору пронеслось:        — Куда так торопишься, Браун? — заприметил, как у того дернулся кадык, а ладони сомкнулись за спиной, чтоб спина ровнее стала. — Парадиз в другой стороне.        — А ты провожать собрался? — голос охрип, спазм прошил голову. — Мне в комнату нужно.        — Нахрена?        — Окно закрыть, — отрезал Райнер, и направился к ступенькам. Губы плотно сжались, а чужая длинная тень позади двинулась за ним.        — Ага, — чиркануло по спине сдерживаемо злое. — Выброситься вздумал? — И сразу после: — Я сам закрою.        Райнер не понимал — и правда, — чего было туда переть, с грохочущим сердцем, холодом, пробегающим вдоль позвоночника; сильнее не понимал только того, чего надо тому Галлиарду, стремящемся перегнать его на ступеньках, будто они дети малые; громко сопящему, хоть отдышки за ним не наблюдалось.        Вечерело, где-то в маленькой квартире в двух километрах отсюда Габи хвасталась перед домашними, едва не влезая с ногами на табуретку, тем, что бегает быстрее всех в группе, и запихивала за обе щеки пирожок с картошкой, пока Фалько ковырял кончиком тонкой ветки глину у реки, выводя на той символы, в имя складывающиеся; обнимал колени, жмурился от болезненных синяков, не позволял ни единой слезинке по щеке скатиться. Чайки ходили важно у кромки воды, вопя друг другу о чем-то насущном, море закрывало собой дебоширное солнце, а двое сослуживцев молчаливо боролись за ничейное пространство, топая по коридору элитных марлийских воинских комнат.        Райнер остановился, понимая, что больше он так не может — врос в пол, оступившись от пинка в плечо знакомой ладонью. Слишком медленно повернул голову, враз почувствовал себя до ебнутого измотанным, когда Порко его обогнал, фыркнув, и деловито убавил шаг, словно собрался новобранцу зачитывать порядки в их рядах. Какое-то окно, какие-то товарищи по службе, какая-то там миссия — забылось всё, и был перед глазами только...        — Порко, — язык еле свернулся в нужные слоги, когда за неясно какие доли секунды Райнер оказался у Галлиарда за спиной, не дотянувшегося до дверной ручки и, хлопнувшего по древесине, развернувшегося с явным раздражением. Тормоз.        — Чего тебе?.. — он задохнулся своим возмущением, зыркнув на протянутую к нему руку, ухватившую и потянувшую к себе за воротник куртки. Ругнуться не успел, как тонкие сухие губы прижались к его раскрытому рту.        ...надо. Ему позарез нужно было сделать это, иначе он не смог бы: собраться с силами, напустить на себя всю имеющуюся серьезность; потащить в пучину Бертольда и толкнуть того на самый жестокий бой, где кровь, смердящий пар и выжженные сосны смешались воедино, разрезая реальность на лоскуты. Надо было поцеловать Порко, сдирающего с него шкуру заживо своими обиженными вздохами, ядовитыми фразами, демонстративными отворотами головы и закатывающимися глазами каждый раз, когда он что-то говорил вне переговорного зала. Ему было надо.        Галлиард отстранился, схватив Райнера за руку, пальцы которой так сильно вцепились в ткань куртки, что был слышен треск от натяжения. Тот раскрыл зажмуренные глаза и уставился почти молитвенно, кажется, совершенно не дыша.        Замах. Нос прострелила подлая жгучая боль, отчего сразу хлынула кровь, тонким ручьем стекла по носогубной складке прямо в приоткрытый рот, и на редкость твердолобый Порко застыл с нечитаемым выражением в пугающе расширившихся зрачках, рефлекторно облизав губы.        Райнер скорее слышал, как шипит в перегородке, чем видел поднимающийся пар от заживляющейся пустяковой раны, готов был получить ещё, и даже удивиться не получилось — не способен уже был, наверное, — когда горячие ладони ухватили его за голову, притянув в новый поцелуй. Спиной с разворота, затылком с разгона об дверь приложился, ни хрена не почувствовав. Мысли испарялись, пока Порко кусал его губы, будто стараясь пригнать в них кровь, и Райнер почти захлёбывался, не осознавая, что до суши уже доскреб; отвечал как мог, и не смог сдержать стона, когда повлажневшим вдоволь языком коснулся встречного бесовского языка. Ладони тряслись, хватались за плотную ткань куртки на порковской спине, и тот только хуже делал, прижимаясь ближе напряжённым животом. Хорошо было, так, что забывалось всё около хорошее где-то там, куда не хотелось больше никогда возвращаться. И всё, что хорошим звалось, имело свойство заканчиваться. Или закупориваться в больном мозгу. Если бы у меня были похороны, я бы не хотел, чтобы ты на них приходил. Ясно тебе, Райнер?        Ясно?        Он распахивает глаза, чувствуя, что всё тело онемело, будто он просидел часов пятнадцать в бочке с ледяной водой, пока над головой нещадно палило солнце. Образ Порко, шепчущего очередное послание, приставляющего нож с искривлённым, заедающим механизмом к горлу, развеялся, рассеялся по потолку туманом, заползшим в окна вместе с забрезжившим рассветом. Ничего нового, ничего старого, только отвар ромашки, от которого уже вся посуда покрылась желтыми пятнами, и кончики пальцев в тон, только уже от сигарет.        Райнер сползает с кровати, спина от пота противно скользит по простыне, и рой мурашек пробегает по ней от прохлады. Ноги сгибаются в коленях, локти в те упираются, позволяя свеситься безвольно между ними голове. Он натянуто улыбается, морщится, слышит отчего-то скрип и шорох гончарного круга, стоящего в углу под сложенным, плохо выстиранным полотенцем в пятнах от глины. Заработался видно, заглушился, от всех отдалившись, и сидит, сидит...        Какие похороны, Порко? Чего ты смеёшься?        Это было бы для такого как он слишком невзрачно. Темные одежды, опущенные головы, бледный трехсерийный залп из смехотворных орудий, оркестр...        — Избавьте меня от этой убогой еботни, — сказал бы он, если бы это обсуждалось. Но даже на пьяную голову Галлиард подобного избегал.        Не в той стране родились, не из того племени происходили. Если бы, если бы... Его тело бы просто сожгли, как огрызки тех, кого толкали на убой в белой форме с гнутыми ружьями наперевес. В одной безымянной яме, с чьими-то тлеющими останками. Без таблички, креста или рядом на земле нашкрябанной камнем надписи.        Галлиард? А кто он такой? Очередной предатель, позволивший силе одного из Девяти возродиться вновь, без высших сословий разрешения, в элдийском выродке, что едва узреет впервые этот свет.        Это было бы слишком больно, больнее того, что есть, и Райнер прижимает кулак к колющему сердцу в груди. Осталось ли что-то от Порко, которого он знал, спряталось ли в юном Фалько? Что-то из того, как ругал он несерьёзно Габи, коленки ей от песка отряхивая, когда лезла на деревья, чтобы быть лучше всех; качал головой, имитируя озабоченных своим чадо взрослых, приговаривая, как обидно за попорченные белые колготки. Габи смеялась, показывала язык, и своим бунтарством охмурила серьезного уже не по годам Фалько.        Райнер качает головой, потираясь смятыми волосами о бок матраса, глаз всё не открывая, в уголках их всю боль запекая. Какая дурная голова, оторвать бы её и собакам под цокотящие лапы бросить...        Не успел отогнать, прилипло: что будет, когда он подохнет? Микаса, скорее всего, напишет кому-то сухое письмо: «Райнер помер, где хоронить?», печально взглянет на закрытые веки. Его нарядят по простому, в землю затолкнут, точно приедет Армин, тихо вздохнет, пока Энни потопчется могилы вокруг, выравнивая черные комья. Пик постоит подольше, юбку бесцельно сбоку потеребив, оставит сверху на надгробном камне обязательно красный цветок, улыбнувшись многоликой смерти под стать. Жан и Конни поспорят, сыграют в карты на то, кому придется с собой выпивку притащить подороже, ведь и к мертвецу без гостинцев не положено.        Возможно, что новости не выдержит мать.        Ветер будет бесноваться, редкую траву на свежескопанном месте терзать, упокоиться не позволяя. А солнце... солнце не придет, лишь издалека лукаво за всем наблюдая.        Райнер ведь воин, Райнер — мужчина, он сцепливает зубы, вдыхает поглубже широкой грудью, делает уверенный шаг вперёд и... И он...        ... потерянный маленький мальчик, который плачет. Райнер плакал, уложив голову на худые колени, совершенно беззвучно, и теплые слезы, полные спектра эмоций, растекались по жёсткой ткани брюк Пик, оставляя еле заметные пятна. Она гладила его по волосам, зарываясь пальцами в короткие пряди, как-то нежно до ступора, до мысли, что он этого не заслуживает. Не до конца понятно, из-за Бертольда ли это, провала операции, или ненависти к себе, но у него не было никаких сил банально произнести «мы же всё-таки на войне», когда Фингер заглянула к нему в каюту, чтобы о чем-то незначительном, отвлекая, спросить. Она плюхнулась на жёсткую койку, похлопала по месту рядом с собой — вот же, кто-то с ним да остался; огляделась, поморщилась от непроходящей боли в спине, и взглянула на Райнера, уже позабыв о своем вопросе.        Он же мог раскричаться, ударить стену до треска покрытого лаком дерева, начать материться как пенсионный вояка, раскидать вокруг скудную мебель. Но в привычку входило другое, идиотское, детское: выбирать только самое сложное. Что-то, где побольше ответственности, долга и вешающейся удавкой на шею боли. Закрывал глаза раз, закрывал, загребал мысли подальше — два, закрывался от всех, и...        Хлынул поток. Три.        Пик не осудила, Пик не пристыдила, иные привычки у неё были, о которых знать не каждому обязательно нужно. Заметила вслух, ладонь усыпляющую убрав, что Зик надолго затих, хоть ранее и расхаживал по своей каюте взад-вперед, как только ноги регенерировали, и что-то там бормотал, разобрать можно было «вернусь за тобой, вернусь».        Возвращаться было паршиво — без результата, Прародителя и здравой оценки окружающей реальности, но уже вчетвером стояли они перед командованием, как покоцанные непогодой и временем тотемы, готовые впитать в себя очередные возложенные на них надежды, прежде чем в мелкий щебень раскрошиться. Военный план менялся чаще направления ветра, вопрос Парадиза застыл как солевой ком в Мертвом море, и мерзко засмеяться стоило от того, что в чаше весов многотысячная армия не способна сравняться с мощью даже одного титана, не то что четырех, а то и больше.        Зику оставалось немногим более трёх лет, и тот дымел в любую свободную минутку, Порко наслаждался, как получалось, цветущей молодостью. Пик шутила, что «счастливые часов не наблюдают», а Райнер редкими ночами, когда не нужно было вступать в бой, в полусонном бреду пережевывал осознание, что ощущение, будто сходишь с ума — страшнее сумасшествия фактического. И падение в его объятья будет самым простым из всего, что ещё предстоит.        Над окопами летали снаряды, вражеская кровь брызгала на вспаханную их же боевыми машинами землю, и каждый новый день переставал казаться последним, превратившись в зловонную кашу из плоти, пороха и бесконтрольных воплей, варящуюся на медленном огне.        — В рутину можно что угодно превратить, — заявил как-то Йегер, держа в одной руке развернутую книгу, а в другой жестяную кружку с ядовито черным кофе, которыми за день или два до того складывал снежки из кусков скалы, забрасывая их прямиком в склад с боеприпасами, что красочно взрывались после, закрывая собой небосвод. — Кому-то приходится быть в этой жизни мясником.        «Ну и чушь ты несёшь, ебаная макака», можно было бы ему ответить, но Райнер не был доведенным до ручки Леви, который, возможно, с такими словами бы и согласился.        Райнер был доведенным до нервного тика частым присутствием Порко, с которым обменивались они пайками в палатках, когда в каких-то корчах ночевали рядом с дежурным постом за пару часов до очередного наступления. Галлиард фекал, замечая маслины в тушенке, из болотного цвета бутылки пил холодную речную воду; не показывал ни жестом ни словом, что помнил о том их дурном поцелуе. Ждал, что ли, а то и издевался, проводя языком по губам, оголяя зубы, — ждал, что Райнер, краснея, сдастся. И — Господи прости — полезет сам снова.        И было боязно, и было странно, когда в один из редких отпускных вечеров, в родных стенах марлийского штаба, пока улицы поливались теплым дождём, Райнер исподтишка наблюдал за тем, как Порко ввалился пьяный в комнату, принеся за собой дразнящий нос запах женских духов и смазанный на щеке след, с красной помадой схожий. Большими своими глазами искал в интерьере что-то, снимал слишком долго рубашку, борясь с пуговицами на манжетах, и сидел потом на подоконнике почти до утра, чуть ли не роняя гибкое тело в проем, почёсывая бровь.        — Эй, Браун, — шепнул незадолго до рассвета, залипнув в пространство между их кроватями. Как давно понял, что тот не спит? И не смог бы уснуть при раскладе таком. — Сюда подойдёшь?        По ночам раскрывалось тайное, поговаривали о таком. Душа раскрывалась, как хилая перегородка в лазарете с полумертвыми солдатами, протягивающими руки медсестрам, чтоб те подержали с содроганием напоследок, дабы смерть не пришлось одиноко встречать.        В басовитом голосе Порко разобрать какой-то подвох было трудно, и руку он в темноту не тянул, но одеяло откинулось, и Райнер опустил ноги на прохладный пол, поднявшись со скрипом — пружин, половиц и собственных мозгов.        — Тебя до кровати довести что ли? — прошептал в ответ, сократив расстояние до душевного, в глаза никак не вышло посмотреть. Тот вскинул голову, показался растерянным, пару раз почти по детски моргнул. И потянулся навстречу с обречённым выдохом будто, за плечи ухватив.        Райнер нахмурился, с третьей попытки сглотнул, ладони приподняв, мол, не надо ему такой акции. Мурашками покрылось всё, от шеи до косточек на щиколотках, когда касание губ на ключице почувствовал. Взглядом метался от брошенных на тумбу наручных часов до садящихся на пики крыш вдалеке за окном ворон, пока теплые ладони сомкнулись на пояснице жёсткой хваткой.        — Спасибо, что пока не сдох, — произнес после долгой паузы Порко, и прошёлся поцелуями по крепкой шее вверх, задержавшись на подбородке. Прозвучало то сквозь пелену в прикрывшихся глазах, сквозь тяжесть в свободных штанах, и Райнер едва не согнулся пополам, едва не свалился, спасённый цепкой хваткой.        С ним творилось неладное, и после боёв он сидел на одном месте по несколько часов, слушал гул в голове — жутче, чем печи, коптящиеся углём; жутче, чем вопли жителей Сигансины в сорок пятом; жутче, чем... Самого жуткого пробьет ещё час.        Не в ладах он с собой был, на трясущиеся ладони смотря, кусок хлеба игнорируя, на обрывки фраз Пик внимания не обращая. Руки тряслись, конечно, адреналин. И есть не хотелось от того же. А молчал... Конечно-конечно, Райнер всего-то по жизни очень серьезный.        Противотитановые пушки раздробили Бронированному голень и снесли руку, пролетевшую добрых пару десятков метров, когда он загородил собой Зубастого, в один прыжок собравшегося подобраться к частично порушенному уже доту, чтобы вынуть оттуда затаившихся крыс. Боли он не ощущал, только метнувшиеся искры из глаз, казалось, были ярче залпа, что им вдогонку пустили, когда пришлось отступить из-за приближавшейся поддержки с воздуха.        На последнем издыхании выполз из липкого, пылающего нутра, на бегу уже прогрыз ладонь, превращаясь снова. Механическими, металлическими движениями набирал скорость, поспевая за кривыми прыжками Галлиарда, что злился, не желая встревать в долг.        — Ха-ха-а-а, — нараспев почти что смеялся тем же вечером он, переводя зазря керосин на лампу, чтоб страницы книжки увлекательной подсветить, изогнул которую как распутницу какую, до перелома чувств доводя. — Ну это неплохо-неплохо...        Райнер подавился кашлем, поморщившись от головной боли, и обернулся через плечо со своего псевдо-спальника на Порко, воркующего с печатными буквами и хрустящего зелёным яблоком. Что же не спалось-то ему после того месилова, из которого они еле себя выдрали?        Он щурился и мысленно метался между тем, чтобы выкинуть из палатки книжку, погасить свет и что-то основательное, по уставу сказать этому Порко, и тем, чтобы втихаря любоваться тонкими морщинками, что складывались в уголках его рта от улыбки, и трепыхающейся от смешков груди без единой родинки. Совсем больной, Райнер, совсем ты уже...        А Порко протянул очередное «у-у-у», и клацнул заковыристо языком, резко после перевёл на Брауна взгляд, отчего смятое тут и там одеяло руки зачесались поправить.        — Ничего тебе не мешает? — поинтересовался со всё той же нотой веселья и приподнятой бровью, книжкой ребра прикрыв, огрызок яблока сочащийся двумя пальцами сжимая.        Под шелест распрямляющихся страниц, Райнер хотел было уточнить, но мучениям не дали разыграться:        — У тебя трусы в жопе застряли.        Хохот дебоширный прорезал пространство, предплечье прикрыло бесстыжие, пляшущие расцветающей весной глаза. Порко помирал со смеху от того, как Райнер злостно сопел, брови в разлет хищной птицы складывая, как копошился на своем месте, путаясь в одеяле, неспособный с ходу остроумный ответ на то ребячество придумать. Не знал, а может, и ставил такую цель — чтобы у Брауна в ответ на то всё кололо и пекло в груди до набегающих к векам, обличающих в чём-то слёз.        Они переглядывались слишком явно, сидя на расстоянии пары столиков в вагоне, когда возвращались домой после падения крепости Слава. Поезд катился по плавно изогнутым рельсам будто бы в последний путь и, держа гранёный стакан с древесно пахнущим и обморочно горьким спиртовым напитком, они почти что поминали свою неудавшуюся молодость, хоть сравнивать было и не с чем. В просветах отутюженных, куцых и безобразно жёлтых занавесок виднелись силуэты порушенных построек и поднимающихся клубов пыли, пока окончательно не стемнело, отчего пейзаж пришлось сменить на созерцание происходящего рядом.        Райнер стучал костяшками по столу, не разбирая о чем говорят командиры в полтона, кивая понятливо лишь визуально друг другу; настраивался на то, чтобы раскурить в одиночестве зиковскую сигарету, обещавшую отпустить напряжение.        Порко зачесывал волосы, вертел шеей, чтобы разогнать кровь, едва сдерживался, чтобы не закинуть ноги на стол; прыснул смешком, когда на узкую лавку улеглась Пик, забив на какие-то приличия.        Они ждали чего-то — сигнала, приказа, взаимного намёка, а в соседнем вагоне Кольт переходил уже от восторженных и напутственных речей отличившийся Габи к вульгарным старым песням, прикладываясь который раз к горлышку бутылки, проливая содержимое на пол, отчего страшно собравшихся возмущал. Топот ног и возгласы «ура!» в разнобой могли бы вызвать безотчетную улыбку, но Райнер пробирался сквозь эту толпу, на ходу лишь потрепав Габи по волосам — «молодец, мол, горжусь», но собой гордиться не торопился.        Лёгкие полнились скрипящим сухостью на зубах дымом, в руках эфемерно ощущался металл разогнавшегося бронепоезда, вырванный с мясом после неудачного покушения на его жизнь. Порко же вовремя подоспел. И отбросил, куда попадет, в том случае — в искривлённые громадные морды десантников, что должны были служить их недолговечным щитом, — отбросил неравномерный залп, на Райнера прицельно направленный.        Вот же ебаные стены.        Было приятно. Затяжка, круговорот, прохладный привкус во рту, тишина самого дальнего вагона, пустующего, пародирующего грузовой. Полы плаща покачивались от проникающего сквозь хлипкие стены ветра, всё вокруг плясало в серых оттенках, а звук отъехавшей двери вырвал из желаемой дрёмы на пару с опалившим кончики пальцем позабытым окурком.        Наручные часы Галлиарда блеснули исцарапанным корпусом от непонятного источника света, каблук его ботинка громко приземлился на немытый пол, когда он переступил высокий порог. Особо не рассматривал обстановку, привалился плечом к периодически встряхивающейся стенке. Близко очень.        — Завонял тут всё, — констатировал, подняв ладонь на уровень носа, и помахал с претензией на манерность. Райнер смотрел на него из-под полуприкрытых век и гадал, как тому удается выглядеть таким расслабленным, лёгким, что и не прикопаешься, хрен заявишь, что всё это напускное. Думал, что тяжесть, которая волнами от него исходила, способна любого придавить к земле, но Порко. Порко приседал низко, наклонялся, и подбирал момент, чтобы суке той, тяжеловесной, душащей, хитрый удар нанести.        — Надо же как-то заземляться, — хмыкнул Браун и, закрыв окончательно глаза, волной к Галлиарду попёрся.        Мешалось дыхание, шуршала одежда, влажные звуки надрывных поцелуев заглушались разогнавшимся в диких уже тостах временно беззаботным Грайсом. Отросшая щетина царапала гладко выбритый подбородок, пальцы вжимались в до одури хорошо изученные касаниями плечи. Райнер не знал, о чем говорил. Райнер не знал, что творил. Просто с шипением выпускал сквозь зубы воздух, когда Порко расстёгивал ему пряжку ремня, засовывал наглую руку в брюки, и уверенно, как он в том нуждался, трогал.        Если бы туда, к ним, в темноту забытого вагона кто зашёл, то услышали бы они что-то вроде:        «Тьфу ж ты, грязные эльдийцы. Чего от них ещё ожидать...» Да и то, краем уха.        Проклёнами насытились, уже не напугать, хоть плюй, хоть кричи. На то, наверное, красная повязка им по правде была и нужна. Чтобы кляпом пасть задрочивших вниманием недоброжелателям затыкать.        Райнеру было приятно, до закушенного от переизбытка чувств кулака. Уставшие, набегавшиеся ноги не держали, и трущийся пахом об его бедро Порко ситуацию не облегчал. Он к черту попортил ему прическу и запрятанные под воротом куртки участки шеи до рычащих реакций искусал.        Поезд катился во тьму, а его сердце катилось куда-то...        В тартарары сгорало Либерио, надышавшись перед смертью вкусом жизни, разложенной на ярмарочных прилавках, и среди переломанных и заваленных камнями людей мелькали пропитывающиеся кровью обрывки ярких тентов и рюш с белоснежных детских носков. Земля содрогалась от рёва Атакующего, швыряющегося Зубастым как обезьяна куском газеты, которую учится читать, не понимая, что такое буквы. Где-то сверху на дирижабль забирались Разведчики, клявшиеся отдать сердца благой идее, а Габи и Фалько верещали о помощи наперебой так громко, что могла бы треснуть к чертям вся броня, если бы Райнер только заставил себя её в который раз нарастить.        Заткнитесь, заткнитесь.        Ну пожалуйста, дети. А кто же мне поможет?        Он ведь тоже лежал среди тех же камней, голова отделилась ментально от тела. Надеялся, впервые, на сто или больше процентов, честный перед самим собой — на то, что наконец-то с потрохами сожрут: разгрызут позвонок, высосут спинномозговую, и желательно память всю, и заебавшую вкрай совесть.        Но жизнь над ним хохотала. Жизнь харкала в лицо и не позволяла вытираться, всё давая шансы ей понравиться, чтобы проявить благосклонность. И говорила с ним — совсем, совсем больной... — голосом осточертевшего Порко:        — На, опохмелись.        Он ткнул ему в руки початую бутылку, как только Браун привел зрительный фокус в статус оптимального и перестал тянуться к желанной земле, свесившись с больничной койки. Сам выглядел не лучше, какой-то посеревший, будто от упавшего сахара в крови, и упирающийся ладонью в колено с согнутым локтем. В глазах читалось отражение райнерского, вполне верного вывода: «В каком мы, всё таки, говне».        Райнер воин, Райнер — мужчина, и он...        Не мог нормально вдохнуть, когда видел, что Галлиарда уже некому спасти. Голос оборвался на выкрикнутом имени, что сквозь сраную броню ни на единый слог не просочился наружу, и впитался в душные красные стенки, овивающие голову натянутыми жилами со всех сторон. В глазах жгло, в груди кололо миллионами игл, в голове же, в голове — тишина была, что хуже невысказанных чувств.        Можно ли любить, не издавая звука?        Порко погибал красивым. С разлетевшейся на ошмётки половиной лица, дымящимся в агонии левым боком, где сердце становилось тише с каждым словом, которое так нахально мог только он вымолвить. «Я всегда был лучше тебя».        Лучше как воин?        Лучше как друг? Соперник?        Или просто — лучше как человек?        Порко погибал любимым. В разорванном зелёном плаще с вражеского плеча, с опротивевшими переломанными наискось крыльями на спине. С полуприкрытыми глазами, проглядывая напоследок самые любимые воспоминания.        Погибал, не узнав, что Райнер почти вынес себе мозги, но с горем пополам остановился, когда за зарешеченным окном того забытого пустого склада, заслюнявив дуло винтовки, услышал, как тот хвалил Фалько за успехи.        Он погибал, не услышав от Райнера ответное, за многое плохое и меткое хорошее — «спасибо».        Порко погиб, а Райнер продолжил быть хуже.        Из пачки в сухую глиняную миску вываливаются сразу две сигареты, оставшуюся можно оставить и на потом. У Микасы он был позавчера, а может, и дня три назад. Ромашка увалила, видно, чудодейственно. На крыльце всё так же пустынно, какие-то мелкие жёлтые цветки пробиваются сквозь трещины на продавленных ступеньках. Бурьян, наверное.        Ночное небо темнеет черноземным навесом, заволоченное предливневыми облаками, по весне которые совсем не к месту. Райнер ежится — эх, на кой черт сдалась ему рубашка, — думает, что какую-нибудь из рубашек Порко могла свиснуть себе Пик, чтобы что-то материальное о нём напоминало. И если такое и произошло, то туда же, в тартарары все вещи улетели, с реальными и фигуральными их геттовскими крышами.        Дым пропитывает зубы, легко тянется в горло, а упавшая спичка не тухнет, поджигает сигарету, прилегшую отдохнуть в новоявленную пепельницу. Райнер туда не заглядывает, потирает небрежно краешком ладони воспалённые, уставшие глаза. Искры пепла сыплются снегом на тихую землю.        Ещё один прошел день, а он ещё не мертвый. Уже не живой.        Да. Райнер?