Другая версия меня

‎В комнате было тихо и тепло, несмотря на грозу за окном. Дождь глухо бил по стеклу, иногда вспарывая тишину раскатами грома. В гостиной мерцал телевизор — Хэйли лениво переключала каналы, почти не вникая в то, что показывают. На кухне пахло тестом и чем-то сладким: Эндрю стоял у плиты, переворачивая блинчики с привычной точностью. ‎ ‎После Гоночной школы они не захотели возвращаться ни к Вэймаку, ни к Эбби. Даже мысль о встрече с Кевином казалась лишней. Слишком много людей, слишком много шума. Им нужно было что-то другое — тишина, пространство, возможность не притворяться. Поэтому они сняли квартиру до конца каникул. ‎ ‎Все разъехались. Слишком быстро, почти незаметно. И вдруг стало пусто — без голосов, без постоянного движения, без чужого присутствия. У Эндрю появилось время, и он тратил его только на Хэйли. Почти жадно. ‎ ‎Но покой был обманчив. ‎ ‎С каждым днём мысль о суде подбиралась всё ближе, впивалась глубже. Он ловил себя на том, что слишком сильно сжимает лопатку, что задерживает дыхание дольше, чем нужно. Раздражение вспыхивало на пустом месте и так же быстро гасло, оставляя после себя только усталость. ‎ ‎Спасали сеансы с Бэтси Добсон. И Хэйли. ‎ ‎Она не давала ему провалиться — не словами, не попытками “исправить”. Просто была рядом. Достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие даже тогда, когда не смотрел в её сторону. Она цепляла его за реальность — короткими взглядами, случайными касаниями, тихим голосом из другой комнаты. ‎ ‎И этого почему-то хватало. ‎ ‎Хэйли отложила пульт, когда по экрану снова пошли помехи. Телевизор тихо щёлкнул и завис на каком-то ночном выпуске новостей, где диктор говорил слишком ровно, чтобы это звучало нормально. ‎ ‎— Бесполезно, — пробормотала она и потянулась, разминая плечи. ‎ ‎Эндрю ничего не ответил. Он аккуратно снял блинчик со сковороды и положил на тарелку, будто это было единственное, что сейчас имело смысл. ‎ ‎Хэйли появилась на кухне почти бесшумно. Остановилась рядом, опершись бедром о столешницу. ‎ ‎— Ты опять в прострации, — сказала она. ‎ ‎Это не был вопрос. Лопатка замерла в его руке на долю секунды. ‎ ‎— Нет, — ответил он ровно. ‎ ‎— У тебя лицо такое же, как когда ты врёшь. ‎ ‎Он хмыкнул — коротко, без веселья. Поставил сковороду на выключенную конфорку и только тогда повернулся к ней. Хэйли смотрела прямо, спокойно. Не давила. Не пыталась “разобрать”. Просто фиксировала. ‎ ‎— Суд через сколько? — спросила она тише. ‎ ‎Эндрю пожал плечами. ‎ ‎— Неделя. Может меньше. ‎ ‎Тишина между ними не была пустой. Она была плотной, как воздух перед грозой. Хэйли взяла с тарелки один блинчик, разорвала его пополам и протянула ему половину. Он не сразу взял, но всё-таки взял — автоматически, почти раздражённо. ‎ ‎— Ты спишь? — спросила она после паузы. ‎ ‎— Да. ‎ ‎— Плохой ответ, — спокойно сказала Хэйли. ‎ ‎Он посмотрел на неё. Долго. Так, как смотрят, когда решают, стоит ли вообще продолжать разговор. ‎ ‎— А какой хороший? ‎ ‎— “Иногда”, — ответила она. ‎ ‎Эндрю чуть сузил глаза. ‎ ‎— Иногда. ‎ ‎Хэйли кивнула, будто этого ей было достаточно. Она не стала развивать тему. Просто опёрлась плечом о его плечо на секунду — легко, почти случайно. Но не отстранилась сразу. И это было хуже любой попытки помочь. Потому что в этом не было давления. Только присутствие. Сковорода тихо остыла за их спинами. Дождь за окном усилился, и кухня на секунду стала ещё более замкнутой — будто мир снаружи окончательно перестал иметь значение. ‎ ‎— Ты не обязан проходить через это один, — сказала она наконец. ‎ ‎Эндрю не ответил сразу. ‎ ‎— Я и не один. ‎ ‎Хэйли чуть повернула голову, но не стала уточнять. И это тоже было правильно. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎