Древняя магия и сердца трёх

Оливия медленно приходила в себя. Сознание возвращалось обрывками, словно отдельные кадры из старого фильма, мелькающие перед внутренним взором. Сначала — глухой, размеренный стук сердца, отдающийся в ушах. Затем — далёкие голоса, неразборчивые, будто доносящиеся сквозь толщу воды. Потом — ощущение жёсткой постели под спиной, запах зелий: горьковатый аромат настоянного тысячелистника, терпкий запах полыни и едва уловимая нотка лаванды, которую мадам Чиррей всегда добавляла в целебные составы. Она открыла глаза. Резкий свет потолочных светильников резанул по зрачкам, заставив тут же зажмуриться. В глазах защипало, и по щекам покатились слёзы — первые признаки возвращения чувствительности. Оливия попыталась пошевелить пальцами — это далось с трудом, мышцы будто задеревенели. Когда она снова приоткрыла глаза, то увидела у своей кровати трёх человек: слева стояла мадам Чиррей с флаконом зелья в руках, её лицо выражало профессиональную заботу, рядом с ней, сложив руки на груди, стоял профессор Шарп — высокий, с длинными темно-русыми волосами, ниспадающими почти до плеч и пронзительным взглядом, чуть поодаль, нервно теребя край мантии, находилась профессор Уизли — невысокая женщина с добрыми карими глазами и ярко‑рыжими кудрями, выбивающимися из небрежного пучка. — Тише, тише, — мягко произнесла мадам Чиррей, наклоняясь к ней. — Всё хорошо, мисс. Вы в больничном крыле Хогвартса. — Вы меня слышите, мисс? — строго, но не без участия спросил профессор Шарп. — Можете назвать своё имя? Оливия сглотнула, пытаясь сосредоточиться. Её взгляд метался между тремя лицами — ни одно не казалось знакомым. — Я… я не знаю, — прошептала она, и в её голосе зазвучала паника. — Кто вы? Где я? Что происходит? Девушка отпрянула, насколько позволяло её ослабленное состояние, и инстинктивно подтянула одеяло к подбородку. Её дыхание участилось, а взгляд метался между тремя людьми у кровати. В груди нарастала паника — она не знала этих людей, не понимала, где находится, и это пугало до дрожи. Профессор Шарп обменялся тревожным взглядом с профессором Уизли, а мадам Чиррей сделала шаг вперёд, успокаивающе подняв руку. Профессор Уизли шагнула ближе, её голос звучал необычайно мягко: — Вас зовут Оливия Браун, милая, всё в порядке. Мы — твои преподаватели и целительница. Я — профессор Уизли, веду у вас трансфигурацию. Помните? — Нет, — она покачала головой, её губы дрожали. — Ничего не помню. Простите… Мадам Чиррей осторожно присела на край кровати. — Как я уже говорила вам, у нее ретроградная амнезия, последствия магического истощения, ну и конечно, травмы головы, я молчу про травмы внутренних органов,  — объяснила она. — Память может вернуться постепенно, но это будет тяжело. Так или иначе, как минимум неделю ей еще нужно находится здесь, и профессор…  — Мадам Чиррей запнулась и переглянулась с профессором Уизли. — Боюсь, я не смогу дать согласие на допуск мисс Браун к экзаменам СОВ. Профессор Шарп, до этого молча наблюдавший, подошёл ближе. Его длинные волосы слегка качнулись при движении. Голос, обычно строгий, сейчас звучал непривычно мягко: — Мисс Браун, вы учитесь на факультете Слизерин. Вы показывали отличные результаты в защите от Тёмных искусств. Помните наши занятия? Она закрыла глаза, пытаясь ухватить хоть что‑то, но в голове была лишь пустота. — Нет, сэр… ничего не помню. Ни факультета, ни занятий, ни вас. — Мисс Браун… кхм, Оливия, — обратился вновь к девушке, — вы можете сказать, сколько будет дважды два? Или назвать какой‑нибудь цвет? — Дважды два — четыре, — машинально ответила Оливия. — Цвет… тёмно‑зелёный. — Тёмно‑зелёный? — приподнял бровь профессор Шарп. — Да, — неуверенно подтвердила Оливия. — Он… кажется правильным. — Вполне логично, — кивнул профессор Шарп. — Это цвет вашего факультета. — Слизерин… — повторила она, пробуя слово на вкус. — Это… мой дом? — Верно, — подтвердил профессор Шарп. — Вы в школе первый год. У вас есть друзья, любимые предметы, увлечения. Мы поможем вам всё вспомнить, но на это нужно время. Оливия посмотрела на профессоров. В её глазах всё ещё читался страх, но она кивнула: — Хорошо. Я… я попробую. Мадам Чиррей помогла ей выпить зелье. Постепенно дыхание Оливии стало ровнее, а дрожь в руках утихла. Профессор Уизли начала рассказывать о Хогвартсе — о Большом зале, о полётах на мётлах, о забавных случаях на уроках. И тут её взгляд упал на что‑то яркое у изголовья кровати — букет пышных розовых пионов, стоявший в простой стеклянной вазе. Их аромат, сладкий и нежный, пробивался сквозь запахи зелий, напоминая о чём‑то светлом и далёком… лепестки, бархатистые на вид, отливали перламутром в свете ламп. Несколько капель воды блестели на листьях — цветы были свежесрезанными. — Кто… кто принёс цветы? — спросила она, пытаясь отвлечься от тяжёлых мыслей. — Они такие красивые… Профессор Уизли улыбнулась, её глаза потеплели: — О, это, должно быть, кто‑то из ваших друзей. Пионы — ваши любимые цветы, так мне говорили. — Мои любимые? — Оливия нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Я… я этого не знаю. Ничего не помню про цветы. Мадам Чиррей мягко коснулась её руки: — И это нормально, — заверила она. — Не нужно торопиться. Давайте вспомним что‑то другое. Вы любите сладкое? Например, шоколадные лягушки? — Не знаю, — её голос дрожал. — Я ничего не помню о себе. Профессор Шарп наклонился к ней чуть ближе. — Но вы точно любите квиддич, — сказал он. — Я видел, как вы болели за команду Слизерин на последнем матче. Вы кричали громче всех! И мне все еще не понятно, почему вы отказались от приглашения мисс Рейес о вступлении в команду. Оливия закрыла глаза, сосредотачиваясь. — Квиддич… — прошептала она. — Это игра с мячами и мётлами, верно? Но я не помню, чтобы за кого‑то болела. — Ничего страшного, — профессор Уизли положила руку ей на плечо. — Мы будем рядом. Будем напоминать вам о хороших моментах, пока вы не почувствуете, что готовы их вспомнить. Мадам Чиррей кивнула: — Да. И начнём с малого. Сейчас вы видите пионы. Чувствуете их запах. Это уже часть вашего настоящего. А воспоминания придут позже. Оливия снова посмотрела на цветы. На этот раз она улыбнулась — слабо, неуверенно, но искренне. — Спасибо, — тихо сказала она. — За цветы. И за то, что вы здесь. Профессор Шарп слегка склонил голову, откидывая прядь волос назад: — За цветы благодарите одного своего близкого друга, он вчера чуть не разнес теплицу профессора Чесноук, пока искал самые яркие бутоны. Я лично видел, как мистер Мракс споткнулся об лейку и пытался убедить горгулью на стене, что цветы нужны для «великого дела дружбы». Запах пионов действовал успокаивающе. Оливия глубоко вдохнула, позволяя этому аромату заполнить пространство вокруг. Профессор Уизли предложила принести чай, и, получив её кивок, вышла из палаты. Мадам Чиррей проверила её пульс, а профессор Шарп остался рядом, внимательно наблюдая за её состоянием… В этот момент дверь тихонько открылась, профессор Шарп пробормотал под нос что-то похожее «Вспомнишь солнце - вот и лучик» и закатил глаза, когда в комнату вошли двое юношей. Себастьян, с тёмными каштановыми волосами и россыпью веснушек на носу, замер на пороге, увидев, что Оливия открыла глаза. Оминис, его друг, слепой юноша с бледной кожей и светлыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, сразу повернул голову в сторону кровати — он словно почувствовал её присутствие. Себастьян бросился к кровати, но остановился в шаге от неё, не решаясь подойти слишком близко. Его глаза блестели от сдерживаемых эмоций. — Оливия! — его голос дрогнул. — Ты очнулась! Мы так переживали… Она посмотрела на него с опаской, отпрянув чуть назад. — Кто… кто вы? — её голос снова задрожал. — Я вас не знаю. Юноша замер, его улыбка дрогнула. — Оливия… это я, Себастьян. Ты меня не помнишь? — Себастьян? — она нахмурилась, пытаясь ухватить хоть что‑то знакомое в его лице. — Я… я не знаю тебя. Парень побледнел. Его рука, только что протянутая к Оливии, безвольно опустилась вдоль тела. — Что… что ты сказала? — его голос дрогнул. — Ты не помнишь меня? Совсем? Девушка покачала головой: — Нет... Ничего не помню... Оминис сделал шаг вперёд, но остановился, будто боясь напугать её ещё сильнее. Его ледяные глаза расширились от шока, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Мадам Чиррей — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от Оливии, — она… она ничего не помнит? Мадам Чиррей, до этого молча наблюдавшая со стороны, подошла ближе. Её лицо стало серьёзным. — Сожалею, молодые люди, у мисс Браун амнезия и серьезная травма. Реабилитация будет долгой. Себастьян сжал кулаки, стараясь взять себя в руки. — Всё в порядке, — сказал он, заставляя себя улыбнуться. — Это не твоя вина. Мы будем рядом, пока ты не вспомнишь. Оминис же тоже решил не опускать руки. — Тогда познакомимся заново! Меня зовут Оминис, — произнёс он мягко, почти шёпотом. — А это Себастьян. — кивнул он на своего друга. — Мы твои друзья с Слизерина.  Оливия почувствовала, что ее тянет к эти ребятам, от них веет чем-то таким... родным... — Рада вновь с вами познакомится! — и как могла широко улыбнулась. Оминис и Себастьян выдохнули, они все делают правильно. Мракс подошёл ближе и осторожно сел на край кровати. Его пальцы коснулись её руки — лёгкое, успокаивающее прикосновение. — Представь, что твоя память - это лабиринт, — начал он. — После бури многие проходы завалило камнями. Но мы знаем этот лабиринт наизусть. Мы проведём тебя по нему. По одному коридору за раз. — Лабиринт… — повторила Оливия, пытаясь ухватить смысл метафоры. — Но как я узнаю, куда идти? — Мы подскажем, — заверил Оминис. — Начнём с малого.  — А ещё мы можем рассказать тебе о нас, — предложил он. — О том, как мы познакомились в первый день в Хогвартсе, как вместе готовили зелья, как ты помогала мистеру Муну искать статуэтки демимасок. Хочешь послушать? Оливия кивнула, её взгляд чуть потеплел. — Да, — тихо сказала она. — Расскажите. Пожалуйста. Профессор Шарп, наблюдавший за этой сценой, слегка кивнул, удовлетворённо. — Очень хорошо, — произнёс он. — Друзья — это именно то, что ей сейчас нужно. — И отошел к профессору Уизли, которая стояла у окна больничного крыла, наблюдая, как лучи солнца заливают двор Хогвартса золотистым светом. В воздухе витала утренняя свежесть, но атмосфера между профессорами была напряжённой.  — Боюсь, мы не можем допустить мисс Браун к экзаменам в таком состоянии, и мисс Чиррей тоже против, — тихо произнесла профессор Уизли, поправляя очки. — Потеря памяти — это не просто пробел в воспоминаниях. Это влияет на концентрацию, способность применять заклинания, анализировать ситуации. На экзаменах пятого курса всё это критически важно.  Профессор Шарп вздохнул, провёл рукой по волосам: — Понимаю твои опасения, Матильда. Девочка и так через многое прошла: гоблины, пебламбы, Ранрок и Руквуд… Быть месяц в коме, а потом проснуться с амнезией — тяжелое время для нее еще не закончилось. Она только начала восстанавливать воспоминания — пусть пока фрагментарно, но прогресс есть.  — Именно поэтому я и беспокоюсь, Эзоп, — Уизли сложила руки на груди. — Если мы позволим ей сдавать экзамены сейчас, она может потерпеть неудачу из‑за провалов в памяти. А это ударит по её уверенности ещё сильнее. Представь: она забудет ключевое заклинание или не вспомнит принцип действия зелья прямо во время испытания.  — Но отказ в допуске тоже станет ударом, — возразил Шарп. — Оливия — целеустремлённая ученица. Она воспримет это как поражение, как признание своей слабости.  Профессор Уизли на мгновение задумалась, затем кивнула: — Ты прав, тогда нужно подумать и найти компромисс. Что, если предложить ей отсрочку? Пусть восстановит память, придёт в себя. Мы можем организовать дополнительные занятия, друзья помогут ей. Шарп задумчиво постучал пальцами по подоконнику: — Идея здравая, но она и так весь год бегала по дополнительным занятиям, да и это не решит проблему полностью. Экзамены — это не только проверка знаний. Это важный этап взросления, подтверждение того, что ты готов двигаться дальше. Откладывать его — значит отодвигать и её развитие.  — Тогда, может, модифицируем формат? — предложила Уизли. — Индивидуальные испытания вместо общих. Мы будем знать, какие темы для неё потенциально проблемны из‑за пробелов в памяти, и скорректируем вопросы. Дадим чуть больше времени на обдумывание.  — И создадим «страховочную» систему, — подхватил Шарп, оживляясь. — Если она застрянет на каком‑то вопросе, позволим пропустить его и вернуться позже. Или предложим альтернативное задание на ту же тему, но с другим подходом.  Профессор Уизли улыбнулась: — Вот теперь это похоже на решение. Мы сохраняем суть испытаний, но делаем их более щадящими. И главное — даём ей шанс доказать себе, что она способна справиться.  — Отлично, — Шарп протянул руку. — Договорились. Я поговорю с мадам Чиррей — нужно оценить, сколько времени потребуется на окончательное восстановление. А ты свяжись с остальными профессорами, согласуйте детали формата.    Слух профессоров зацепился за разговор молодых людей. —  Помнишь… как мы с тобой тайком пробрались в запретную секцию библиотеки, — продолжил Себастьян. — Ты тогда сказала, что хочешь найти книгу про... – Себастьян запнулся, «Давай, ляпни при всех, что она искала книгу о Древней магии!» Оливия нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание: — Пробрались в запретную секцию… — повторила она. — Но мы же не могли… это же запрещено! Себастьян расхохотался: — Конечно, запрещено! — воскликнул он. — И как раз поэтому ты загорелась этой идеей. Но вместо нужной тебе книги мы нашли старую книгу о призраках Хогвартса — и она оказалась куда интереснее. Ты потом неделю пугала первокурсников историями о Кровавом Бароне. — Кровавый Барон… — Оливия закрыла глаза. — Это… привидение Слизерина? — Точно! — Себастьян хлопнул в ладоши. — И ты знала про него всё: где он появляется, почему носит цепи, даже какой у него любимый коридор для прогулок. Ты говорила, что он напоминает тебе строгого дядю, который вечно ворчит, но втайне всех любит. Профессор Шарп резко выпрямился, его волосы качнулись при движении. Он строго посмотрел на Себастьяна и Оминиса: — Достаточно, — произнёс он холодным тоном. — Мисс Браун, пусть и с потерей памяти, не стоит поощрять нарушение школьных правил, даже в воспоминаниях. Проникновение в запретную секцию — серьёзный проступок. А вы, мистер Селлоу… мистер Уизли не успел отдраить все котлы в моем кабинете, ваша помощь ему очень пригодится! Селлоу слегка покраснел: — Но, профессор! — воскликнул он, но строгий взгляд Шарпа осадил Себастьяна. — Я просто хотел помочь ей вспомнить… Профессор Уизли мягко положила руку на плечо профессора Шарпа: — Да, но давайте не будем забывать, что сейчас главное — помочь вашей подруги восстановить память, — заметила она. — Просто, дети, выбирайте примеры, которые не связаны с нарушением правил. Мадам Чиррей покачала головой, но в её глазах мелькнула искорка веселья: — Действительно, — сказала она. — Давайте лучше вспомним что‑то другое. Мисс, может, вы помните, как вы с друзьями готовили зелья на занятиях профессора Шарпа? Это ведь было частью вашей учёбы, а не нарушением. Оливия задумалась: — Зелья… — прошептала она. — Да, я что‑то такое помню. Запах… луковичных корней, сушёных трав… И ещё — что‑то острое, как перец. Профессор Шарп слегка смягчился: — Верно, — подтвердил он. — На последнем занятии вы готовили противоядие от лёгкого сглаза. Вы добавили слишком много порошка из когтя грифона, и котёл чуть не взорвался. Но вы сохранили хладнокровие и исправили ошибку, добавив корень валерианы. Очень показательно для слизеринца. — Я… исправила ошибку? — Оливия улыбнулась. — Значит, я не только нарушала правила? — О, далеко не только, — усмехнулся профессор Шарп. — Вы были одной из лучших учениц на курсе по зельеварению. Ваша способность быстро анализировать ситуацию и находить нестандартное решение не раз выручала тебя. Оминис кивнул: — И мы часто помогали друг другу, — добавил он. — Помнишь, как я перепутал ингредиенты для зелья невидимости, и моя мантия начала менять цвета, как хамелеон? Ты тогда быстро сообразила, что нужно добавить каплю драконьей крови, чтобы стабилизировать реакцию. Оливия прищурилась, вспоминая: — Драконья кровь… — произнесла она. — Она… тёмно‑красная, почти чёрная, и пахнет металлом. И она действительно помогла? — Ещё как! — рассмеялся Себастьян. — Мантия перестала мигать всеми цветами радуги и вернулась к нормальному виду. Профессор Шарп тогда даже поставил нам дополнительные баллы за находчивость. Профессор Шарп приподнял бровь, но не стал опровергать: — Скажем так, — сдержанно произнёс он, — я оценил вашу способность выйти из затруднительного положения. Но впредь, пожалуйста, следуйте инструкциям. Мадам Чиррей улыбнулась: — Видите? — обратилась она к Браун. — Воспоминания возвращаются. И они касаются не только нарушений, но и ваших талантов, дружбы, успехов. Оливия сжала в руке серебряный кулон в форме змеи, который ей дал Себастьян: — Да… — тихо сказала она. — Теперь я чувствую, что начинаю вспоминать себя. Не только ошибки, но и то, что я умею. Профессор Уизли подошла ближе и мягко коснулась её плеча: — Это замечательно, — сказала она. — Память — как мозаика: кусочки могут быть разными, но вместе они создают цельную картину. И мы поможем вам собрать её. Так они провели вместе с Оливией остаток субботнего дня. За окном уже сгущались сумерки. Мадам Чиррей проверила показатели чар здоровья и удовлетворённо кивнула. — А теперь я вынуждена вас всех попросить оставить мисс Браун одну, ей требуется отдых. — предупредила целительница. Профессор Шарп что‑то записал в блокнот, а профессор Уизли поставила на тумбочку флакон с восстанавливающим зельем. Оминис аккуратно положил тумбочку аккуратно сложенный шарф с символикой факультета, а Себастьян подмигнул Оливии: — Завтра принесём ещё что‑нибудь из твоих вещей, — пообещал он. — Может, твой любимый учебник по зельеварению? Ты всегда говорила, что в нём рецепты изложены так, будто автор специально хочет запутать учеников — а тебе это нравилось! Оливия улыбнулась: — Звучит знакомо, — сказала она. — Да, давайте завтра попробуем. Друзья попрощались и направились к выходу. Уже в дверях Оминис обернулся: — И ещё кое‑что, Оливия. Помнишь, как мы поспорили, кто дольше продержится без сладкого? Ты выиграла, потому что заявила: «Слизеринцы не поддаются слабостям, даже если это шоколадные лягушки!». Девушка рассмеялась — коротко, но искренне и добавила: — Спасибо за цветы, Оминис. Дверь захлопнулась, но Оливия так и не смогла увидеть искреннюю улыбку на лице Оминиса. Ночь опустилась на Хогвартс, окутав коридоры и башни тёмным покрывалом. В больничном крыле царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов да редким шуршанием летающих привидений. Оливия лежала с закрытыми глазами, но сон не приносил отдыха. Её сознание погрузилось в тёмный лабиринт воспоминаний — или, скорее, искажённых образов, которые пугали своей реальностью. Она стоит в Хранилище. Каменные стены мерцают древними рунами, пульсирующими слабым голубоватым светом. Воздух густ и тяжёл, словно пропитан магией веков. Перед ней — пожилой мужчина с добрыми глазами. Его седые волосы аккуратно зачёсаны назад, на лбу — глубокие морщины, а в уголках глаз — лучики морщинок, будто он часто улыбается. Но сейчас его лицо искажено болью, хотя взгляд остаётся твёрдым, почти вызывающим. Оливия с ужасом осознаёт, что её собственная палочка направлена прямо на него. Она пытается опустить руку, но мышцы не слушаются — будто скованы невидимыми цепями. — Ты должна это сделать, — шепчет кто‑то за её спиной, но она не может обернуться. — Это единственный путь. — Нет! — пытается крикнуть Оливия, но голос пропадает, застревая в горле. Вспышка зелёного света, режущая глаза. Звук, похожий на треск льда, разносится по Хранилищу. Мужчина падает медленно, будто в замедленной съёмке. Его взгляд на мгновение встречается с её — в нём нет ненависти, только печаль и… прощение? Оливия кричит, но звук не выходит — горло сковано ужасом. Она делает шаг вперёд, протягивает руку, но он уже лежит на холодном каменном полу, а руны на стенах гаснут одна за другой. Тишина. Холод. Темнота. Резко распахнув глаза, Оливия села на кровати, тяжело дыша. Подушка была мокрая от слез. В палате было темно — только лунный свет пробивался сквозь высокие окна, рисуя на полу бледные полосы. Рядом никого не было: ни профессоров, ни мадам Чиррей, ни друзей. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Кулон в форме змеи, который ей дали Себастьян и Оминис, всё ещё лежал на груди — холодный, успокаивающий. Оливия сжала его в ладони, словно ища защиты. — Это был сон… — прошептала она. — Просто кошмар. Но ощущение реальности происходящего не отпускало. Она помнила каждое мгновение: мерцание рун, взгляд мужчины, вспышку зелёного света. «Кто он? — думала она. — Почему я это сделала? И что это за Хранилище?» Внезапно дверь палаты скрипнула. Оливия вздрогнула и обернулась, ожидая увидеть мадам Чиррей или кого‑то из друзей. Но в проёме стоял профессор Шарп. Его длинные темные волосы отливали золотом в лунном свете, а взгляд был настороженным. — Мисс Браун? — тихо спросил он. — Почему вы не спите? Она сглотнула, не зная, стоит ли рассказывать о кошмаре. Но что‑то в его взгляде — не строгость, а забота — подсказало ей, что можно довериться. — Мне приснился сон, — призналась она. — Кошмар. Я… я убила человека. В каком‑то Хранилище, среди рун. Он был пожилым, с добрыми глазами… а я держала палочку, направленную на него. Вспышка зелёного света — и он упал. Я пыталась закричать, но не смогла. Профессор Шарп на мгновение замер, затем подошёл ближе: — Расскажите подробнее, — попросил он. — Всё, что запомнили. Особенно про это Хранилище и руны. Оливия пересказала сон, стараясь не упустить ни одной детали. Когда она закончила, профессор Шарп глубоко вздохнул и сел на край кровати. — Оливия, — тихо произнёс он, — тот мужчина, которого вы описали… это был профессор Фиг. Оливия замерла, кровь отхлынула от лица. — Профессор… Фиг?  — Он был вашим наставником. Именно он привел вас в Хогвартс. Он действительно погиб в той битве, — подтвердил профессор Шарп. — Вы были в Хранилище вдвоём. Профессор Фиг получил тяжёлую рану в бою с Ранроком. Он умирал почти у вас на руках — от магического истощения. Но даже в последние минуты он думал не о себе. — Что он сделал? — прошептала Оливия. — Вместе вы смогли заточить сгусток тёмной магии обратно в барьер, который его хранил, — сказал профессор Шарп. — Это потребовало колоссальных усилий. Профессор Фиг отдал последние капли своей магии, чтобы поддержать заклинание. Он знал, что это его убьёт, но иначе тёмная магия вырвалась бы на свободу и уничтожила всё вокруг. — А вы? Вы были там? — спросила Оливия. — Мы с профессором Уизли и другими преподавателями сражались с гоблинами Ранрока в соседних залах, — ответил профессор Шарп. — Мы сдерживали их натиск, пока вы с профессором Фигом выполняли свою часть плана. Когда битва утихла, мы нашли вас в Хранилище: вы лежали без сознания рядом с телом профессора Фига. — Значит, я не убила его? — её голос дрогнул. — Нет, — твёрдо ответил профессор Шарп. — Он пожертвовал собой, чтобы спасти не только вас, но и весь Хогвартс. Ваша палочка в кошмаре — это отражение вашей вины, которую вы чувствуете, но она ложна. Вы не убийца. Вы — та, кто помогла остановить тьму. Он достал палочку: — Позвольте, я применю заклинание для анализа сновидений. Оно поможет отделить правду от искажений, созданных вашим потрясением и магией Хранилища. Оливия кивнула. Профессор Шарп произнёс заклинание, и над её головой вспыхнул серебристый туман, в котором начали проступать образы: битва с гоблинами — профессор Шарп и профессор Уизли отбивают атаки; профессор Фиг прикрывает Оливию от ударов противников, чтобы она могла идти дальше; профессор Фиг, бледный и ослабевший, но с решимостью в глазах, направляет остатки своей магии в барьер, сгусток тёмной магии втягивается в барьер, а профессор медленно оседает на пол, он улыбается ей в последний момент и шепчет: «Волшебный мир теперь в надежных руках…» — Видите? — указал профессор Шарп. — Вы не нанесли удара. Вы сражались вместе. Он умер героем, завершив великое дело. Оливия закрыла лицо руками, слёзы текли между пальцев. — Я даже не помню этого… только кошмар, где я виновата. — Мы поможем вам восстановить все воспоминания, — пообещал профессор Шарп. — Постепенно, шаг за шагом. Профессор Фиг хотел бы, чтобы вы помнили его не как жертву, а как учителя, который верил в вас до конца и знал, что вы завершите начатое. Оливия подняла глаза, в них всё ещё стояли слёзы, но появилась искра понимания. — Спасибо, профессор, — прошептала она. — Не за что, мисс Браун, — ответил он. — А теперь ложитесь спать. Я останусь здесь, пока вы не уснёте. Он пододвинул стул к кровати и сел, положив палочку на колени. Оливия послушно легла, чувствуя, как напряжение постепенно покидает её тело. — И… профессор? — тихо спросила она. — Да? — Расскажите мне о профессоре Фиге. Каким он был до битвы? Что любил? Чему учил? Профессор Шарп улыбнулся: — О, он был удивительным человеком. Любил рассказывать истории у камина, знал тысячу магических рецептов и всегда находил время, чтобы помочь ученику разобраться в самом сложном заклинании. Начнём с того дня, когда он впервые пришёл в Хогвартс… Глаза девушки начали закрываться. На этот раз сон пришёл спокойный — без кошмаров, без голосов. Только далёкий шёпот профессора Шарпа, рассказывающего о добром учителе, который когда‑то жил и учил в этих стенах. Профессор Шарп продолжал говорить тихо и размеренно — его голос действовал успокаивающе, словно мягкое заклинание. Он рассказывал о том, как профессор Фиг однажды устроил в Хогвартсе «День магических загадок»: развесил по всему замку свитки с головоломками, а за правильные ответы раздавал самозаваривающиеся кружки с горячим шоколадом. Оливия дышала ровно, её лицо расслабилось, плечи опустились. Она уснула, и на губах у неё застыла лёгкая улыбка — будто во сне она наконец‑то увидела что‑то светлое и доброе. Профессор Шарп замолчал, осторожно поднялся со стула и сделал несколько шагов к окну. Он стоял, глядя на луну, когда вдруг замер. Его взгляд уловил едва заметное колебание воздуха у двери — тень чуть темнее остальных, едва уловимый шорох. Он медленно повернулся, достал палочку и произнёс: — Ревелио! Воздух замерцал, и из‑под дезиллюминационного заклинания проявился Оминис. Он стоял у входа в палату, сжимая в руке книгу, и выглядел крайне смущённым. — Мистер Мракс, — строго произнёс профессор Шарп, опуская палочку. — Что вы здесь делаете в столь поздний час? И почему под дезиллюминационным заклинанием? Оминис покраснел и сделал шаг вперёд: — Простите, профессор. Я… я просто хотел убедиться, что с Оливией всё в порядке. Я слышал, что ей приснился кошмар, и… — он запнулся. — Я не хотел мешать, поэтому решил просто постоять в стороне. Профессор Шарп скрестил руки на груди: — Вы понимаете, что нарушили правила школы? Ученики должны быть в своих спальнях после отбоя, это серьёзное нарушение. — Да, сэр, я понимаю, — потупился Оминис. — Но после всего, что случилось с профессором Фигом и Оливией… Я беспокоюсь за друзей. Оливия прошла через такое, а я даже не был рядом в тот момент. Профессор Шарп вздохнул. Его строгость немного смягчилась. Он посмотрел на спящую девушку, на её спокойное лицо, и что‑то в его взгляде потеплело. — Ваша забота похвальна, мистер Мракс, — сказал он уже мягче. — Но правила существуют не просто так. Однако… — он сделал паузу, — учитывая обстоятельства, я разрешу вам остаться здесь ненадолго. Но при одном условии: вы будете сидеть тихо и не разбудите мисс Браун. Договорились? — Конечно, профессор! — с облегчением выдохнул Оминис. — Спасибо вам. Я просто посижу здесь, рядом. Он осторожно подошёл к стулу рядом с кроватью, сел и положил книгу на колени. Профессор Шарп кивнул, затем тихо подошёл к окну и сел на подоконник, наблюдая за лунным светом, играющим на каменных стенах. Несколько минут прошли в тишине. Оливия мирно спала, её дыхание было ровным. Оминис сидел, глядя на подругу, и в его глазах читалась глубокая забота. Он осторожно потянулся и чуть поправил одеяло, чтобы оно лучше укрывало Оливию. Профессор Шарп улыбнулся про себя. — Знаете, мистер Мракс, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от окна, — профессор Фиг всегда говорил, что настоящая магия — это не заклинания и артефакты. Это связь между людьми, готовность быть рядом, даже когда это непросто. Оминис поднял глаза: — Думаете, он бы одобрил то, что я здесь? — Уверен, — кивнул профессор Шарп. — Он ценил верность и дружбу превыше всего. И был бы рад знать, что его ученики поддерживают друг друга. Оминис улыбнулся и снова посмотрел на Оливию. В палате царили тишина и покой. Луна медленно плыла по небу, отбрасывая длинные тени. И где‑то в глубине души Оминис почувствовал, что всё будет хорошо — потому что они не одни. Они есть друг у друга. И память о профессоре Фиге будет жить в их поступках, в их дружбе, в их готовности помогать тем, кто рядом. Профессор Шарп ещё некоторое время сидел на подоконнике. Тишина палаты, ровное дыхание девушки и спокойное присутствие Оминиса создавали атмосферу умиротворения, которой так не хватало в последние дни. Наконец профессор поднялся, бесшумно подошёл к стулу, на котором сидел Оминис, и тихо произнёс: — Мистер Мракс, я оставлю вас здесь, но прошу — постарайтесь хоть немного отдохнуть. Вы сами выглядите измождённым. Оминис поднял глаза, слегка вздрогнул — он так погрузился в свои мысли, что не заметил, как профессор приблизился. — Да, профессор, конечно. Я просто… — Вы хороший друг, — мягко сказал Шарп. — Но забота о других начинается с заботы о себе. Поспите хоть немного. Если что‑то случится, мадам Чиррей или я будем неподалёку. Он на мгновение положил руку на плечо Оминиса, слегка сжал его в ободряющем жесте, а затем направился к выходу. У двери профессор обернулся: — И помните: профессор Фиг гордился бы вами обоими. С этими словами он тихо вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Оминис остался один в полутёмной палате. Он снова посмотрел на Оливию — он ничего не видел, но чувствовал, что теперь ей ничего не угрожает. В памяти всплыли моменты, когда они вместе готовились к занятиям, спорили о магических теориях, смеялись над выходками Себастьяна… «Мы справимся, — подумал он. — Мы должны справиться ради него. Ради профессора Фига». Постепенно усталость взяла своё. Оминис невольно склонился ближе к кровати, оперся локтями о край матраса и положил голову на руки. Его веки стали тяжелеть. Мысли путались, образы прошлого смешивались с тревогами о будущем, но тело больше не могло сопротивляться зову сна. Дыхание Оминиса стало ровным и глубоким. Он уснул, так и не изменив позы: голова покоилась на скрещённых руках прямо на краю кровати Оливии, лицо расслабилось. Даже во сне он словно стремился быть рядом, охранять её покой. Пока он спал, его сознание неосознанно отмечало то, что разум пока не готов был принять. Он не понимал, почему его так тянет к Оливии — почему он готов сидеть здесь часами, просто наблюдая за её дыханием. Почему сердце замирает, когда она улыбается, и почему в самые тяжёлые минуты именно её поддержка кажется самой важной. И Мерлин знает как ему тяжело было этот месяц, когда он приходил к ней и слушал ее тяжелое дыхание вместо привычного смеха, когда она лежала без сознания и целители ничего не могли сделать. Оставалось только ждать. Оминис не осознавал, что влюблён в Оливию. Он лишь чувствовал, что что‑то в ней его цепляет — какая‑то внутренняя сила, сочетающаяся с уязвимостью; её решимость, которая не ломалась даже после самых тяжёлых испытаний; её способность верить в лучшее, несмотря на тьму вокруг. Ему нравилось, когда глубоко задумывается, как чувствовал, что её глаза загораются, когда она находит решение сложной задачи, как она иногда забывает поесть, полностью погрузившись в изучение нового заклинания. Время шло. Луна поднялась выше, её свет теперь падал прямо на кровать девушки, создавая вокруг неё серебристое сияние. Где‑то далеко в замке часы пробили четыре. Оливия во сне слегка пошевелилась, нахмурилась, будто что‑то тревожило её. Но тут же её лицо разгладилось — возможно, ей приснился хороший сон. Или, может быть, само присутствие друга рядом отгоняло тёмные образы. В палате царили тишина и покой. Оминис спал. Рука чуть подрагивала, будто он хотел дотронуться до нее, убедиться, что она здесь, рядом. Оливия дышала ровно, её грудь поднималась и опускалась в спокойном ритме. Вдруг дверь чуть слышно скрипнула. На пороге появилась мадам Чиррей с небольшой лампой в руке. Она окинула взглядом сцену перед собой и улыбнулась — тепло, по‑доброму. Осторожно, чтобы никого не разбудить, она подошла к Оминису и накинула на его плечи тёплый плед, который взяла с соседнего кресла. Затем поправила одеяло на Оливии и так же бесшумно удалилась, оставив друзей под охраной лунного света и тишины больничного крыла. Где‑то далеко за стенами замка начинался рассвет. Первые лучи солнца уже подкрашивали горизонт в нежно‑розовый цвет, обещая новый день — день, в котором Оливия сделает ещё один шаг к исцелению, к принятию прошлого и к тому, чтобы продолжить дело профессора Фига. Возможно, однажды Оминис поймёт, что чувствует к Оливии на самом деле. Но сейчас ему было достаточно просто быть рядом.