Кровь от крови. Меч и дракон. На троне двое.

Колыбели стояли рядом. Две колыбели из черного дерева с алыми шелковыми балдахинами, расшитыми золотыми драконами — каждая чешуйка была вышита вручную монашками из обители Матери. В одной лежал Эйрион, в другой — Эймонд. Они появились на свет с разницей в несколько ударов сердца, и королева Алисент, изможденная, но счастливая, шептала молитвы Семерым, благодаря их за двух здоровых сыновей. Повитуха перерезала пуповины и перевязала их шелковыми нитями — алой для первенца и зеленой для второго. Эти нитки потом засушат и положат в шкатулку из слоновой кости, где они будут лежать рядом, переплетясь, как судьбы мальчиков, которым суждено будет либо сгореть вместе, либо сжечь друг друга. В ногах каждой колыбели лежало по драконьему яйцу. Они были прекрасны: одно — цвета старого золота с алыми прожилками, другое — глубокого, нефритового зеленого оттенка. Алисент часто внимательно рассматривала их, гадая, какая же судьба уготована драконам и их всадникам. Совсем крошечными ручками сыновья тянулись к яйцам, и Алисент надеялась, что кровь, кипящая в жилах детей, пробудит величественных существ как можно скорее. Эти яйца так и остались камнями. К пяти годам мальчики знали это наверняка. Они тайком пробирались в королевскую сокровищницу, где хранились яйца, и прикладывали к ним ладони — по очереди и вместе. Эймонд закрывал глаза и представлял, как чешуйчатая скорлупа трескается под его пальцами, как оттуда выглядывает мокрая мордочка, как тонкий писк разрезает тишину. Он представлял это так ярко, что на лбу выступала испарина, а кулаки сжимались до белых костяшек. Ничего не происходило. Эйрион не закрывал глаз. Он смотрел на яйцо с тем же выражением, с каким позже будет смотреть на врагов перед ударом — спокойно, изучающе, без надежды. Он уже в пять лет понимал то, что Эймонд отказывался принимать: надежда — это роскошь, которую им не дано иметь. Он гладил пальцем холодную скорлупу и чувствовал только камень. Ни тепла, ни отклика, ни обещания. — Почему у Эйгона проклюнулось? — спросил он однажды у матери, глядя, как старший брат возится с Солнечным Огнем на тренировочном плацу. Алисент надолго замолчала, прежде чем ответить. Она гладила волосы Эйриона — такие же серебряные, как у всех Таргариенов, но с едва заметной рыжинкой, доставшейся от Хайтауэров. — Иногда драконы выбирают не тех, кто больше всего хочет летать, — сказала она наконец. — Иногда они выбирают тех, кто меньше всего боится упасть. — Эйгон боится, — возразил Эймонд, сидевший рядом. — Он боится всего. Даже мышей. Алисент улыбнулась грустно и странно — так улыбаются женщины, которые знают больше, чем говорят. — Может быть, он боится, но не того, чего надо. Эймонд и Эйрион переглянулись. Это был их первый взрослый разговор. И первый раз, когда они одновременно подумали об одном и том же: мать что-то скрывает. Они были слишком малы, чтобы понять, что именно, но связь между ними — та незримая нить, что соединяет близнецов, — уже пульсировала, передавая мысли без слов. В ту ночь Эймонд не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и ворочался так, что скрипели пружины матраса. Эйрион, чутко спавший всегда на грани сна и яви, наконец не выдержал. — Ты как блоха на собачьей спине, — прошептал он в темноту. — Замри или иди в коридор. — Я думаю, — ответил Эймонд. — О чем? — О драконах. Эйрион приподнялся на локте. В лунном свете, падающем из высокого окна, лицо брата казалось вырезанным из мрамора — таким же бледным и холодным. Но глаза горели. Они всегда горели, когда речь заходила о драконах. — Что о них думать? — Эйрион зевнул, пытаясь скрыть, что тоже не спит из-за тех же мыслей. — У нас их нет. И не будет. — Откуда ты знаешь? — Яйца холодные. Ты сам трогал. — Яйца — это не всё. — Эймонд сел в кровати, подтянув колени к груди. — Были же всадники без яиц. Завоеватель не из яйца вылупился, он прилетел готовый. Эйрион хмыкнул.— И где ты возьмешь готового дракона? На рынке купишь? — Вхагар, — выдохнул Эймонд, и в этом выдохе было столько благоговения, что Эйрион вдруг понял: брат не фантазирует. Брат планирует. — Она старая. Ей больше ста лет. — Старая, но огромная. — Эймонд обхватил себя руками, будто пытался представить, как будет сидеть на драконьей шее. — Самая большая в мире. Она сожжет любого, кто встанет на пути. Понимаешь? Любого. — Даже Деймона? — Эйрион назвал имя дяди, чей дракон Караксес считался одним из самых свирепых. — Даже его. Эйрион помолчал, переваривая. Потом тоже сел, скрестив ноги на кровати. Они сидели друг напротив друга, два мальчика в длинных ночных рубашках, и луна освещала их одинаковые лица. — А если она тебя убьет? — спросил Эйрион тихо. — Не убьет. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. — Эймонд впервые за весь разговор отвел взгляд. — Но лучше умереть, пытаясь, чем жить и знать, что ты даже не попробовал. Эйрион протянул руку и коснулся плеча брата. Жест был таким редким для них — обычно они общались тычками и подзатыльниками, — что Эймонд вздрогнул и резко поднял голову. — Если она тебя убьет, — сказал Эйрион очень серьезно, — я ее убью. Потом. — Мечом? — Мечом. Или голыми руками. Они смотрели друг на друга, и впервые в жизни между ними не было соперничества. Было что-то другое. То, чему они еще не знали названия, но что позже назовут кровью, долгом или проклятием близнецов. — Спасибо, — сказал Эймонд. — Заткнись и спи, — ответил Эйрион, но руку не убрал еще долго.