Хроники Вашингтона (D.C. Chronicles)

      Снаружи, над высокой стеной Александрии, небо было того серого, вымокшего цвета, какой бывает только в конце февраля — ни зима, ни весна, а так, межсезонье. Воздух пах талым снегом, прелыми листьями и еще чем-то неуловимо домашним — то ли где-то топили печь, то ли доносило запах хлеба из пекарни, которую на неделе Тобин со строителями оборудовали в подвале бывшего ресторанчика.       В тесном помещении оружейной, где пахло ружейным маслом, металлом и въевшейся в стволы пороховой гарью, было непривычно светло, несмотря на отсутствие окон — мощные лампы под потолком освещали цинковые коробки с патронами, перегруженные пистолетами разных марок полки стеллажей и еще нераспечатанные деревянные ящики.       Гленн Ри развешивал свою амуницию с аккуратностью человека, который знает цену порядку. Бронежилет — на крючок слева. Шлем спецназа с пластиковым забралом, исцарапанный ветками и ногтями мертвецов снаружи, — на полку сверху. Автомат, предварительно протерев ветошью, — в пирамиду к остальным пушкам, стволом вверх. Движения были неторопливыми, но не от усталости — просто после трех дней в городе хотелось убедиться, что каждая вещь лежит на своем месте. Что они вообще вернулись на свои места. — Ну вот и дома, — сказал Гленн скорее самому себе, чем собеседнику. — Дэрил, как у тебя ощущения — норм?       Дэрил Диксон, вытянув ноги, сидел на пока еще нераспечатанном ящике с оружием, привалившись плечом к стене. Куртка под кожаным жилетом была расстегнута — открывая фланелевую рубаху с походными пятнами, которые уже не отстирать. В одной руке он держал жестяную банку, вскрытую охотничьим ножом, — сам нож он воткнул пока в доски ящика, чтоб не делать ненужных движений. Другой рукой он достал из нагрудного кармана обычную алюминиевую ложку, будто иначе и быть не могло.       На вопрос Гленна он только хмыкнул — не то «да», не то «нет», не то вообще не расслышал. Челюсти двигались размеренно, с усталой обстоятельностью человека, который не привык разбрасываться ни словами, ни едой. Скулы ходили ходуном под обветренной, грубой кожей.       Быстро умяв тушёнку, Дэрил облизал ложку и сунул ее обратно в карман. Потом поднялся с хрустом в коленях. Голос у него был глуше, чем раньше, — пуля, прошедшая через шею четыре месяца назад, давала о себе знать в каждом слове. — В Александрии строители часто спрашивают меня: «Эй, Дэрил — тебе не надоело это? Зачем это тебе, зачем — ты без ходячих снаружи уже и жить не можешь?» — Он перекладывал арбалетные болты из коробки в изрядно опустевший колчан на поясе. Пальцы двигались уверенно, на ощупь — и каждый болт ложился ровно, оперением вверх. — А я им ничего не отвечаю. Зачем? Им не понять всё это. Что с тобой рядом проливали кровь друзья… Вот и всё.       Гленн, уже убрав на полку пластиковые наколенники, обернулся… и ничего не сказал. Просто смотрел, как Дэрил застегивает туго набитый колчан. — Пойду прибью мертвецов у ворот, — добавил Диксон буднично. — Видел, еще несколько в ров свалилось. За ночь набродили.       Гленн машинально потянулся к автомату, который только что поставил в пирамиду. Рука легла на приклад, пальцы сжались. — Даже и не думай, — сказал Дэрил, не оборачиваясь к Гленну, и перекинул ремень арбалета через плечо. — Мне проще одному.       Дэрил шагнул к двери, уже взялся за латунную ручку с облупившейся краской — и на пороге вдруг повернулся. Чуть заметная усмешка тронула уголок рта. — Эй, — в сломанном голосе Дэрила промелькнуло что-то лёгкое, почти невесомое. — Говорят, началась новая неделя. Понедельник!       И вышел. Дверь со скрипом затворилась, и в оружейной стало тихо. Гленн стоял, все еще держась за автомат, и смотрел на дверь — потом, сам не зная почему, улыбнулся.       За стеной, в сером февральском утре, проскрежетала решётка ворот Александрии. Едва слышно донеслись сиплые хрипы ходячих — ну а потом вновь наступила тишина. Кто-то делал свою работу.

***

      Рик толкнул калитку дома Андерсонов и на мгновение замер, пропуская через себя то, что всегда чувствовал здесь в Александрии — странную, почти забытую тишину. Не ту вымороженную тишину кладбища или вымерших кварталов, а другую, живую, наполненную далекими голосами детей, стуком молотков со стройки и редким, но таким мирным лаем собаки. Воздух пах талым снегом и дымом из труб — и от этого щемило где-то под ребрами, напоминая о мире, которого больше нет.       Дорожку к крыльцу расчистили — видно, Сэм старался, оставив у перил лопату с остатками снега на штыке. Рик поднялся по ступенькам, постучал — негромко, скорее для порядка, чем из необходимости, и, услышав «Входите, открыто!», шагнул внутрь.       В прихожей пахло свежесваренным кофе и еще чем-то домашним, неуловимым — может, корицей, может, просто чистотой и теплом, которые так редко встречались в их мире. Рик снял зимнюю куртку, повесил на вешалку, машинально поправил полицейский жилет, проверил, не задрался ли ремень с кобурой. Дубинка на левом боку привычно оттягивала поясницу. Он стянул перчатку с правой руки и сунул в карман куртки, а на стальном протезе левой оставил — Джесси уже привыкла, но зачем пугать детей лишний раз? — и прошел в гостиную.       Джесси уже ждала его, стоя у высокого кресла, обитого темно-синим плюшем, — того самого, с подлокотниками, в котором он сидел каждый раз, когда заходил «подровнять отросшее». Она улыбнулась, и улыбка у нее была теплая, настоящая, без той натянутости, с какой она встречала его в первые недели после суда над Питом. Светлые волосы были забраны в удобный хвост на затылке, а отдельные прямые пряди спадали у висков, обрамляя лицо. Простая, но ладно сидящая кофточка облегала стройную фигуру, джинсы — не мешковатые, как раньше, когда она пыталась спрятаться от мира, а обычные женские — подчеркивали то, что она снова начала чувствовать себя живой. — Доброе утро, констебль Граймс, — сказала Джесси, и в голосе ее проскользнула та самая игривая нотка, от которой Рик каждый раз чуть заметно смущался, хотя и старался этого не показывать. — Присаживайтесь. Как обычно? — Доброе утро, Джесси, — ответил Рик, опускаясь в кресло и устраиваясь поудобнее. Зеркало напротив отражало их обоих — его усталое, обветренное лицо с мелкими морщинами у глаз, ее — сосредоточенное и одновременно расслабленное. — И сколько раз можно просить? Зови меня просто Рик. — Хорошо, — она взяла с тумбочки расческу и ножницы, профессиональным жестом встряхнула накидку, укрывая его плечи. — Просто Рик. Но констебль Граймс звучит так официально… почти торжественно. — Торжественно, — усмехнулся он, глядя в зеркало. — А я себя чувствую как в западне, когда ты так говоришь. Будто сейчас начнешь докладывать о происшествиях. — О происшествиях, — Джесси ловко провела расческой по его волосам, отделяя прядь за прядью. — Ну, если только о тех, что творятся у меня в голове. А там, знаешь ли, сплошной порядок — ни одного ходячего.       Рик коротко, почти неслышно фыркнул. Ножницы остро щелкнули у самого уха — звук не пугающий, привычный. В зеркале он видел, как она работает — уверенно, спокойно, с той женской грацией, которая появляется, когда делаешь что-то любимое и хорошо знакомое. — Как Пит? — спросил Рик, меняя тон на чуть более серьезный. — Не беспокоит тебя, детей?       Джесси на секунду остановилась, ножницы замерли в воздухе. Потом продолжила стричь, но движения стали чуть жестче. — Нет, — ответила она, и в голосе ее послышалась настоящая, глубокая благодарность. — Спасибо тебе и Мишонн. После того разговора в подвале он… присмирел. Живет отдельно, в доме на окраине. К детям подходит редко, и то только если сама попрошу помочь по хозяйству. — Он помогает? — уточнил Рик. — Иногда, — Джесси пожала плечами. — Сэм еще тянется к нему, по-детски. Не понимает до конца, что произошло. А Рон…       Она замолчала, и молчание это было тяжелее любых слов. Рик ждал, глядя на ее отражение в зеркале. — Рон обижен на весь мир, — наконец сказала Джесси, и голос ее дрогнул. — Я понимаю, через что он прошел. Отец был в тюрьме, хоть и ненадолго. Я… я пыталась быть ему опорой, но без авторитета Пита мне одной сложно, очень сложно. Он хочет быть самостоятельным, доказывать что-то, а кому и что — сам не знает.       Рик кивнул. Он знал это настроение подростков — упрямое, озлобленное, теряющееся между детством и взрослостью. Карл проходил через это — и ощущал до сих пор, просто научился прятать глубже. — Я поговорю с ним, — сказал Рик. — Не как констебль, не как начальник. Просто… поговорю. Если он захочет.       Джесси обернулась, встретилась с ним взглядом в зеркале. В глазах ее блестело что-то, похожее на слезы, но она сдержалась, только улыбнулась — благодарно, чуть виновато. — Ты знаешь про стычку с Карлом? — спросила она тихо. — Знаю, — Рик пожал плечами. — Карл рассказал — не в красках, но суть я понял. Рон был неправ, но мальчишки есть мальчишки. Мир изменился, а гормоны — нет. Я не держу зла. Если он захочет помириться, я помогу. — Ты удивительный человек, Рик Граймс, — сказала Джесси, и в голосе ее не было кокетства, только искреннее удивление. — После всего, что сделал Пит, после того, как Рон повел себя с твоим сыном… ты готов просто поговорить. — А что мне делать? — усмехнулся Рик. — Посадить его в тюрьму на место отца? У нас и так камер больше, чем преступников. Лучше попробовать по-человечески.       Ножницы снова защелкали, отрезая лишнее, убирая то, что отросло за месяц. Рик смотрел в зеркало и видел не только себя и Джесси, но и отражение комнаты за спиной — диван, накрытый пледом, книжный шкаф с корешками, выстроенными в ряд, фотографию на стене, где Сэм и Рон были еще маленькими, а Джесси и Пит — счастливыми. Другой мир. — Кстати о книгах, — Джесси словно прочитала его мысли. — У нас сегодня читательский клуб. Собираемся в доме у Кэрол, обсуждаем не только книги, но и… ну, всякое. Психологические проблемы, например — после нападения Волков многим нужно выговориться. Приходи, если хочешь.       Рик поморщился, но скорее для вида, чем всерьез. — Мне стыдно признаться, — сказал он, — но последние несколько месяцев я не прочел ничего нового. Сомневаюсь, что изречения Сунь-Цзы об искусстве войны подойдут вашему собранию.       Джесси рассмеялась — легко, звонко, как смеялись люди в том, другом мире, когда ничего не боялись. — Сунь-Цзы? Серьезно? — она покачала головой, продолжая стричь. — Рик, мы читаем не военные трактаты. Хотя, знаешь, после всего, что мы пережили, «Искусство войны» звучит почти как любовный роман. — Любовный роман? — переспросил Рик, и в голосе его проскользнула усмешка. — Ну да, — Джесси ловко подравняла висок. — Там же тоже про отношения. Про то, как победить, не вступая в бой. Про стратегию, про слабые места противника. Чем не пособие для одинокой женщины?       Рик фыркнул, на этот раз громче. — Ты и одинокая? — спросил он, и вопрос прозвучал чуть более лично, чем планировалось.       Джесси встретила его взгляд в зеркале. И улыбнулась — чуть загадочно, чуть обещающе. — Пока да, — сказала она тихо. — Но вечером в пятницу у меня, кажется, намечается чаепитие. С одним очень занятым констеблем.       Рик открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент входная дверь хлопнула, и в коридоре послышался топот маленьких ног. Сэм влетел в гостиную как ураган — растрепанный, с красными от мороза щеками, с рюкзаком, болтающимся на одном плече. — Мам, я домой! — выпалил он и только потом заметил Рика. Замер на месте, уставившись на него круглыми глазами. — Ой. Здрасьте. — Здравствуй, Сэм, — кивнул Рик, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Он знал, что дети его побаиваются — протез, пистолет, дубинка… да и вообще вид у него после всего пережитого не самый дружелюбный.       Джесси отложила ножницы, подошла к сыну, обняла, прижала к себе. Сэм уткнулся носом ей в плечо, но глаз от Рика не отводил — разглядывал, изучал, как изучают незнакомого зверя в зоопарке. — Как прошел день? — спросила Джесси, гладя его по голове. — Вы с Роном как? — Нормально, — буркнул Сэм в плечо. — У меня все хорошо. А Рон… ну, он опять что-то натворил, наверное. Его после уроков директор к себе вызывал. Я не знаю, он не рассказывает.       Джесси вздохнула, но ничего не сказала. Только прижала сына крепче. Сэм помолчал, а потом вдруг выпалил, глядя на Рика в упор: — Мистер Граймс, а вы теперь будете вместо папы?       Повисла тишина. Джесси застыла, лицо ее вспыхнуло — от шеи до корней волос. Она открыла рот, но слов не нашлось.       Рик на секунду опешил, а потом рассмеялся — негромко и беззлобно, скорее чтобы разрядить обстановку, чем от веселья. — Нет, Сэм, — сказал он, поворачиваясь в кресле к мальчику. — Я просто зашел постричься. Одной рукой это сложно сделать самому, понимаешь?       Сэм серьезно кивнул, глядя на металлическую кисть в перчатке, лежащую на подлокотнике. — А папа… — начал он, но Джесси мягко прикрыла ему рот ладонью. — Сэм, иди умойся и переоденься, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы потом поговорим.       Сэм кивнул, вывернулся из ее объятий и убежал в коридор, бросив на прощание: «До свидания, мистер Граймс!»       Когда его шаги стихли на лестнице, Джесси выдохнула, провела ладонью по лицу. — Прости, — сказала она тихо. — Он еще маленький, не понимает. — Все в порядке, — ответил Рик, поднимаясь с кресла. — Дети есть дети.       Он скинул с плеч накидку, поправил жилет. В зеркало глянул мельком — стрижка вышла отличная, Джесси знала свое дело. Чисто, аккуратно, по-человечески. — Слушай, — сказал он, оборачиваясь. — У меня идея.       Джесси подняла на него глаза, все еще чуть смущенная. — Научить детей стрелять, — сказал Рик. — Не только твоих, а всех, кто захочет. Сэма, Рона, если он согласится. Карл поможет, он умеет. Абрахам подключится, Гленн… Чтобы в случае чего они могли защитить себя. От ходячих, от бандитов — от кого угодно.       Джесси смотрела на него долго, внимательно. Потом улыбнулась — уже не смущенно, а по-настоящему, с благодарностью. — Ты правда хочешь это сделать? — спросила она. — Правда, — кивнул Рик. — Я поговорю с Дианой. Организуем занятия на стрельбище, раз в неделю. Если Рон захочет прийти — милости просим. Если нет — его выбор. — Спасибо.       Они стояли друг напротив друга в тихой гостиной, и в этом «спасибо» было столько всего, что другие слова были лишними. — Ну, я пойду, — сказал Рик, берясь за дверную ручку. — До пятницы? — До пятницы, — кивнула Джесси. — Я буду ждать.       Рик вышел на крыльцо, притворил за собой дверь. Холодный февральский воздух ударил в лицо, прочищая голову лучше любого утреннего кофе. Он сделал несколько шагов по расчищенной дорожке, потом остановился, глядя на серое небо над стеной Александрии. — Что ты делаешь, старик? — прошептал он одними губами.       Вопрос повис в холодном воздухе, не находя ответа. Пит. Конечно, Пит был проблемой — злым, молчаливым, затаившимся где-то на окраине, в доме, который выделили ему после суда. Но не Пит сейчас занимал его мысли.       Лори.       Она возникла перед внутренним взором внезапно, как возникала иногда в редкие минуты тишины — не упреком, не укором, а просто… памятью. Той, другой жизнью, где они были мужем и женой, где Карл был маленьким, где мир не рухнул. Прошло достаточно времени, чтобы боль притупилась, чтобы угрызения совести перестали рвать душу каждую ночь. Но сейчас, после разговора с Джесси, после этого неловкого вопроса Сэма, призрак Лори встал перед ним особенно явственно.       Нет, не Лори. Карл.       Рик провел ладонью по лбу и щекам. Карл, его сын, который видел слишком много, потерял слишком много и научился прятать боль глубоко внутри. Карл, который терпеть не мог Рона Андерсона после той драки. Карл, который до сих пор иногда смотрел на отца так, будто проверял, не предаст ли тот память матери.       Что он скажет, когда узнает? Когда поймет, что отец ходит не только стричься, что пятничный чай — это не просто чай, что Джесси — не просто соседка, которой нужна помощь? — Чёрт подери, — выдохнул Рик, и пар вырвался изо рта густым облаком. — За стеной было куда проще.       Там все было просто: враги — свои, пули — ответ, выживание — цель. Здесь, в этом чистом, теплом, пахнущем хлебом и корицей мире, правила были другими. И эти правила давались ему тяжелее, чем любой бой с ходячими.       Он постоял еще минуту, глядя на дым, поднимающийся из труб над крышами Александрии. Потом тряхнул головой, отгоняя мысли, и зашагал по улице — туда, где его ждал патруль, где Мишонн уже наверняка заждалась в участке, где нужно было проверять посты, говорить с людьми, решать проблемы.       Но на полпути к участку он вдруг развернулся и зашагал в другую сторону — к школе и библиотеке. А читательский клуб соберётся в доме у Кэрол, припомнил Рик.       «Может, возьму что-нибудь, — подумал он, сам удивляясь этой мысли. — Если выберу не Сунь-Цзы. Джесси права, надо иногда… читать».       Он усмехнулся своим мыслям и ускорил шаг. Впереди был длинный день. А потом — пятница. А до пятницы нужно было еще дожить.

***

      Юджин сидел за столом в гостиной их дома — того самого, что выделили им с Абрахамом и Розитой еще до атаки Волков, когда сюда первой заехала Розита. Трехкомнатный домик на тихой улице, с настоящим камином и окнами, выходящими на восток, где по утрам вставало солнце. Иногда, просыпаясь и видя этот свет, Юджин думал, что умер и попал в рай. Но потом вставал, умывался ледяной водой и шел чинить очередной генератор, или паять проводку, или объяснять Тобину, почему экскаватор снова не заводится. Рай, как выяснилось, требовал постоянного технического обслуживания.       Сейчас он сидел за столом, заваленным инструментами, мотками проводов и двумя разобранными электроприборами — чайником и микроволновкой. Чайник был проще: оторвался проводок от платы, припаять обратно — работы на десять минут. Микроволновка требовала более глубокого изучения, но Юджин не торопился. В наушниках, которые он одолжил у Хита (тот разрешил, но с условием: «не сломай, они последние в округе»), играла старая песня. Скотт Маккензи пел о Сан-Франциско, о цветах в волосах, о лете любви — о мире, которого Юджин никогда не видел и который, наверное, даже в лучшие времена существовал только в песнях.       Он как раз припаивал проводок, затаив дыхание и стараясь не дернуть рукой, когда входная дверь распахнулась с такой силой, что зеркало в прихожей жалобно звякнуло даже через плотные наушники. — Юджин!       Он вздрогнул, паяльник дернулся и чудом не соскользнул с платы. Розита стояла на пороге гостиной — раскрасневшаяся, с растрепавшимися волосами, в той самой темно-бордовой водолазке, в которой выступала на День Благодарения. Глаза ее метали молнии, но Юджин за месяцы совместной жизни научился отличать настоящую ярость от рабочего раздражения. Сейчас было второе. — …и это уже третий раз за неделю! — голос Розиты звучал где-то далеко, сквозь вату наушников. — Ты вообще слушаешь?!       Юджин стащил наушники, повернулся. Розита стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него так, будто он лично был виноват во всех школьных проблемах Александрии. — А? — переспросил Юджин, виновато моргая. — Прости, Розита, не расслышал последние слова.       Розита закатила глаза к потолку, глубоко выдохнула. Потом рухнула на стул напротив, откинулась на спинку и уставилась в угол комнаты за его головой. — Школа, — сказала она тоном, каким обычно сообщают о конце света. — Эти дети меня доконают.       Юджин отложил паяльник, повернулся к ней, стараясь принять внимательный вид. Про себя отметил, что даже раздраженная, с растрепанными волосами и гневным блеском в глазах, Розита выглядит... ну, он позволил себе не додумывать эту мысль до конца. — Что на этот раз? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё, — Розита взмахнула рукой, описывая круг. — Кто-то к урокам не готовится. Кто-то в окно смотрит, мечтая о побеге. Кто-то, — она сделала паузу, и голос её стал жестче, — отпускает пошлые шуточки в адрес учительницы.       Юджин моргнул. — Рон? — догадался он. — Рон, — подтвердила Розита. — Сегодня на уроке, шепотом, чтобы другие не слышали, но я-то слышала. Спросил, не хочу ли я... — она запнулась, махнула рукой. — Неважно. Гадость, в общем.       Юджин почувствовал, как внутри закипает что-то горячее и непривычное. Он нечасто злился — эмоции вообще давались ему с трудом, требуя интеллектуальных усилий, — но сейчас, представив, как этот малолетний... представив, что он говорит такое Розите... Юджин сжал паяльник крепче, чем следовало. — А на перемене, — продолжила Розита, не замечая его состояния, — Майки с Карлом с ним сцепились. Я так понимаю, кто-то из них услышал или Рон сам похвастался. Пришлось разнимать. Мэгги помогала, даже Редж прибежал, директор наш, представляешь? Весь педагогический состав в сборе, посреди коридора — а мальчишки как котята друг на друге.       Она рассмеялась — невесело, скорее от усталости, чем от веселья. — Я не знаю, сколько еще выдержу, — призналась она тихо. — Иногда кажется, что проще было в дороге, когда за тобой гнались ходячие. Там хотя бы понятно: или ты их, или они тебя. А тут... дети, родители, эти вечные склоки...              Юджин слушал молча. Потом отложил паяльник окончательно, снял защитные очки, протер их краем рубашки. Жест, к которому он прибегал, когда нужно было собраться с мыслями. — Ну, они же дети, — сказал он осторожно. — Слишком импульсивные. Эмоциональные. И недостаточно образованные. Это сочетание неизбежно порождает конфликты.       Розита посмотрела на него с кривой усмешкой. — Мда, — протянула она задумчиво. — Будто бы мой портрет описал пару лет назад.       Юджин моргнул, переваривая сравнение. — Ты была настолько импульсивной? — уточнил он. — Я... э-э-э... не застал. — Была, — кивнула Розита. — И эмоциональной. И необразованной. До встречи с вами, с Абрахамом... я вообще не знала, что делать в этом мире. Бегать и прятаться — вот и все навыки. — Теперь ты преподаёшь в школе, — заметил Юджин. — Это прогресс.       Розита улыбнулась — уже теплее, без горечи. — Спасибо, Юджин. Умеешь подбодрить.       Он почувствовал, как щеки начинают теплеть, и поспешно вернулся к чайнику. Проводок был припаян, оставалось только собрать корпус. — По опыту пребывания в образовательных учреждениях замечу: всех не научишь, — он старался, чтобы голос звучал буднично. — Физика, химия, алгебра — даже базовые знания усваивает процентов тридцать учащихся. Остальные... э-э-э... присутствуют. — Тридцать процентов, — повторила Розита задумчиво. — Едва ли столько наберется. Синтия, Энид, Сэм... и Карл, когда старается… — Вот видишь, — кивнул Юджин. — База для оптимизма существует.       Розита вздохнула, провела рукой по волосам, убирая растрепавшиеся пряди. — Наверное, ты прав. Просто... я хочу, чтобы у них все получилось. Чтобы они выросли нормальными, понимаешь?       Юджин понимал. Он вообще много чего понимал — в этом и заключалась его проблема. Понимал, но не всегда умел сказать правильно. — Я думаю, — начал он осторожно, — тебе нужно перестать быть... э-э-э... перфекционистской.       Розита подняла бровь. — Перфекционисткой, — поправила она машинально. — Именно, — согласился Юджин. — Идеальных учителей не существует — как и идеальных учеников. Идеальных... вообще мало что существует в этом мире, кроме, пожалуй, математических констант и закона всемирного тяготения.       Розита фыркнула. — Ты неисправим. — Благодарю, — кивнул Юджин, принимая это за комплимент.       Они помолчали. Юджин собрал чайник, покрутил в руках, проверяя, не болтается ли что внутри. Розита смотрела на него, и взгляд ее был... теплым. Юджин старался этого не замечать — ведь когда он замечал, внутри начинало происходить что-то странное. — Слушай, — вдруг сказала Розита. — А может, ты предложишь Реджу добавить физику в расписание? Ну, хотя бы пару уроков в неделю. Чтобы дети понимали, как мир устроен. Не только снаружи, но и внутри.       Юджин замер с чайником в руках. — Физику? — переспросил он. — Снова преподавать? — А почему нет? — Розита пожала плечами. — Ты лучше всех в Александрии разбираешься в технике. И объясняешь понятно. Даже мне иногда. — Иногда, — эхом повторил Юджин. — Ну, не всегда, но иногда, — улыбнулась Розита. — Подумай, а?       Юджин поставил чайник на стол, снял очки, снова протер. — Э-э-э... нет, — сказал он наконец. — Спасибо, Розита, но... я вряд ли справлюсь с нагрузкой. Да и потом — кто еще будет техникой заниматься в Александрии? Генераторы, проводка, экскаватор Тобина... Если я уйду в преподаватели, все это встанет.       Розита вздохнула, но без разочарования — скорее с пониманием. — Ладно, уговорил. Но тогда... — она подалась вперед, и в глазах ее загорелся тот самый огонек, который Юджин научился распознавать как предвестник просьбы, — посмотри завтра кофемашину в школе? Ту, что ребята с вылазки доставили. Всё бы отдала за вкус старого-доброго капуччино!       Юджин моргнул, переваривая информацию. Кофемашина. В школе. Капуччино. — Сливки остались только сухие, — сказал он, подумав. — Вкус будет... э-э-э... не тот. — Значит, починишь? — Розита смотрела на него с таким выражением, что у Юджина внутри все перевернулось. Глаза ее блестели, губы тронула легкая улыбка — и это было... это было...       Он сглотнул. — Посмотрю, что смогу сделать, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Боже, ты потрясающий! — выдохнула Розита и вскочила со стула.       Юджин открыл рот, чтобы сказать что-то умное, но слова застряли где-то в горле. Розита уже стояла в дверях, поправляя наброшенную на плечи куртку. — Пойду, возьму нам троим на ужин что-нибудь со склада, — бросила она через плечо. — Не знаешь, когда Абрахам вернется?       Юджин сглотнул, собирая мысли в кучу. — Как обычно, — пробубнил он. — Ближе к ночи. Стрельбище работает до темноты. — Ладно, — кивнула Розита. — Тогда я возьму что-нибудь на всех. До вечера!       Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Хлопнула входная дверь.       Юджин остался один.       Он сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой только что скрылась Розита. Чайник был починен, микроволновка ждала своей очереди, паяльник остывал на подставке. В наушниках, валявшихся на столе, все еще тихо играла музыка — Скотт Маккензи звал в Сан-Франциско, где девушки в цветах и волосы развиваются на ветру.       Юджин смотрел на дверь и думал.       У него не было шансов. Он знал это с математической точностью, выведенной из многомесячных наблюдений. Розита была... Розитой. Красивой, яркой, живой, с этим ее взрывным характером и добрым сердцем. А он был Юджином Портером, человеком, который выжил благодаря лжи, носил странную прическу и говорил словно ходячая энциклопедия. Дружба — вот максимум, на что он мог рассчитывать. И это, если честно, уже было больше, чем он имел когда-либо в своей прошлой жизни.       «Френдзона», — подумал Юджин, вспоминая слово, которое когда-то слышал в интернете. В том, другом мире — тогда оно звучало обидно, почти как приговор. Сейчас... сейчас он не был уверен. Потому что Розита не просто терпела его общество — она искала его. Разговаривала, доверяла, просила о помощи и смотрела на него с этим... теплом.       И они жили втроем — он, Розита и Абрахам. Странная семья, собранная из осколков дороги, из общих потерь и выживания через половину Америки. Абрахам, который когда-то был для Розиты всем, а теперь стал просто другом, занятым на стрельбище с утра до ночи. Розита, которая приходила к Юджину со своими школьными проблемами, потому что знала: он выслушает. И сам Юджин, который тайком, в глубине души, позволял себе любоваться ею, когда она не видела.       Может, оно и к лучшему, думал он. Дружба — это надежно. Дружба не разбивается, как любовь. Друзья не уходят, не предают, не исчезают в дыму выстрелов. Друзья остаются. А любоваться Розитой ему никто не запретит. Это — личное.       Юджин вздохнул, надел защитные очки, повернулся к столу. Чайник был готов. Микроволновка ждала. — Так, — сказал он вслух, берясь за отвертку. — Теперь посмотрим неполадки здесь...       В наушниках, так и лежавших на столе, Скотт Маккензи пел о людях, которые собираются в Сан-Франциско с цветами в волосах. Юджин никогда не видел Сан-Франциско. Но он видел улыбку Розиты, и этого было достаточно, чтобы мир вокруг не казался таким уж серым.       Он воткнул паяльник в розетку и принялся за работу.

***

      Андреа стояла на верхней площадке колокольни, в последний раз вглядываясь в линию горизонта, где серое февральское небо встречалось с черными стволами дальнего леса. Ветер трепал волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки, холодил щеки, но она почти не чувствовала холода — за эти месяцы привыкла. Привыкла к этому месту, к этой высоте, к этому одиночеству на страже, которое почему-то всегда успокаивало.       Седьмой месяц. Или начало восьмого — врачи в лице Дениз и даже Пита (когда тот был в настроении) сходились во мнении, что точно определить сложно, но роды уже не за горами. Живот заметно округлился под теплой курткой, и подниматься по крутой лестнице колокольни становилось всё труднее. Колени ныли, дыхание сбивалось, — а вчера Мишонн увидела, как она пыхтит на третьем пролете, и довела её под руку до наблюдательной площадки, не сказав ни слова. Но взгляд ее был красноречивее любых слов.       Сегодня последний день. Андреа сама приняла это решение, и Рик его одобрил, пообещав, что смена будет закрыта. Половину ее часов возьмет Габриэль — ему все равно в церковь, а колокольня через стену от храма, идти недалеко. Остальное поделят между другими жителями Александрии. — Тебе бы тут понравилось, — сказала Андреа вслух, и ветер унес слова в сторону леса. — Тепло, сытно и безопасно.       Она говорила с ним часто. Сначала это казалось вынужденным, в первые недели после переезда, когда боль была слишком острой, чтобы молчать в одиночестве. Потом привыкла. Мэрл стал ее внутренним голосом, ее едким комментатором, ее незримым спутником. Иногда она ловила себя на том, что думает его интонациями, и это пугало. Но потом привыкла и к этому. — Местные тебя вряд ли бы сразу полюбили, — продолжила она, криво усмехнувшись. — Ты бы, наверное, с Питом сцепился в первый же день. Или со Спенсером. Рон бы точно получил, этот мелкий засранец.       Она представила, как Мэрл раздает подзатыльники налево и направо, и усмешка стала шире. — Но ты бы нашел себе нишу, — сказала она уже тише. — Пивной бар бы открыл. Представляешь? «Диксон'с Паб» на главной улице Александрии. С оленьими рогами над дверью и коллекцией ножей на стене за барной стойкой. А по выходным — стендапы. Ты же всегда любил пошутить. Грубо, пошло, но... смешно.       В горле встал комок. Андреа сглотнула, но комок не уходил. — А теперь вот...       Она зажмурилась, прикусила губу. Рука сама собой взлетела ко рту, прижимая ладонь, сдерживая рвущийся наружу звук. Нельзя. Не здесь. Не сейчас. Она не имеет права раскисать, когда внутри нее растет новая жизнь. Его жизнь. Его ребенок.       Минута, две. Дыхание выровнялось. Слезы, выступившие на глазах, высохли на ветру, оставив лишь соленую корку на щеках. — А теперь я одна в ответе, Диксон, — сказала Андреа твердо, опуская руку. — И я справлюсь, слышишь? Я справлюсь.       Она положила ладонь на живот, чувствуя под курткой тугую округлость, живое тепло. — А ребята помогут, если что. Мишонн — ты бы видел, как она на меня смотрит, будто я хрустальная. Кэрол печет пироги и рассказывает, как рожала Софию. Рик... он надежный — и если надо, снова защитит нас двоих. А Дэрил... — она запнулась, подбирая слова. — Дэрил твой брат. Он будет рядом. Он уже рядом.       Внизу, у подножия колокольни, кто-то прошел по площади, но Андреа смотрела на горизонт — туда, где лес переходил в поле, где когда-нибудь, может быть, будут расти пшеница или кукуруза. Где ее ребенок сможет бегать, не боясь ходячих. — Страх высоты тебе точно не грозит, — сказала она, обращаясь к животу, и в голосе ее впервые за долгие месяцы проскользнуло что-то похожее на нежность. — Будешь ползать по земле, как все нормальные дети.       Она постояла еще минуту, вбирая в себя этот вид, этот ветер, это ощущение высоты, которое скоро станет воспоминанием. Потом медленно, держась за перила, начала спускаться. Каждая ступенька отдавалась в коленях, в пояснице, но она не жаловалась. Это была плата за те месяцы, что она провела здесь, на страже. — Ну, до встречи через три месяца, — шепнула она, ступив на каменный пол нижней площадки. — Если, конечно, этот мелкий не решит выйти пораньше.       Габриэль ждал ее внизу, у самого входа на колокольню. Стоял, опершись на свою неизменную трость — нога все еще давала о себе знать, хотя деревянный протез он сменил на более удобный, сделанный по чертежам Юджина. Черная ряса, гладко выбритая голова под широкополой шляпой, спокойные глаза — он выглядел почти как в той, прошлой жизни, до всего. Почти. — Сестра, — кивнул он, когда Андреа спустилась. — Отец, — ответила она, передавая ему винтовку. — Справитесь?       Габриэль принял оружие с тем почтительным видом, с каким раньше принимал потир с дарами. Странная метаморфоза, но Андреа давно перестала удивляться тому, в кого превратились люди в этом мире. — С Божьей помощью, — сказал Габриэль, и на лице его появилась та самая мягкая, чуть застенчивая улыбка, которую Андреа помнила еще по первым дням знакомства с ним в лесах Каролины. Рот его открылся ровно настолько, чтобы стали видны вставные зубы — почти идеальная работа Дениз, если не знать, что под ними скрывается. — Надеюсь, Бог стреляет так же метко, как я, — усмехнулась Андреа, и в голосе ее не было издевки, только усталая шутка, которой она прикрывала волнение.       Габриэль не обиделся. Он вообще редко обижался в последнее время — слишком многое пережил, чтобы тратить силы на мелкие уколы. Тем более от будущей матери. — Бог любит тех, кто заботится о других, — ответил он просто. — Иди с миром, Андреа. Отдыхай.       Она кивнула и пошла прочь от колокольни, не оглядываясь. Шаг был медленным, осторожным — снег на дорожках притоптали, но кое-где все еще было скользко. Она не имела права падать. Не теперь.       Дом, который они делили с Мишонн, находился в тихом переулке, в паре сотен метров от церкви. Небольшой и уютный, с верандой и окнами, выходящими в маленький садик, где весной, наверное, что-то зацветет. Андреа толкнула калитку, прошла по расчищенной дорожке, поднялась на крыльцо. Рука сама легла на живот, успокаивая и согревая.       Внутри было тепло. Мишонн еще на работе, в участке, разбиралась с бумагами и, наверное, с кем-то из надоедливых местных, которые снова пытаются что-то доказать. Андреа сняла куртку, повесила на вешалку, разулась. Прошла в гостиную и опустилась в кресло у окна, глядя на серое небо за стеклом.       Тишина — не та выхолощенная тишина дороги, где каждый звук мог означать смерть. Другая, домашняя, наполненная далекими голосами детей, стуком молотков со стройки, редким лаем ретривера у соседки Барбары.       Она положила обе руки на живот, чувствуя, как внутри шевелится что-то живое, теплое, настоящее. — Ну вот, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Теперь у меня одна задача. Принести тебя в этот мир.       Страх сидел глубоко внутри, свернувшись холодным комком. Она помнила Лори. Её тогда еще не было в тюрьме, но Кэрол ей всё рассказала после бегства из Вудбери. Она словно наяву представляла безумие Рика и его опустошенные глаза. Видела могилу Лори на кладбище тюрьмы… и могилку Джудит где-то в лесах Каролины… рядом с могилой Мэрла… — Я не Лори, — прошептала Андреа, обращаясь к комку страха. — И здесь есть врачи: есть Дениз, есть даже Пит — он придурок, но хирург хороший. И Мишонн будет рядом. И Кэрол. И Рик с Дэрилом.       Она перечисляла их имена, как молитву, как заклинание против тьмы. — Мы построим здесь новый мир, — сказала она уже громче, глядя на свое отражение в темном стекле. — Чистый. Лучший. И ты это увидишь.       Ребенок внутри толкнулся — то ли соглашаясь, то ли просто напоминая о себе. Андреа улыбнулась, и в улыбке этой было все: и боль утраты, и страх будущего, и упрямая, неистребимая надежда, которая вела их через всю дорогу сюда. — Погоди немного, — шепнула она. — Скоро увидишь. Тут хорошо. Тут... дом.

***

      Мишонн сидела за столом в полицейском участке, уставившись в бумаги, которые никак не хотели складываться в стройную систему отчетности. Три месяца назад, когда Рик предложил ей занять эту должность, она думала, что бумажная работа будет самой легкой частью. Как же она ошибалась.       Катана осталась дома — висеть на стене у камина в ножнах, покрытых легким слоем пыли. Мишонн ловила себя на том, что вспоминает о ней все реже. Раньше, в дороге, меч был продолжением ее руки, ее голосом, ее единственным другом. Теперь он просто висел, напоминая о том, кем она была — и о том, кем стала. — Ладно, — сказала она вслух, заканчивая последнюю строчку отчета. — С этим покончено.       Она встала, потянулась, разминая затекшую спину. В участке было тихо — только гудели лампы, которые Юджин наладил еще в декабре. На стене висели графики дежурств, план Александрии с пометками, список оружия в оружейной. Все по-взрослому, все по правилам.       Мишонн вышла на крыльцо, вдохнула холодный февральский воздух. Небо было серым, низким, готовым вот-вот разразиться снегом. Она спустилась по ступенькам и подошла к ящику для писем-просьб, который сама же и повесила на стену участка месяц назад. Идея была простая: любой житель Александрии мог написать записку и попросить о помощи — не по чрезвычайным ситуациям, а по мелочам, с которыми не хотелось идти к Рику или Диане. Мишонн проверяла ящик каждый день, и это почему-то грело душу.       Сегодня в ящике лежал один-единственный листок, сложенный треугольником. Мишонн развернула его и едва сдержала улыбку.       «Помогите найти мистера Байти, пожалуйста» — было выведено детским почерком, с ошибками и кривыми буквами. Подпись внизу: «Сэм». — Опять этот засранец сбежал из дома, — выдохнула Мишонн, пряча записку в карман.       Мистер Байти, черный кот Сэма Андерсона, был личным врагом Мишонн последние две недели. Сбегал уже третий раз за полмесяца. В прошлый раз он ухитрился удрать за стены Александрии — пробрался через какую-то щель, которую строители потом три дня искали, — и гулял трое суток неизвестно где. Дэрил, услышав просьбу Сэма, только хмыкнул, но следы на снегу прочитал как по карте. Выследил кота в каком-то подвале на окраине, где тот, судя по всему, ловил мышей или просто грелся. Гленн с Хитом тогда пошли забирать — Дэрил отказался лезть в подвал, сказал, что у него с котами свои счеты.       И вот опять.       Мишонн зашагала по улице, вглядываясь в деревья, заборы, крыши. Мистер Байти любил высоту — это она уже знала. Он забирался на самые неожиданные места и сидел там, глядя на мир с кошачьим превосходством. — Кыс-кыс-кыс, — позвала Мишонн негромко, чувствуя себя полной дурой. — Мистер Байти, выходи, паршивец.       Тишина, только ветер шуршал меж тонких веточек деревьев.       Она прошла одну улицу, перешла на соседнюю. Уже начала думать, что придется звать Дэрила с его следопытскими навыками, когда услышала тонкое, жалобное мяуканье откуда-то сверху.       Мишонн подняла голову и увидела его. Черный комок сидел на толстой ветке старого дуба, метрах в пяти от земли. Кот дрожал — то ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. Ветка, на которой он сидел, была тонкой и ненадежной, а ствол — гладким, без сучков внизу. Как он туда забрался, оставалось загадкой. — Ну и как ты туда влез, умник? — спросила Мишонн вслух. Кот моргнул и жалобно мяукнул.       Мишонн огляделась. У соседнего дома, прислоненная к стене, стояла длинная лестница — видно, строители оставили после работы. Она приволокла ее к дубу, приставила к стволу, проверила, не шатается ли. Лестница держалась крепко. — Сиди там, — приказала она коту и полезла наверх.       Подъем оказался сложнее, чем она думала. Лестница слегка покачивалась, ступеньки были скользкими от наледи. Мишонн лезла медленно, осторожно, стараясь не смотреть вниз. На четвертом метре она поймала себя на мысли, что последний раз лазила по деревьям... она даже не помнила когда. В детстве, наверное.       Кот смотрел на нее сверху вниз с насмешливым выражением — Мишонн готова была поклясться в этом. — Думаешь, смешно? — прошипела она, дотягиваясь до ветки. — Я тебя сейчас...       Она перехватилась за ветку, перенесла вес... и в этот момент лестница, потеряв опору, с глухим стуком рухнула вниз.       Мишонн повисла на ветке, вцепившись в нее обеими руками, ноги болтались в воздухе. Внизу, в сугробе, валялась лестница. Кот смотрел на нее с явным интересом. — Пошел ты, мистер Байти! — выдохнула Мишонн сквозь зубы.       Она попыталась подтянуться, но ветка была толстой, а пальцы замёрзли и скользили по коре. Она чувствовала, как силы уходят, как хватка слабеет... — Знаешь что? — сказала она коту почти спокойно. — Я тебя ненавижу.       И сорвалась.       Падение длилось не больше секунды — она плюхнулась в сугроб, подняв тучу снежной пыли. Лежать было мягко, почти удобно, и Мишонн на мгновение позволила себе просто остаться здесь, глядя в серое небо и слушая, как над головой возмущенно мяукает мистер Байти. — Ты чего тут лежишь, Миш? — раздался знакомый голос. — Простудишься. Пошли домой чай пить.       Андреа стояла над ней, уперев руки в бока. Живот ее заметно выпирал под курткой, но глаза смеялись. — Кот, — коротко ответила Мишонн, не двигаясь. — Этот чертов кот. — Опять? — Опять.       Андреа протянула руку, помогая подруге встать. Мишонн отряхнулась, стряхивая снег с куртки, и уставилась на дуб. Мистер Байти сидел на ветке и смотрел на них с видом оскорбленного достоинства. — И что теперь? — спросила Андреа. — Не знаю. Ждать, пока сам слезет?       В этот момент по улице, насвистывая что-то себе под нос, шел Гленн. В руках он нес небольшой пакет — видно, с продуктами со склада, по пути к Мэгги. Увидев двух женщин, стоящих под дубом и задирающих головы, он остановился. — Э-э-э... что случилось? — Кот, — хором ответили Мишонн и Андреа.       Гленн поднял голову, увидел мистера Байти, вздохнул. Потом оглядел лестницу, валяющуюся в сугробе, — и кажется, все понял. — Давайте я, — сказал он просто.       Мишонн открыла было рот, чтобы возразить, но Андреа тронула ее за руку. — Пусть, — шепнула она. — Ты свое уже отлетала.       Гленн поставил пакет на скамейку, подошел к лестнице, поднял ее, приставил к дереву. Лез он легко, почти без усилий — годы в дороге научили его лазать по чему угодно. Мистер Байти, увидев приближающегося человека, попятился по ветке, но деваться было некуда. — Иди сюда, дурашка, — позвал Гленн негромко, протягивая руку. — Иди, не бойся.       Кот смотрел на него с подозрением, но, когда Гленн почти дотянулся, вдруг шагнул вперед и ткнулся мордой в его ладонь. Гленн ловко подхватил его, сунул за пазуху куртки и начал спускаться.       Через минуту он уже стоял на земле, протягивая Мишонн дрожащего, но явно довольного кота. — Держи. Лестницу потом отнеси назад, а то строители искать будут.       Мишонн приняла кота, который тут же вцепился когтями в ее куртку и заурчал, как маленький трактор. — Спасибо, Гленн. — Обращайся, — улыбнулся он, подхватил свой пакет и зашагал дальше, к дому Мэгги.       Мишонн с Андреа остались стоять под дубом. — Ну что, пошли? — спросила Андреа. — А то правда чая хочется. — Пошли, — кивнула Мишонн, прижимая кота к груди.       Они зашагали по улице — медленно, потому что Андреа не могла быстро, и Мишонн подстраивалась под ее шаг. Мистер Байти урчал на руках, довольно жмурясь. — Служить и защищать, блин, — проворчала Мишонн беззлобно, потирая ушибленное место свободной рукой.       Андреа фыркнула. — Ну, ты защитила. Кота от дерева. — Кота от голодной смерти, — поправила Мишонн. — Он бы там замерз. — Он бы слез, — возразила Андреа. — Кошки всегда слезают. — Этот? — Мишонн кивнула на урчащий комок. — Этот будет сидеть, пока не снег не растает. Принципиальный очень.       Они подошли к их дому — небольшому, уютному, с верандой и окнами в сад. Мишонн толкнула калитку, пропустила Андреа вперед, вошла сама. В прихожей она осторожно опустила кота на пол. Мистер Байти огляделся, мяукнул и потрусил на кухню — видно, надеялся на угощение. — Еще и наглый, — сказала Мишонн, снимая куртку. — Кот есть кот, — философски заметила Андреа, проходя в гостиную и грузно опускаясь в кресло.       Мишонн прошла на кухню, поставила чайник. Пока вода грелась, она стояла у окна и смотрела на сад, на серое небо, на дым, поднимающийся из труб Александрии. Мистер Байти терся о ее ноги, требуя внимания.       Странно, думала она, как все изменилось. Полтора года назад она ночевала в лесу, спала с катаной в обнимку, просыпалась от каждого шороха. Теперь у нее есть дом, есть работа, есть подруга, которая скоро родит, и есть кот, который регулярно сводит ее с ума.       И никого. Никого, кто ждал бы ее по-особенному.       Мишонн поймала себя на этой мысли и удивилась. Раньше ее это не волновало. Раньше она вообще не думала о таких вещах из-за потерь. Одиночество было ее броней, ее выбором, ее способом выживать. Но теперь, когда жизнь наладилась, когда вокруг столько пар — Рик и Джесси (она видела, как он на нее украдкой смотрит), Дэрил и Кэрол, Гленн и Мэгги, даже Юджин, который сох по Розите, — теперь отсутствие кого-то своего ощущалось острее.       Не то чтобы она искала, нет. Мишонн не была из тех, кто ищет. Но иногда, глядя на Андреа, гладящую живот, или на Кэрол, обнимающую Синтию, или на Дэрила, который рядом с Кэрол становился почти воспитанным, она ловила себя на смутном, глухом сожалении.       Может, еще будет, думала она. Может, когда-нибудь. А пока — есть кот, есть подруга, есть работа. И это, честно говоря, уже больше, чем она смела надеяться.       Чайник закипел. Мишонн заварила чай, налила в две кружки, добавила сахар — Юджин нашел где-то запас и поделился с ними. Поставила кружки с чайником на поднос, взяла печенье из жестяной банки — Кэрол испекла, принесла вчера, сказала: «Беременной женщине нужны углеводы, а ее подруге — компания».       Мишонн улыбнулась воспоминанию и понесла поднос в гостиную.       Андреа сидела в кресле, положив руки на живот. В глазах ее была та особая, глубинная задумчивость, которая появлялась у нее в последние недели все чаще. — Держи, — Мишонн поставила кружку на столик рядом. — С печеньем. — Спасибо, — Андреа взяла кружку, отпила, зажмурилась от удовольствия. — Хорошо-то как.       Мишонн опустилась в соседнее кресло, тоже взяла кружку. Мистер Байти запрыгнул к ней на колени, свернулся клубком и заурчал. — Подхалим, — сказала Мишонн, гладя его. — Я из-за него с дерева свалилась, а он мне на колени прыгает. — Он тебя любит, — усмехнулась Андреа. — Просто по-кошачьи.       Они пили чай молча, слушая урчание кота и далекие звуки Александрии за окном. Где-то стучали молотки, где-то кричали дети, где-то Юджин, наверное, чинил очередной прибор. Жизнь шла своим чередом. — Знаешь, — сказала вдруг Андреа, — я рада, что ты здесь. Что мы здесь.       Мишонн посмотрела на нее, на ее округлившийся живот, на спокойные глаза. — Я тоже, — ответила она просто.       Кот на коленях заурчал громче. За окном пошел снег — редкий, крупный, красиво падающий на крыши и деревья. Мишонн смотрела на снег и думала, что, наверное, это и есть счастье. Не то, громкое и яркое, о котором пишут в книгах, а другое — тихое, теплое, уютное.       Счастье пить чай с подругой, гладить кота и знать, что завтра будет новый день. И что в этом новом дне будет работа, и люди, и может, когда-нибудь — кто-то еще.       А пока — пусть катана висит на стене. Пусть пылится там, напоминая о прошлом. Мишонн надеялась, что ей не придется брать ее в руки снова. Не потому, что она боялась — она никогда не боялась. А потому, что этот мир, построенный ими здесь, заслуживал того, чтобы его защищали не мечом, а законом, порядком и простым человеческим участием. — Еще чаю? — спросила она. — Наливай, — улыбнулась Андреа.       Мишонн взяла чайник и налила. Кот на коленях довольно щурился. За окном падал снег. И в этом было что-то правильное.

***

      Дом на окраине Александрии, переоборудованный под стрелковый полигон, гудел как растревоженный улей. Строительная бригада снесла почти все перегородки, но внутри всё равно было жарко — от дыхания дюжины подростков, от ламп, которые Юджин навесил под потолком, и от того напряжения, которое всегда возникало, когда новички впервые брали в руки оружие.       Абрахам стоял у входа, скрестив руки на груди, и наблюдал, как они собираются. Майки, как всегда, крутился вокруг Энид, пытаясь привлечь ее внимание. Карл и Синтия держались вместе — молчаливые, сосредоточенные, не похожие на остальных. Набычившийся Рон сидел в углу и смотрел на всех волком. Сэм жался к стене, теребя край куртки. — Грёбаный цирк, — пробормотал Абрахам себе под нос, но тут же одернул себя.       Дети. Здесь дети. Не солдаты, не рекруты, не новобранцы, которых можно гонять до седьмого пота. Дети, которые видели слишком много, потеряли слишком много и теперь пытались жить дальше. Он должен держать себя в руках. Ради них.       Мысль эта была тяжелой, как старый груз, который он тащил за собой уже больше года. Год назад он стоял в другом месте, с другими детьми. Своими.       Абрахам зажмурился на секунду, и перед глазами встало другое лицо — маленькое, бледное, с пустыми, остекленевшими глазами. Дочь. Которая шла за ним почти сутки, не узнавая, не останавливаясь, не чувствуя боли. Он помнил каждый час этой бесконечной ночи, каждый ее шаг, каждый раз, когда оборачивался и видел это лицо. Пока не выстрелил. — Смирно, солдат! — прошептал он одними губами. — Панику отставить. Выполнять приказ.       Грудную клетку сдавило, но он справился. Научился за эти месяцы прятать это глубоко, чтобы не мешало работать — и жить. — Абрахам?       Голос Рика выдернул его из воспоминаний. Граймс стоял рядом в своей полицейской куртке, с пистолетом в кобуре на поясе. Смотрел внимательно, с тем особым взглядом, который Абрахам научился распознавать — Рик видел больше, чем показывал. — В порядке, — коротко ответил Абрахам, оттаивая от внутреннего холода. — Детский сад на выгуле. Готов?       Рик кивнул, но взгляд его задержался на лице Абрахама на секунду дольше, чем нужно. — Тогда поехали, — сказал Абрахам, отворачиваясь. — Собери их в кучу. Я начну.       Рик прошел в центр зала, хлопнул в ладонью о протез в перчатке. Гул голосов стих. — Внимание! — голос Граймса был спокойным, но в нем чувствовалась та стальная нотка, которая заставляла слушаться. — Все собрались? Майки, подойди поближе. Рон — поднимись и перестань сверлить стену взглядом, она тебе ничего не сделала.       Кто-то хихикнул. Рон дернул плечом, но тоже подошел. Абрахам занял позицию у стола с перегородкой, где лежало оружие — несколько пистолетов, коробки с патронами. Все тщательно проверено, почищено, готово к использованию. — Слушайте сюда, — начал Абрахам, и голос его, привыкший командовать, прокатился под сводами зала. — Сегодня вы будете стрелять. Но прежде чем кто-то из вас возьмет в руки оружие, вы запомните одну простую вещь.       Он обвел взглядом притихших подростков. — Оружие — это не игрушка. Это не способ казаться крутым перед девчонками, — он глянул на Майки, который тут же покраснел, — и не способ решать споры, — взгляд на Рона. — Оружие — это инструмент. Как молоток, как лопата, как пила. Только если молотком ты можешь забить гвоздь себе в палец, то из этого, — он положил ладонь на пистолет, — можно застрелить себя или кого-то рядом насмерть. И никакая Дениз потом не соберет.       Тишина стала абсолютной. Даже Майки перестал ерзать. — Поэтому сначала — техника безопасности, — продолжил Абрахам. — Слушаем внимательно. Вопросы будут потом. И только затем — стрельба. Ясно? — Ясно, — нестройный хор голосов. — Громче. — ЯСНО! — То-то же.       Абрахам начал объяснять. Он делал это сотни раз в прошлой жизни — с новобранцами, с гражданскими, с теми, кто впервые брал в руки оружие. Сейчас он старался говорить проще, без терминов, без армейского жаргона, который дети могли не понять. Но когда Майки начал крутиться и перешептываться с Энид, Абрахам рявкнул так, что тот подпрыгнул на месте: — Рядовой Майки! В армии США за такое отправляют чистить сортиры зубной щеткой! У нас сортиров нет, но есть отжимания. Хочешь проверить?       Майки побелел и замер, как статуя. Рядом Энид хихикнула, но тут же закрыла рот ладонью. Рон смотрел на Абрахама с каким-то новым выражением — не то страхом, не то уважением. — То-то же, — удовлетворенно кивнул Абрахам и продолжил объяснение.       Через полчаса, когда все правила были проговорены по три раза, Рик вышел вперед. — Стрелять будете парами, — сказал он, беря на себя роль «доброго полицейского». — Я и Абрахам контролируем каждый выстрел. Гленн с биноклем будет комментировать попадания. Хит записывает очки. Мишени уже готовы.       Он указал на дальний конец зала, где висели бумажные круги с нарисованными зонами поражения. Простые, учебные, без страшных лиц и кровавых деталей. Для детей. — Первая пара: Майки и Энид, — объявил Абрахам.       Майки выступил вперед с таким видом, будто шел на Оскар. Он взял пистолет, покрутил его в руках, принял театральную позу, как в старых боевиках, и прицелился. — Стоять! — рявкнул Абрахам. — Ты куда целишься, ковбой? — В мишень, — растерялся Майки. — Ты целишься в мишень, а стволом водишь по своим. Правило номер один: никогда не направляй оружие туда, куда не собираешься стрелять. Ты сейчас чуть Энид не зацепил.       Майки покраснел до корней волос, опустил пистолет, перехватил правильно. Абрахам подошел, поправил его стойку, развернул плечи, придержал локоть. — Так. Теперь целься. Выдохни. Плавно на спуск, не дергай.       Бах. Пуля ушла в молоко, далеко от мишени. — Хорошая попытка, — сказал Абрахам без издевки. — Еще раз. Не дергай, я сказал. Плавно.       Второй выстрел — краем зацепил мишень. Третий — тоже с трудом попал в большой круг. Хит записал три очка. — Сойдет для начала, — кивнул Абрахам. — Энид, твоя очередь.       Энид стреляла спокойно, без театральности — чувствовался опыт сироты, выживавшей почти год до прихода в Александрию. Но навыков с огнестрельным оружием явно недоставало — всего восемь очков. Майки смотрел на нее с обожанием, но Абрахам видел, что девчонке это безразлично. Она просто делала то, что нужно. — Хорошо, — сказал Абрахам, когда пара закончила. — Следующие: Карл и Синтия.       Эти двое подошли к огневому рубежу иначе. В них не было суеты, не было желания покрасоваться. Карл взял пистолет, проверил затвор, встал в стойку — все движения отточенные, быстрые, правильные. Абрахам смотрел и вспоминал рассказы Рика, как они с Дэрилом готовили детей в Арлингтоне, как они отрабатывали эти навыки день за днем. — Огонь, — скомандовал Рик.       Пять выстрелов. Три попадания в центр мишени, еще два – совсем рядом. Гленн присвистнул в бинокль. — Сорок восемь очков, — объявил Хит. — Почти идеально. — Синтия?       Девочка чуть правее взяла пистолет. Стреляла она чуть медленнее Карла, но так же точно. Пули ложись кучно, близко к центру мишени. — Сорок пять, — объявил Хит.       Майки открыл рот, но ничего не сказал. Рон смотрел на Карла с ненавистью и завистью. Сэм, сидевший в углу, тихонько похлопал. — Отлично, — кивнул Абрахам. — Карл, Синтия — лучшие пока. Садитесь, отдыхайте. Дальше: Рон и Сэм.       Сэм побледнел так, что стал похож на мел. Он подошел к огневому рубежу на дрожащих ногах, взял пистолет так, будто тот был ядовитой змеей. — Не бойся, — сказал Абрахам тихо, наклоняясь к нему. — Ты справишься, парень. Просто делай, как тебя учили.       Сэм поднял пистолет, прицелился. Руки тряслись. Он выстрелил — пуля ушла в потолок. — Осторожнее! — рявкнул Рон сзади. — Чуть люстру не сбил. — Заткнись, — бросил Абрахам не оборачиваясь. — Сэм, еще раз. Дыши. Выдохни и жми.       Сэм выдохнул, нажал. Пуля ушла в пол перед мишенью. — Молодец, — сказал Абрахам. — Уже лучше. Еще.       Третий выстрел — краем задел мишень. Четвертый — снова мимо. Пятый — опять краем. Два очка. Для Сэма это была победа. — Молодец, — повторил Абрахам, и в голосе его не было фальши. — Для первого раза отлично. Следующий раз пойдет лучше. Садись.       Сэм просиял и отошел в сторону, пряча счастливую улыбку. Рон вышел на огневой рубеж с видом человека, который сейчас всех уделает. — Ну смотрите, — сказал он, беря пистолет.       Пять выстрелов. Двадцать пять очков. Неплохо, но до Карла далеко. Рон помрачнел, сжал пистолет так, что костяшки побелели. — Сдал оружие, — спокойно сказал Абрахам, протягивая руку.       Рон медленно, с явной неохотой положил пистолет на стол. Абрахам заметил, как его пальцы задержались на рукояти на секунду дольше, чем нужно. Как взгляд скользнул по столу, где лежали другие стволы. — Свободен, — коротко сказал Абрахам.       Рон отошел в сторонку, но Абрахам продолжал наблюдать за ним краем глаза. Он видел, как парень встал в стороне, как его руки сжимались в кулаки, как взгляд метался по залу. И когда через пять минут, пока Рик объяснял следующей паре правила, Рон шагнул к столу и протянул руку к пистолету, Абрахам был готов. — Руки убрал, — сказал он негромко, даже не поворачиваясь.       Рон замер. — Я сказал — руки убрал. Быстро.       Рон убрал. Абрахам обернулся и посмотрел ему прямо в глаза. Долго, тяжело, так, как смотрел когда-то на дезертиров и предателей. — Ты думал, я не замечу? — спросил он тихо, чтобы другие не слышали. — Думал, я здесь просто так стою, ворон считаю?       Рон молчал, но взгляд его дергался. — Иди сядь, — сказал Абрахам. — Мы потом поговорим.       Рон отошел. Абрахам проводил его взглядом и вернулся к занятиям. Но внутри у него все кипело. Маленький ублюдок снова пытался стащить оружие, как и на прошлой неделе. И если бы Абрахам не смотрел... — Спокойно, — шепнул он себе. — Потом. Сейчас работа.       До вечера они отстреляли еще четыре пары. Хит записывал очки, Гленн комментировал, Рик подбадривал тех, у кого не получалось. К концу тренировки стало ясно, что лучший сегодня — Карл. Синтия чуть отстала, но улыбалась так, будто сама выиграла. — Итак, результаты, — объявил Абрахам, когда последняя гильза упала на пол. — Первое место — Карл Граймс. Сорок восемь очков.       Рик, стоявший рядом, коротко улыбнулся, но ничего не сказал. Карл вышел вперед, принимая из рук Абрахама кубок — фигурку ковбоя на красивой подставке, которую Гленн с Хитом смастерили вчера вечером из каких-то обрезков. — Поздравляю, — сказал Абрахам, пожимая ему руку. — Твой отец может гордиться.       Карл кивнул, но взгляд его метнулся к Синтии, которая в толпе подростков хлопала громче всех. Майки тоже хлопал, хотя и кривился. Энид смотрела на кубок с любопытством. Сэм просто радовался, что все кончилось хорошо.       Рон не хлопал. Он стоял в углу, скрестив руки, и смотрел в пол. — На сегодня всё, — объявил Рик. — Все свободны. Завтра не опаздывать в школу. Майки, я на тебя надеюсь.       Подростки разошлись быстро — кто-то обсуждал стрельбу, кто-то спорил, кто-то просто убегал по своим делам. Абрахам проводил их взглядом и тяжело опустился на ящик с патронами. — Устал? — спросил Рик, подходя. — Не то слово, — признался Абрахам. — Взамен этих детей легче было бы роту новобранцев натаскивать. Те хоть боялись по-человечески.       Рик усмехнулся, сел рядом. Гленн и Хит возились в дальнем конце зала, собирая гильзы и проверяя мишени. — Спасибо, что помог, — сказал Рик. — Без тебя бы я не справился. — Справился бы, — махнул рукой Абрахам. — Ты справляешься со всем. Даже с этим городом — хотя, честно говоря, я до сих пор не понимаю, как.       Рик пожал плечами. — Потихоньку. День за днем.       Они помолчали. В зале было тихо — только лампы гудели под потолком да ветер посвистывал в щелях. — Слушай, — сказал Абрахам, понизив голос. — Нам бы с командой потренироваться. По-настоящему. Не с этими, — он кивнул на дверь, где скрылись дети, — а с нашими. Рик, Дэрил, Гленн, Мишонн, Кэрол, Розита... ну и ты, конечно. Андреа, когда родит. Тактику отработать, взаимодействие, работу в группе. Потому что если Спасители объявятся, эти, — он снова кивнул на дверь, — нам не помогут. Отобьются за стенами, может быть. Но в поле — нет.       Рик посерьезнел. Абрахам видел, как его лицо изменилось, как в глазах появилась та самая сталь, которую он так ценил в этом человеке. — Ты прав, — сказал Рик тихо. — Я помню про Спасителей. Про Нигана. Про то, что он сделал с тобой.       Абрахам невольно коснулся голени, где стрела Дуайта оставила шрам на всю жизнь. — Но не сейчас, — продолжил Рик. — Не стоит напрасно тревожить жителей Александрии. Диана в курсе нашей истории, но остальные нет. Если пойдут слухи, начнется паника. Люди испугаются, начнут требовать усиления охраны, выходить за стены, искать их... Нам это не нужно. — А когда нужно? — спросил Абрахам. — Весной, — ответил Рик. — Когда снег сойдет, когда погода наладится. Тогда и возобновим тренировки. Будем надеяться, что к тому времени Андреа сможет присоединиться к нам. Ее снайперские навыки пригодятся.       Абрахам подумал, кивнул. — Лады, друже, — сказал он, протягивая руку. — Убедил. Весной так весной.       Рик пожал его руку, крепко, по-мужски. В этом рукопожатии было что-то большее, чем просто согласие — доверие, уважение, память о том, через что они прошли вместе. — Спасибо, Абрахам, — сказал Рик. — За всё. — Не за что, — ответил тот. — Давай собираться домой — хоть нас там никто и не ждёт.       Рик грустно усмехнулся, махнул рукой и ушел. Гленн с Хитом тоже собрались, попрощались и вышли. Абрахам остался один в пустом зале.       Он посидел еще немного, глядя на мишени, на гильзы на полу, на стены с отметинами от пуль. Потом встал, прошелся по залу, проверяя, все ли в порядке. Закрыл окна, выключил лампы, вышел на улицу.       Воздух был холодным, но после духоты зала казался почти сладким. Абрахам запер дверь на замок, сунул ключ в карман и зашагал к дому.       Улицы Александрии в этот час были пустынны. Только в некоторых окнах горел свет — кто-то ужинал, кто-то читал, кто-то просто жил своей мирной жизнью. Абрахам шел медленно, вдыхая холодный воздух, и думал.       Думал о Роне, который пытался украсть пистолет — и о том, что делать с этим парнем. О том, что Рик, наверное, захочет поговорить с ним по-хорошему, но Абрахам знал: некоторых вещей словами не исправить. Иногда нужно просто стоять и смотреть, чтобы они знали — за ними следят.       Думал о Спасителях, которые где-то там, за горизонтом, ждут своего часа. О Нигане, который бросил его умирать на площади. О Дуайте, который стрельнул ему в ногу из арбалета. О том дне, когда он почти победил зло, но не смог.       Думал о своей семье. О жене и сыне — о том, как они уходили, и он не смог их спасти. О том, как дочка шла за ним почти сутки, пока он не выстрелил. Это воспоминание никогда не уходило, только затихало на время, чтобы потом вернуться с новой силой. — Эх, «ученый», — пробормотал Абрахам, подходя к их дому. — Когда уже ты порадуешь меня хорошей новостью?       Он имел в виду Юджина и Розиту. За эти месяцы он видел, как они сближаются — медленно, неловко, но сближаются. Розита все чаще заходила к Юджину «по делу», все чаще задерживалась, все чаще улыбалась ему той особой улыбкой, которую Абрахам знал по себе. Юджин, конечно, ничего не замечал — или делал вид, что не замечает, потому что боялся.       Абрахам не планировал возвращать Розиту. Та часть его жизни закончилась, когда он лежал на площади Вашингтона и смотрел в небо, ожидая смерти. Они оба изменились, оба стали другими. И если у Юджина с Розитой что-то получится... что ж, он будет только рад. За толстого друга, который заслужил немного счастья.       Абрахам толкнул калитку, прошел по дорожке к крыльцу. В окнах горел свет — значит, Розита уже дома. Юджин, наверное, возится с очередным прибором. — Заходи уже, — шепнул он, обращаясь к невидимой силе. — Хватит тянуть, жизнь коротка.       Он поднялся на крыльцо, открыл дверь и шагнул в тепло. В прихожей пахло чем-то съестным — Розита, видно, готовила ужин. Из гостиной доносился голос Юджина, объясняющего что-то про конденсаторы и сопротивление.       Абрахам улыбнулся — впервые за весь день по-настоящему. — Я дома, — сказал он громко, снимая куртку. — Есть чего пожрать?

***

      На кухне пахло корицей, яблоками и еще чем-то теплым и домашним, что невозможно купить в магазине и нельзя найти на складах — пахло жизнью. Кэрол стояла у духовки, приоткрыв дверцу, и контролировала процесс. Золотистая корочка пирога подрумянивалась равномерно, по краям чуть темнее, в середине — светлее, и от этого зрелища на душе становилось так спокойно, что хотелось закрыть глаза и просто дышать.       Она тихо напевала себе под нос — мелодия старая, из того мира, где были пластинки и радио. Simon & Garfunkel, «Mrs. Robinson». Странный выбор для женщины, которая когда-то была миссис Пелетье, а теперь стала кем-то другим. Но слова въелись в память, и когда никто не слышал, Кэрол позволяла себе петь.       Ваше здоровье, миссис Робинсон!       Иисус любит Вас больше, чем вы можете себе представить. О-о-о!       Духовка щелкнула, и Кэрол выпрямилась, поправляя обычный клетчатый фартук, который она нашла в одном из домов Александрии и забрала себе, потому что он напоминал о бабушке. О той жизни, где бабушки пекли пироги, и внуки прибегали на запах.       Теперь «внуки» прибегали на запах к ней.       Кэрол улыбнулась этой мысли и закрыла духовку — пирог должен был дойти и настояться.       Она оглядела кухню — маленькую, уютную, всю в деревянных шкафчиках и полочках, которые Дэрил смастерил в первый месяц их жизни здесь. Он тогда ворчал, что не плотник, что руки не из того места, но сделал — и сделал хорошо. На верхней полке стояли банки с крупой, на средней — тарелки, на нижней — кастрюли и сковородки. Все по местам, все под рукой.       В углу на специальной подставке пустовало место для арбалета Дэрила. Не потому, что он собирался стрелять прямо на кухне, а потому что здесь, рядом с ней, ему было спокойнее. Кэрол не возражала. Сама она держала ножи в ящике стола — обычные, кухонные. Другие ножи лежали в спальне, в тайнике, о котором знали только они двое. На всякий случай.       Кэрол провела рукой по столешнице, смахивая несуществующие крошки, и подошла к окну. За стеклом была Александрия — их Александрия. Серое февральское небо, расчищенные дорожки, люди, идущие по своим делам. Вон Тобин с бригадой тащит доски со склада. Вон Мэгги идет из школы, чуть прихрамывая — нога все еще давала о себе знать, но она не жаловалась. Вон дети бегают, бросаясь снежками — Сэм с кем-то из соседских.       И где-то там, за стенами, Дэрил. Теперь на зачистке соседних кварталов от забредших к ним ходячих, вместе с Аароном и Эриком. Вернется к вечеру — грязный, усталый, но довольный. Она уже знала этот его взгляд, когда он переступал порог и первым делом искал ее глазами. Не говорил ничего, просто смотрел — и этого было достаточно.       Кэрол вздохнула, отворачиваясь от окна. В доме было тихо — Синтия еще в школе, Дэрил за стенами. Только пирог шуршал в духовке да старые механические часы с маятником часы тикали на стене. Юджин починил — сказал, что такие теперь редкость.       Она села за стол, положила руки перед собой. Ладони были в муке, под ногтями застряло тесто — и от этого почему-то было по-человечески хорошо.       Раньше, до всего, она могла только мечтать о таком. О доме, где тепло. О муже, который любит. О дочери, которая приходит с уроками и просит печенья. О работе, которая не заставляет каждый вечер смотреть в глаза смерти.       Эд. Имя всплыло в памяти само собой, без усилия. Она даже не вздрогнула, как раньше. Просто подумала: был такой человек. Давно, в другой жизни — и Кэрол, которая жила с ним, умерла где-то там, в том мире. Та Кэрол боялась, терпела, притворялась слабой, чтобы выжить. Эта Кэрол пекла пироги, носила в тайнике ножи и знала, что за стеной есть люди, которые способны на все.       Эта Кэрол была сильной. И это знание грело лучше любого пирога.              В прихожей хлопнула дверь, и через секунду на кухню влетела Синтия. Раскрасневшаяся с мороза, с рюкзаком на одном плече, с блестящими глазами. — Мам, я дома!       Кэрол улыбнулась. Каждый раз, когда Синтия называла ее мамой, внутри что-то сжималось и разжималось одновременно. Сладко и больно. Хорошо. — Как школа? — спросила она, вставая и подходя к дочери.       Синтия сбросила рюкзак на пол, плюхнулась на стул. — Нормально. Уроки, потом стрельбы. — Стрельбы? — Кэрол подняла бровь. — Я думала, они по субботам. — Абрахам сегодня проводил, для всех желающих, — Синтия стянула шапку, тряхнула волосами до плеч. — Мы с Карлом ходили.       Кэрол кивнула, садясь напротив. Она знала про эти тренировки, одобряла их. В мире, где за стенами бродили ходячие и где-то там ждали Спасители, умение стрелять было важнее таблицы умножения. — Ну и как успехи?       Синтия замялась, отвела взгляд. — Хорошо. Карл лучше всех стрелял. А я... ну, я чуть хуже.       Кэрол смотрела на нее внимательно, с той особой проницательностью, которую выработала за годы наблюдения за людьми. Синтия что-то не договаривала. — Чуть хуже? — переспросила она мягко. — Или специально?       Синтия покраснела до корней волос. — Ну... может быть, чуть-чуть специально. Ему же приятно, когда он выигрывает. А мне не жалко.       Кэрол почувствовала, как тепло разливается в груди. Ее девочка, умница, понимает такие вещи, которые не каждый взрослый осознает. — Ты у меня молодец, — сказала она просто. — Карлу повезло с подругой.       Синтия улыбнулась, пряча смущение, и быстро перевела тему: — А у нас сегодня Рона опять к директору вызывали. Мистер Монро его полчаса воспитывал, а он вышел и даже не покраснел. Совсем от рук отбился.       Кэрол вздохнула, помешивая ложкой в кастрюле, хотя там ничего не было. — Рон... сложный мальчик. Отец был в тюрьме, мать теперь одна, брат маленький. Он злится на весь мир, потому что не знает, куда девать эту злость. — Ага, — фыркнула Синтия. — И поэтому он в школе пошлости про Розиту отпускает? А потом с Майки дерется?       Кэрол промолчала. Она знала про Рона больше, чем говорила. Знала, что он на Рождество якобы случайно пустил большую петарду в Карла и Синтию — тогда, на той вечеринке, о которой никто не любил вспоминать. Знала, что сегодня на стрельбах он снова пытался что-то стащить — Абрахам рассказал, когда они пересеклись у склада. Знала, что этот мальчик — бомба замедленного действия, и она рванет так, что мало не покажется. Если вовремя не обезвредить.       Но пока не время. Пока Рик и Абрахам держат ситуацию под контролем. Пока Джесси вроде справляется. Пока Рон только рычит, но не кусает.       Кэрол умела ждать. И умела действовать, когда приходило время. — Надеюсь, он одумается, — сказала она вслух. — В конце концов, он еще ребенок.       Синтия посмотрела на нее с легким прищуром — той самой взрослой проницательностью, которая иногда появлялась у детей, прошедших через ад. — Ты так думаешь? — Я надеюсь, — поправила Кэрол. — Это разные вещи.       Синтия кивнула, принимая ответ, и вдруг принюхалась. — Мам, чем это так вкусно пахнет?       Кэрол улыбнулась, вставая. — Пирог. Яблочный. Твой любимый. — Ура! — Синтия подскочила на стуле. — А можно парочку печений пока? — Печений не осталось, — Кэрол открыла духовку, выпуская облако ароматного пара. — Есть пирог. Но ему надо настояться.       Синтия заглянула в духовку, и глаза ее стали круглыми. — Мам, это же огромный! Куда мне столько?       Кэрол засмеялась — легко, искренне, как не смеялась никогда в той, прошлой жизни. — Угостишь друзей. Вечер длинный, а аппетит приходит во время еды.       Она достала пирог и поставила на подставку остывать. Золотистая корочка блестела в свете лампы, яблочная начинка чуть выступала по краям. Синтия смотрела на пирог с таким благоговением, будто это было нечто большее, чем просто выпечка. — Спасибо, — сказала она тихо, подходя и обнимая Кэрол. — Люблю тебя, мам.       Кэрол замерла на секунду, чувствуя тепло детских рук, прижимающих ее к себе. Потом обняла в ответ, крепко, как могла. — И я тебя, дочка, — шепнула она в пахнущие морозом волосы.       Синтия отстранилась, взяла коробку с пирогом, которую Кэрол уже приготовила, и направилась к двери. — Я к Майки, ладно? Мы там собираемся, комиксы смотреть. — Иди, — кивнула Кэрол. — Только не поздно. — Хорошо!       Дверь хлопнула, и в доме снова стало тихо. Кэрол постояла у окна, глядя, как Синтия бежит по улице, прижимая к себе коробку с пирогом. Потом медленно выдохнула и провела ладонью по лицу.       На пальцах осталась влага. Слезы. Она даже не заметила, когда они выступили. — Глупая, — шепнула Кэрол себе. — Радоваться надо, а не плакать.       Но слезы были хорошие, светлые. Те, которые приходят, когда понимаешь: все не зря. Весь этот путь, все потери, все ночи, когда хотелось лечь и не вставать, — все было не зря. Она здесь. У нее есть дочь. У нее есть дом. У нее есть Дэрил.       Она вытерла слезы, поправила фартук и пошла в гостиную, где на журнальном столике уже лежали книги, приготовленные для вечера.       Читательский клуб. Кэрол улыбнулась, беря в руки потрепанный томик. Кто бы мог подумать, что она будет вести читательский клуб. Та, кто в школе едва осиливала программу, кто после работы падала без сил, кто никогда не думал, что в ее жизни будет место для книг и разговоров о них.       Но жизнь умеет удивлять.       Сегодня на клубе будет человек десять — Джесси обещала прийти, Барбара из соседнего дома, старик Редж (ему нравилось обсуждать классику), Оливия, Дэвид из бригады Тобина со своей женой Бетси... Кэрол знала, что для многих из них этот клуб — не столько про книги, сколько про возможность выговориться. Про то, чтобы посидеть в тепле, попить чаю и поговорить о чем-то, кроме выживания.       Она это поощряла. Книги были просто предлогом. Главное — люди.       Кэрол села в кресло, раскрыла книгу. «Убить пересмешника». Синтия принесла из школьной библиотеки, сказала, что это обязательно надо прочитать. Кэрол читала по вечерам, когда Дэрил засыпал на ее плече, и думала о том, как мало, оказывается, знает об этом мире. О том мире, который был до.       Иногда ей казалось, что она живет сразу в двух реальностях. В одной — она мать, жена, психолог, печет пироги и обсуждает книги. В другой — она та, кто без колебаний выстрелит в голову любому, кто посмеет угрожать ее семье. Та, кто прячет в тайнике ножи и знает, как сделать так, чтобы человек исчез бесследно.       Обе реальности были правдой.       Она посмотрела в окно, где уже смеркалось. Дэрил скоро вернется. Синтия у Майки, но надо будет проверить, не загулялась ли. Завтра снова школа, снова дети, снова Рон, за которым надо приглядывать. И Пит, который тихо ненавидит всех и ждет своего часа. И Джесси, которая тянется к Рику, но боится. И Андреа, которая вот-вот родит.       Кэрол держала в уме всех. Каждого, кто мог стать проблемой или, наоборот, опорой. Каждого, кому могла понадобиться помощь — или контроль. Это не было манией величия — просто знанием того, как устроен мир. Люди слабы, люди ломаются, люди делают глупости, когда им страшно или больно.       И кто-то должен за этим следить.       Кэрол закрыла книгу, встала. До клуба еще час. Нужно накрыть на стол, поставить чай, разложить печенье. Мелочи, из которых складывается нормальная жизнь.       Она прошла на кухню, включила чайник. Взяла с полки разномастные керамические чашки, расставила их на подносе. Достала печенье из жестяной банки, разложила по тарелкам. Все ровно, аккуратно, красиво.       На подоконнике, в маленьком горшке, рос зеленый лук. Кэрол полила его из кружки, погладила перышки. Жизнь. Она всегда пробивается, даже в самые темные времена.       За окном начало темнеть. Где-то вдалеке хлопнула калитка — Дэрил вернулся. Кэрол улыбнулась, услышав его шаги на крыльце. — Я дома, — раздалось из прихожей. — Я на кухне, — отозвалась она.       Дэрил вошел — усталый, в пыльной куртке, с арбалетом за спиной. Глаза его нашли ее сразу, как всегда, и в них мелькнуло то самое тепло, которое она ловила каждый раз. — Пахнет вкусно, — сказал он, вешая арбалет на место. — Яблочный пирог унесла Синтия, но осталось немного от утреннего, — кивнула Кэрол. —Будешь? — А то.       Она отрезала кусок, положила на тарелку, поставила перед ним. Дэрил сел за стол, но прежде чем начать есть, посмотрел на нее долгим взглядом. — Все хорошо? — Все хорошо, — ответила Кэрол. — А у тебя? — Нормально. Еще раз прочесали округу, прибили парочку ходячих. Пса Барбары пытался научить отыскивать дичь. Но он бестолковый, только хвостом вилять умеет. — Хорошо. Ретриверы умные — весной будешь на охоту его брать.       Они помолчали, и это молчание было лучше любых разговоров. Дэрил ел пирог, Кэрол смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Мужчина, который когда-то был дикарем, одиночкой, волком, теперь сидит на ее кухне и ест яблочный пирог. И смотрит на нее так, будто она — самое ценное, что у него есть. — Сегодня клуб, — сказала она. — Придут люди, будем обсуждать книгу. — Мне уйти? — Зачем? Сиди в спальне, если хочешь. Или тут, если не будешь мешать.       Дэрил хмыкнул. — Посижу в спальне. Не люблю, когда много народу.       Кэрол улыбнулась. Она знала.       Через час в гостиной собрались люди. Джесси пришла первой — запыхавшаяся, с красными от мороза щеками. За ней Барбара и Дэвид с Бетси. Редж принес свою книгу — старый томик Диккенса, который берег как зеницу ока. Даже Франсин заглянула на полчаса, хотя обычно она стеснялась говорить в компаниях.       Кэрол разливала чай, раздавала печенье, слушала. Говорили о книге, но постепенно разговор сворачивал на другое. Барбара жаловалась на сына, который не слушается. Бетси выговаривала Дэвиду, который слишком много работает на стройке. Джесси молчала, но по глазам было видно — ей есть что сказать. — Как там Рон? — спросила Кэрол негромко, когда разговор затих.       Джесси вздрогнула, подняла глаза. — Сложно, — призналась она. — Он злится на всех. На меня, на Рика, на Карла, на весь мир. Я не знаю, что делать. — Он ребенок, — сказала Кэрол мягко. — Дети злятся, когда им страшно. — Чего ему бояться? — удивилась Джесси. — У нас тут безопасно, тепло, еда есть. — Он боится не за сытую жизнь, — Кэрол покачала головой. — Он боится за свое место в мире. Отец стал изгоем, мать... прости, Джесси, но ты сейчас больше занята Риком, чем сыном. Он чувствует себя брошенным.       Джесси побледнела, открыла рот, чтобы возразить, но промолчала. Потому что Кэрол была права. — Я не знаю, что делать, — повторила она тихо. — Говори с ним, — сказала Кэрол. — Не воспитывай, не учи, просто говори. Спрашивай, что он чувствует. Слушай. Иногда детям нужно просто знать, что их слышат.       Джесси кивнула, вытирая слезу. Остальные молчали — каждый думал о своем.       Кэрол оглядела их. Женщины, которые потеряли мужей, детей, дома. Которые выжили вопреки всему и теперь пытались жить дальше. У каждой была своя боль, свой страх, своя тайна.       Она знала это. И знала, что может помочь. Не потому, что она психолог — хотя и поэтому тоже. А потому что сама прошла через ад и знала, как оттуда выбираться. — Давайте вернемся к книге, — сказала она мягко. — Помните, где мы остановились?       Разговор потек дальше, уже спокойнее. Кэрол слушала, кивала, вставляла редкие замечания. Но краем сознания она держала в уме другое.       Пит. Рон. Спасители, которые где-то там. Андреа, которой скоро рожать. Юджин, который не решается. Дэрил, который дремлет в спальне, положив руку на арбалет.       Она была готова ко всему. И если когда-нибудь придет день, когда ее «серая половина» снова понадобится, она не дрогнет.       Но пока — чай, печенье, книги и разговоры. Пока — мир.       Кэрол улыбнулась и налила еще чаю.

***

      В гостиной дома, который они делили с Эриком уже второй год, был легкий беспорядок и пахло чем-то неуловимо лесным — духом дальней дороги, въевшимся в куртки и рюкзаки. Аарон сидел на диване, откинув голову на спинку, и смотрел в потолок. Тело гудело от усталости — три дня в городе, три ночи с одним глазом открытым, три раза они чудом разминулись с ходячими в тесных подвалах и на лестничных клетках. — Ты как? — спросил Эрик, плюхаясь рядом. — Живой, — выдохнул Аарон. — А ты? — Тоже. И даже, кажется, целый.       Эрик довольно похлопал себя по бокам, проверяя, все ли конечности на месте. Потом хитро посмотрел на Аарона и полез в свой рюкзак, который стоял у дивана. — Знаешь, — сказал он, копаясь в недрах, — вся эта разгрузка, подсчет припасов, отчеты перед Оливией... Это, конечно, правильно. Но у меня есть одна маленькая тайна, которая делает жизнь чуточку приятнее. — Эрик, — насторожился Аарон, — что ты опять задумал? — Смотри.       Эрик извлек из рюкзака бутылку. Темное стекло, знакомая этикетка, благородные очертания. Аарон даже приподнялся на локтях, чтобы рассмотреть получше. — Это же... — Jack Daniels, — кивнул Эрик с довольной улыбкой. — Десятилетней выдержки. Нашел в одном баре, представляешь? Бар был разгромлен, конечно, но бармен, видимо, берег эту бутылку для особого случая. Случай не наступил, а бутылка досталась нам.       Аарон сел прямо. Усталость как рукой сняло. — Эрик, — сказал он строго, но в голосе уже прорезалось любопытство, — ты что, припрятал это от всех? От Оливии? От Рика? — А ты хочешь, чтобы я отнес это на склад, где оно будет лежать под замком до следующего Рождества? — парировал Эрик. — Или, может, отдать Диане, чтобы она устроила официальную церемонию распития с тостами за процветание?       Аарон открыл рот, чтобы возразить, но Эрик продолжил: — Послушай. Мы только что вернулись из города, где нас едва не сожрали ходячие. Мы три дня не спали нормально, не ели горячего, не мылись. Мы заслужили небольшое поощрение. Личное, для себя. — Это не по правилам, — упрямо сказал Аарон, но голос его звучал уже неуверенно. — Ой, вот только давай не будем обобщать! — Эрик поставил бутылку на журнальный столик, повернулся к Аарону. — Я всегда был честен и с Дианой, и с Риком, и с кем угодно. Своим принципам я верен. Но это, — он ткнул пальцем в бутылку, — не просто бутылка. Это элитный Jack Daniels десятилетней выдержки! Не думаю, что кто-то еще в Александрии смог бы его оценить по достоинству.       Аарон смотрел на бутылку. На темное стекло, на этикетку, на остатки сургуча на пробке. В голове боролись два голоса: один — правильный, скучный, напоминающий о правилах и порядке; второй — усталый, человеческий, который шептал: «А почему бы и нет? Мы заслужили». — Я думаю, — мягко добавил Эрик, — мы заслужили небольшую награду для себя. Просто для себя. Ты и я. За то, что выжили. За то, что привезли припасы и вернулись домой.       Аарон вздохнул, сдаваясь. — Мне за тебя стыдно, ей-богу, — сказал он, но в глазах уже теплилась улыбка. — Если кто узнает... — Кто узнает? — Эрик пожал плечами. — Дэрил ушел собаку дрессировать, Гленн с Мэгги, Хит к Дениз. Весь мир занят своими делами. А мы тут, в тепле, с трофеем.       Аарон помолчал, глядя на бутылку. Потом махнул рукой. — Ладно. Но думаю, через пару стопок я сумею тебя простить.       Эрик расплылся в улыбке. — Вот за что я тебя люблю, Аарон — так это за твою доброту, — он встал, хлопнул напарника по плечу. — Тащи уже посуду, бродяга.       Аарон поднялся с дивана, чувствуя, как усталость снова наваливается на плечи, но теперь это была какая-то другая усталость — почти приятная, обещающая скорый отдых. Он прошел на кухню, открыл шкафчик, где стояли их скромные запасы посуды. Он взял две простые, без рисунков, стопки и вернулся в гостиную.       Эрик уже откупорил бутылку — сургуч хрустнул, пробка вышла с мягким чпоканьем. Комнату наполнил запах — терпкий, древесный, с нотками ванили и дыма. Аарон невольно прикрыл глаза, вдыхая. Запах из другого мира, где люди пили виски после работы, обсуждали новости и строили планы на выходные. — Наливай, — сказал он, возвращаясь на диван.       Эрик разлил янтарную жидкость по стопкам — ровно, не торопясь, будто обращаясь к реликвии. Поставил бутылку на стол, взял свою стопку, поднял. — За что пьем? — спросил он.       Аарон взял свою, повертел в руках, глядя, как свет лампы играет в виски. — За возвращение, — сказал он просто. — За то, что мы здесь. За то, что у нас есть дом.       Эрик кивнул, серьезно глядя на него. — И за тех, кто не вернулся, — добавил он тихо.       Аарон почувствовал, как горло сжалось. Он знал, кого Эрик имеет в виду — тех, кого они не смогли спасти. Тех, кто остался в городе навсегда — чьи имена они помнили, но не произносили вслух. — За них, — согласился он.       Стопки звякнули, соприкоснувшись. Виски обжег горло, прокатился теплом внутрь, разливаясь по уставшему телу приятным огнем. Аарон зажмурился, чувствуя, как расслабляются мышцы, как отпускает напряжение последних дней. — Хорошо, — выдохнул он. — А то, — Эрик довольно откинулся на спинку дивана. — Я же говорю — элитный.       Они сидели молча, глядя в потолок, слушая тишину дома. Где-то за стеной лаяла собака, где-то хлопнула дверь, где-то крикнули дети. Обычные звуки обычного вечера в Александрии. Аарон поймал себя на мысли, что начинает привыкать к этой тишине и покою. К этому чувству, что завтра будет новый день, и в этом дне не обязательно будет смерть. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я иногда думаю, что мы слишком быстро привыкаем к хорошему. — В каком смысле? — Эрик повернул голову. — Ну, вот мы сидим здесь, пьем виски, отдыхаем. А где-то там, за стенами, еще есть люди, которым нужна помощь. Которые не знают про Александрию, каждый день борются за жизнь.       Эрик помолчал, обдумывая. — Мы не можем спасти всех, — сказал он наконец. — Мы даже не можем найти всех. Но мы можем сделать этот кусочек мира безопасным для тех, кто уже здесь. А когда будет возможность — пойти и поискать других. — Ты так спокойно об этом говоришь. — А что толку переживать? — Эрик пожал плечами. — Я научился принимать то, что могу изменить, и не убиваться по тому, что не могу. Иначе сойдешь с ума.       Аарон кивнул. В этом был смысл. В этом был весь Эрик — практичный, спокойный, умеющий находить радость в мелочах. Даже в краденой бутылке виски. — Наливай еще, — сказал Аарон, протягивая стопку.       Эрик улыбнулся и налил.       Вторую стопку они пили медленнее, смакуя, позволяя виски раскрыться на языке. Разговор потек лениво, перескакивая с темы на тему. Вспоминали вылазку — как Хит чуть не провалился в подвал, полный ходячих, как на неделе Дэрил выследил кота (Эрик хмыкнул, вспоминая эту историю), как они нашли аптеку с нетронутыми медикаментами в закутке. — А знаешь, — сказал Эрик, когда бутылка опустела наполовину, — я рад, что мы тогда пошли к Арлингтону. Что нашли их. — Кого? — Ну, Рика и остальных. Кэрол, Дэрила, Гленна... Всех.       Аарон кивнул. Он часто думал об этом. О том дне, когда они с Эриком, выполняя задание Дианы по поиску новых людей, наткнулись на группу выживших в Арлингтоне. О том, как все могло бы сложиться иначе, если бы они прошли мимо. Если бы не решили проверить догадку Хита. — Они изменили Александрию, — сказал он вслух. — До них мы были... другими. — Слабыми, — прямо сказал Эрик. — Не слабыми, — покачал головой Аарон. — Наивными. Мы думали, что стены защитят от всего. А они знали, что стены — это только начало. — Теперь знаем и мы. — Да. Теперь знаем.       Они помолчали, думая каждый о своем. Аарон вспоминал первые дни после нападения Волков — хаос, страх, кровь на улицах. И потом — как Рик и его люди взяли управление в свои руки, как организовали оборону, как научили их драться. — Знаешь, что меня в них восхищает? — спросил Эрик. — Что? — Они не пытаются быть героями — просто делают то, что нужно. Без пафоса, без речей, без позы. Рик — он же мог бы стать диктатором. Все равно никто бы не посмел возразить. А он создал совет, суд, полицию. Он строит нормальную жизнь. — Потому что сам хочет в ней жить, — сказал Аарон. — Не только выживать, а жить. — Наверное.       Эрик допил остатки виски, поставил стопку на стол. — Слушай, — сказал он, поворачиваясь к Аарону. — А давай мы тоже... ну, не знаю... придумаем что-то свое? Не только разведку, а что-то для души? — Например? — Ну, не знаю. Может, сад разобьем? Весной. У нас же есть участок перед домом. Посадим цветы, помидоры какие-нибудь в теплице. Чтобы не только выживать, но и... растить.       Аарон посмотрел на него с удивлением. Эрик — и сад? Эрик, который всегда был в движении, который не мог усидеть на месте, который рвался в вылазки при первой возможности? — Ты серьезно? — А почему нет? — Эрик пожал плечами. — Война войной, а жизнь — жизнью. Хочется чего-то... настоящего. Что растет, цветет… и не умирает от первого выстрела.       Аарон задумался. Сад. Цветы. Овощи. Это звучало так... нормально, по-человечески. Так, как было в том, старом мире, где люди проводили выходные на грядках и гордились своими помидорами. — Давай, — сказал он вдруг. — Весной займемся.       Эрик улыбнулся широко. — Договорились.       Они еще посидели немного, допивая виски, но разговор уже иссяк, уступив место тихому, уютному молчанию. Аарон смотрел в окно, где уже совсем стемнело, и думал о том, как много всего изменилось за последние месяцы. Как они из охотников за новыми людьми превратились в разведчиков, защищающих свой дом. Как научились не только искать, но и сохранять. Как обрели не просто убежище, а настоящую семью.       Эрик задремал, привалившись к его плечу. Аарон не двигался, давая ему отдохнуть. Слышал, как ровно дышит напарник, чувствовал тепло его тела. И думал о том, что, наверное, именно это и есть счастье — сидеть в тишине с любимым человеком, зная, что завтра будет новый день, и в этом дне будет работа, и друзья, и возможно даже сад с цветами.       За окном кто-то прошел по улице, насвистывая. Аарон узнал мелодию — Спенсер, наверное, возвращался домой после смены у ворот. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Жизнь в Александрии текла своим чередом.       Аарон закрыл глаза и позволил себе просто быть счастливым. Потому что, как говорил Эрик, иначе сойдешь с ума. А у них еще сад весной. И недопитая бутылка виски. И целая жизнь впереди.

***

      В комнате Майки на втором этаже было тесно от дыхания, от смеха, от тусклого света люстры под потолком и пары керосиновых ламп, которые Юджин наладил специально для подростковых посиделок. На столе, застеленном старой простыней вместо скатерти, лежали карты, кубики, коллекционные фигурки из пластика и помятая коробка с надписью «Подземелья и драконы» — сокровище, которое Майки нашел в развалинах какого-то магазина и теперь хранил как зеницу ока.       Карл сидел в углу на подлокотнике небольшого дивана, стараясь быть незаметным. Он пока что не привык к этим сборищам — слишком много людей, слишком шумно, слишком... нормально. За полтора года он приучил себя к другому — к тишине, к настороженности, к тому, что каждый звук может означать опасность. Но Синтия любила приходить сюда, и ради нее он готов был терпеть. — Итак, — Майки рядом на диване чуть приосанился, подражая, как ему казалось, настоящему ведущему, — вы входите в темное подземелье. Стены покрыты плесенью, пол усыпан костями. Что вы делаете? — Я зажигаю факел, — сказала Энид, даже не глядя в карту. Она сидела рядом с Майки, чуть ближе, чем требовала дружба, и Карл видел, как Майки то и дело косится на нее с глупой улыбкой. — Эльфы видят в темноте, но люди — нет. — Я — варвар! — Майки стукнул себя кулаком в грудь. — Мне темнота не страшна! Я пойду вперед и размашу топором! — Ты размахнешься, — поправила Синтия, не поднимая глаз от книги правил. — И, скорее всего, наступишь на ловушку. — А у тебя есть план лучше, о мудрая жрица? — Майки скорчил рожу.       Синтия улыбнулась, но ничего не ответила. Она вообще мало говорила в компании, предпочитая наблюдать. Карл ловил себя на том, что смотрит на нее чаще, чем следовало. На то, как она поправляет волосы, падающие на лицо. На то, как морщит лоб, читая правила. На то, как улыбается своим мыслям. — Карл, а ты чего молчишь? — спросил Сэм, который сидел на полу, обложившись своими фигурками гномов. — Ты же паладин. Паладины всегда говорят что-то про честь и долг.       Карл вздрогнул, пойманный на мысли не об игре. — Я... ну, я проверяю, нет ли нежити, — сказал он первое, что пришло в голову. — Нежить — это моя специализация, — заметила Синтия, поднимая на него глаза. — Как клирик, я чувствую присутствие темных сил.       Их взгляды встретились на секунду — ровно на столько, чтобы Карл почувствовал, как щеки начинают теплеть. Он отвел глаза, уставился в карту, делая вид, что изучает подземелье. — Темные силы, — фыркнула Энид, закатывая глаза. — Синтия, ты слишком серьезно к этому относишься. Это просто игра. — Игра, в которой мы выбираем, кем быть, — спокойно ответила Синтия. — Это важно для отыгрыша персонажей. — Ага, — подхватил Майки, — например, я выбираю быть варваром, потому что варвары крутые и никого не слушают. — Ты и так никого не слушаешь, — заметил Сэм, и все засмеялись.       Майки запустил в Сэма подушкой, но промахнулся — Сэм взвизгнул и спрятался за стул.       Карл поймал себя на том, что улыбается. Странно, но здесь, в этой тесной комнате, среди дурацких игр и детского смеха, он чувствовал себя почти нормальным. Почти таким, каким был бы, если бы мир не рухнул. — Ладно, ладно, — Майки поднял руки, сдаваясь. — Давайте уже играть. Итак, вы в подземелье. Тьма, кости, плесень. Что дальше? — Я иду вперед, — объявила Энид, поднимая свою фигурку эльфийки с луком. — И ищу следы. — Я с тобой, — быстро сказал Майки, придвигаясь ближе. — Мы с Сэмом прикроем тыл, — сказала Синтия, поглядывая на Карла. — Паладин в авангарде, как обычно.       Карл кивнул, беря в руки фигурку рыцаря в доспехах. Она была тяжелее остальных — Майки специально налил в основание свинец, чтобы стояла устойчиво. — В авангарде, — повторил он, и почему-то от этих слов стало тепло.       Они играли уже час, когда снизу донесся голос Паулы, мамы Майки: — Ребята, я пиццу разогрела! Сейчас подниму! — Ура! — заорал Майки. — Пицца! — Ты же только что ел, — заметила Энид. — Я варвар! Варвары всегда голодные!       Синтия закатила глаза, но улыбнулась. Карл поймал себя на том, что снова смотрит на нее. На то, как свет лампы падает на ее волосы. На то, как она поправляет фигурки на столе. На то, как Сэм, сидящий рядом, вдруг тронул ее за руку и что-то спросил про правила — и она повернулась к нему, улыбнулась и начала объяснять просто и легко. Без той неловкости, которая возникала у Карла каждый раз, когда он пытался заговорить с ней о чем-то, кроме игры.       В груди кольнуло. Глупо, конечно: Сэм маленький, ему девять, он просто ребенок. Но почему-то видеть, как Синтия с ним разговаривает — так спокойно, так открыто, так легко, — было... неприятно.       Карл отвернулся, уставился в карту. Потом снова глянул. Синтия объясняла что-то про классы персонажей, а Сэм слушал, раскрыв рот, и кивал. — ...а клирики могут лечить, — говорила она. — И призывать помощь богов. Но у них мало оружия, поэтому их нужно защищать. — Как тебя? — спросил Сэм. — Как меня, — кивнула Синтия.       Карл почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он защищал её, всегда. С того самого дня в Арлингтоне, когда в дом-убежище нагрянула семейка Браун. Он был готов умереть за нее. И сейчас, глядя, как она улыбается Сэму, он думал: замечает ли она это? Понимает ли? — Эй, Карл, — позвал Майки, — твой паладин вырубился, что ли? Тут, между прочим, скелеты из стен лезут.       Карл моргнул, возвращаясь в игру. — Я... атакую, — сказал он, двигая фигурку вперед. — Поздно, — хмыкнула Энид. — Пока ты смотрел, мы с Майки уже всех убили и очки опыта поделили. — Я прикрывал тыл, — буркнул Карл, чувствуя, как щеки краснеют. — Тыл прикрывала Синтия, — поправила Энид. — А ты просто стоял. — Оставь его, — сказала Синтия тихо. — Он думал о чем-то важном.       Карл поднял на нее глаза. Она смотрела на него с легкой понимающей улыбкой. И от этого стало еще теплее и еще более неловко одновременно. — Я... — начал он, но договорить не успел.       Дверь в комнату распахнулась.       Но это была не Паула с пиццей.       На пороге стоял Рон. Его обычно надменное лицо с вечной полуусмешкой сейчас оно было перекошено гримасой такой ненависти, что у Карла внутри похолодело. Глаза Рона горели безумным огнем, волосы растрепаны, на куртке — пятна грязи, будто он где-то валялся.       А в руке у него был пистолет.       Карл узнал и его. «Глок», с наклейкой на рукоятке — Хит клеил, чтобы не путать с другими. Рон украл его у Хита или у Дениз. Неважно. Важно было то, что ствол смотрел прямо на Майки. — Ну что, — голос Рона был хриплым, срывающимся, — быстро вы про меня позабыли, гады?       В комнате повисла тишина — такая густая, что, казалось, ее можно было резать ножом. Сэм замер, прижав к груди фигурку гнома. Энид побледнела, но не двинулась с места. Майки, только что шутивший и хохотавший, замер под дулом пистолета.       Карл почувствовал, как тело само переходит в режим, знакомый по сотням стычек с ходячими и живыми врагами. Мышцы напряглись, глаза сузились, мозг лихорадочно просчитывал варианты. Расстояние до Рона — пара метра. До Синтии — метр. Можно ли выбить пистолет у Рона — или надо как-то скооперироваться с Майком? Есть ли шанс? — Рон, — сказала Энид спокойно, даже слишком спокойно, — опусти пистолет. — Заткнись! — рявкнул Рон, и ствол дернулся в ее сторону. — Ты... ты первая предательница! С ним, — он мотнул головой на Майки, — с этим придурком, который только и умеет, что хвастаться! — Рон, — Майки поднял руки, стараясь, чтобы голос звучал мирно, — давай поговорим. Без оружия. — Поговорим? — Рон рассмеялся — нехорошо так, с истерическими нотками. — О чем нам говорить, Майки? О том, как ты увел у меня девушку? О том, как все вы меня бросили? — Мы тебя не бросали, — тихо сказал Сэм. — Ты сам... — Заткнись! — заорал Рон, и Сэм вжался в пол. — Ты мне вообще не брат! Ты предатель!       Карл медленно сполз вниз со спинки дивана и начал смещаться влево, ближе к Синтии. — Я убью тебя, — сказал Рон, снова наводя пистолет на Майки. — Я убью тебя, и все станет как раньше. — Не станет, — Энид встала, закрывая собой Майки. — Стреляй, если хочешь. Но ничего не станет, как раньше. Никогда.       Рон замер. Пистолет в его руке дрожал. Карл видел, как его палец на спусковом крючке то напрягается, то расслабляется. Видел борьбу на его лице — между желанием убить и тем последним остатком человечности, который еще теплился внутри. — Всё из-за вас, чужаков, — прошептал Рон, и в голосе его вдруг проступила почти детская обида. — Пока вас не было, всё было хорошо. А потом пришли вы... твой однорукий папаша, Граймс, вся ваша банда... отца посадили, меня унизили... — Твой отец сам виноват, — сказал Карл, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал.       Рон перевел на него пистолет. Карл встретил его взгляд спокойно, без страха. Он смотрел в глаза смерти не в первый раз. — А, мелкий Граймс, — усмехнулся Рон. — Ты думаешь, ты герой? Думаешь, раз стреляешь лучше всех, то можешь меня поучать? — Я не поучаю, — сказал Карл. — Просто говорю правду. — Правду, — Рон покачал головой. — Знаешь, что я сделаю? Я взаправду убью тебя. Но сначала...       Он перевел пистолет на Синтию. — Я убью ту, кто тебе дороже всех.       Карл почувствовал, как сердце проваливается куда-то вниз. Синтия сидела неподвижно, глядя в дуло пистолета широко раскрытыми глазами. Она не кричала, не плакала — просто смотрела, и в этом взгляде было столько боли и страха, что у Карла внутри все перевернулось. — Рон, не надо, — сказала она тихо, но ровно. — Ты же не хочешь этого. — Не хочу? — Рон вымученно усмехнулся. — Откуда ты знаешь, чего я хочу? — Я знаю, — Синтия говорила спокойно, как на занятиях у Кэрол, когда они обсуждали контроль над эмоциями. — Ты злишься. Ты обижен. Ты чувствуешь, что тебя предали. Но если ты выстрелишь, ты станешь убийцей. Ты не сможешь жить с этим. — А ты сможешь жить, если я выстрелю в тебя? — огрызнулся Рон.       Пистолет в его руке щелкнул, снятый с предохранителя — Синтия судорожно втянула воздух. — Рон, — Сэм вскочил, шагнул к брату, — не надо! Пожалуйста! — Уйди, нытик, — Рон отмахнулся свободной рукой. — Ты мне не брат. — Не надо, — упрямо повторил Сэм, глядя на Рона снизу вверх со слезами на глазах. — И я люблю тебя, братик. Пожалуйста, не делай этого.       На секунду в лице Рона что-то дрогнуло. Пистолет опустился на пару сантиметров.       И в этот момент дверь снова открылась. — А вот и пицца, ребята! — сказала Паула, входя с подносом в руках.       Она увидела пистолет Рона и застывших детей. Поднос дрогнул в ее руках.       Майки и Энид рванули одновременно. Энид вцепилась в руку Рона, пытаясь выбить оружие; Майки навалился сбоку, сбивая его с ног. Карл сначала хотел присоединиться к друзьям — но видя Рона, вырвавшего на миг руку с пистолетом из захвата Энид, кинулся к оцепеневшей Синтии, чтобы повалить её на ковёр и заслонить собой.       Грохот выстрела в тесной комнате был оглушительным. Паула закричала, роняя поднос — а Карл невольно зажмурился. Послышался звон блюда — пицца полетела на пол, соус брызнул ему на лицо. Майки и Рон покатились по полу, борясь за пистолет. — Бросай! — кричала Энид, наваливаясь сверху. — Бросай, придурок!       Карл приоткрыл правый глаз. От очередного удара пистолет вылетел из руки Рона и отскочил под кровать. Майки, тяжело дыша, прижал Рона к полу. — Всё, — выдохнул он. — Всё, конец.       Энид откинулась к ближайшей стене. — Все целы? — спросила она, все еще тяжело дыша. — За исключением этого урода?       Тишина.       Карл почувствовал, как Синтия под ним вздрогнула, и поднялся на ноги, чувствуя легкую дрожь в коленках. Потом из темноты слева раздался голос Сэма — тихий, испуганный, не верящий: — Карл?       Карл обернулся.       Мир плыл. Почему-то стало темнее, хотя лампы горели по-прежнему. Он попытался открыть левый глаз и посмотреть на друзей, но по-прежнему видел только половину комнаты. Вторая половина была черной, пустой, несуществующей.       И он наконец ощутил боль — горячую, жгучую, разрывающую.       Он поднес руку к лицу. Пальцы коснулись чего-то мокрого, липкого — не только соуса от пиццы. Когда он отнял их, они были красными. — Ребята? — позвал он, и голос его прозвучал слабо, будто издалека.       Потом пол стремительно понёсся к лицу.