Хроники Вашингтона (D.C. Chronicles)

      Николас мыл посуду на кухне, когда услышал выстрел.       Он замер на секунду, не веря своим ушам. Выстрел? В Александрии? Здесь, где уже три месяца не было ни одного серьезного происшествия? Здесь, где дети играют в настольные игры и женщины пекут пироги?       Потом до него дошло — выстрел был сверху, из комнаты сына. — Паула! — заорал он, бросая тарелку в раковину. — Паула!       Он рванул вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле, в голове была одна мысль: только бы не жена, только бы не Майки, только бы…       Дверь в комнату сына была распахнута. Николас влетел внутрь и замер на пороге, пытаясь осмыслить увиденное.       Паула стояла у стены, прижав руки ко рту, глядя куда-то в угол широко раскрытыми глазами. Поднос валялся у нее под ногами, перевернутые куски пиццы были разбросаны по ковру. Майки прижимал Рона к полу, навалившись на него сверху; тяжело дышавшая Энид сидела рядом, привалившись к стене.       А в углу у стены валялся бесчувственный Карл, будто бы обнимая ковер широко раскинутыми руками. Свет лампы падал на его лицо, и Николас видел… видел… — Боже, — выдохнул он, не в силах произнести больше ни слова.       Там, где должен был быть левый глаз, теперь было месиво. Кровь расползалась багровым пятном по ковру вокруг него и Синтии, которая сжимала руку Карла с остановившимся взглядом. — Что же вы наделали, — прошептал Николас, чувствуя, как ноги подкашиваются.       Рон попытался извернуться под Майки — и безумно, срываясь на истерику, рассмеялся. — Я… я же не хотел, — бормотал он. — Случайно… как он там оказался? Зачем он туда полез? — Заткнись, — Майки тряхнул его, прижимая сильнее. — Заткнись, придурок!       Николас сделал шаг вперед, потом другой. Он не знал, что делать. Нужно позвать на помощь. Нужно бежать за Дениз. Нужно…       Николас сглотнул — тошнило, и сильно; но он заставил себя сделать вперед шаг, потом другой. — Майки, — голос прозвучал хрипло, но тверже, чем он ожидал. — Слезай с него. — Пап, он… — Слезай, я сказал. Быстро.       Майки отпустил Рона и поднялся на ноги. Рон тут же отполз к стене, глядя на всех затравленным взглядом; выждав несколько секунд, парень рванулся к выходу — Николас даже не посмотрел в его сторону. Он шагнул к кровати, нагнулся, зашарил рукой под ней — и в итоге его пальцы сомкнулись на холодном металле пистолета.       Он вытащил оружие, сунул за ремень штанов; потом повернулся к бездыханному Карлу. — Помоги, — коротко бросил он Майки.       Вдвоем они приподняли Карла. Голова мальчика моталась из стороны в сторону, оставшийся глаз был закрыт — и Николас старался не смотреть на левую сторону лица. — Я понесу, — сказал он, подхватывая Карла на руки. — Майки, слушай меня внимательно. — Да, пап. — Бегом к Рику и к Мишонн. Скажи, что случилось. Что Карла ранили, что мы в больнице. Понял? — Понял. — Энид, — Николас повернулся к девушке, которая все еще сидела у стены, бледная как мел. — Ты беги к Дениз, а потом к Розите. Пусть тоже бегут в больницу — Питу нужны ассистенты. И Абрахаму скажи, если тот дома.       Энид кивнула, не говоря ни слова, и выскочила за дверь. — А мы? — голос Синтии дрогнул.       Николас посмотрел на нее. На Сэма, который жался к стене, глядя на них с Карлом огромными испуганными глазами. На Паулу, которая так и стояла, прижав руки ко рту. — Вы остаетесь здесь с Паулой, — сказал он. — Ждете, пока за вами придут. Никуда не выходите. Поняли?       Синтия кивнула, Сэм — тоже.       Николас развернулся и, прижимая к себе бесчувственное тело Карла, поспешил вниз по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в ногах, в спине, в сердце. Карл был легче, чем должен быть тринадцатилетний парень, — дорога в Вашингтон высушила его, оставила только кожу да кости. Но ноша все равно была неподъемной. — Держись, парень, — бормотал Николас на бегу. — Только держись. Слышишь? Не смей умирать. Твой отец мне этого не простит. Я сам себе не прощу.       Улицы Александрии в этот час были пусты, только в нескольких окнах горел свет. Николас бежал, спотыкаясь, прижимая к себе Карла, и думал о том, как быстро рушится мир. Еще десять минут назад он мыл посуду на кухне и думал о том, что жизнь налаживается. А теперь…       Больница была рядом. Дверь оказалась не заперта — Николас влетел внутрь, чуть не споткнувшись о порог. — Помогите! — заорал он так громко, как только мог. — Пит!       Из коридора выскочил Пит Андерсон. Доктор увидел взглянул на Николаса с Карлом на руках, увидел кровь, заливающую лицо мальчика, и лицо его изменилось — с обычного брюзгливого выражения на профессиональное, собранное. — Сюда, быстро, — скомандовал он, распахивая дверь в процедурную.       Николас положил Карла на кушетку. Руки дрожали. Пит уже склонился над мальчиком, отбрасывая волосы, пытаясь рассмотреть рану. — Что случилось? — спросил он, не оборачиваясь. — Выстрел в упор.       Пит замер на секунду. Потом выдохнул — коротко, раздосадовано. — Освещение дай. Вон ту лампу подвинь. И бинты с полки.       Николас заметался по комнате, выполняя команды. Пит уже работал, натянув перчатки — быстро, жестко, без лишних слов. Руки его, обычно такие раздражающие своей самоуверенностью, сейчас двигались с хирургической точностью. — Пульс есть, — бросил он через плечо. — Слабый, но есть. Дышит сам — это уже хорошо. — Он выживет? — спросил Николас, чувствуя, как голос срывается.       Пит посмотрел на него. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — не то злорадство, не то сомнение. — Не знаю, — ответил он честно. — Но я сделаю все, что смогу. А теперь выйди и не мешай.       Николас вышел в коридор, прикрыл дверь. Прислонился к стене, сполз по ней на пол — руки все еще дрожали. За поясом тяжело давил пистолет — улика, которую он забыл отдать.       Где-то снаружи громко хлопнули двери, гавкнула несколько раз собака — кто-то бежал к больнице.       Николас закрыл глаза и стал ждать.

***

      Коридор больницы пах так, как пахнут все больницы в мире, — лекарствами, хлоркой и страхом. Только здесь, в Александрии, к этому запаху примешивалось еще что-то — может, просто ощущение дома, которое теперь казалось насмешкой.       Рик, согнувшись под невидимой тяжестью, сидел с потерянным взглядом на жестком стуле у двери операционной. Пальцы правой руки лежали на колене и мелко дрожали. Он смотрел на эту дрожь и не мог ее остановить — просто смотрел, как чужие пальцы дергаются в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле.       Час назад он сидел в кресле у себя дома и читал книгу. «Над пропастью во ржи» — Барбара из библиотеки сказала, что это классика, что её надо знать. Он читал про Холдена, который хотел ловить детей над пропастью, и думал о том, что его собственный ребенок уже давно не нуждается в ловле. Карл сам кого хочешь поймает и придушит, если надо.       А потом в дверь забарабанили так, что он выронил книгу.       Майки стоял на пороге, белый как мел, и тараторил что-то про выстрел, про Карла, про голову. Рик слышал отдельные слова, но они не складывались в предложения. Выстрел. Карл. Голова. Потом Майки схватил его за руку и потащил — и Рик побежал, потому что больше ничего не оставалось.       Дальше была темнота. Бег по улицам, распахнутая дверь больницы, Николас с красными руками, Пит, склонившийся над…       Рик не дал себе додумать — нельзя. Если начать думать, можно сойти с ума.       Рядом тяжело дышала Мишонн. Она сидела, опустив голову на руки, и каждый ее вдох был похож на всхлип, хотя она не плакала. Мишонн вообще не плакала — во всяком случае, в присутствии других. Но сейчас ее плечи вздрагивали, и Рик знал, что если она поднимет голову, он увидит в ее глазах то же, что чувствовал сам.       Она рисковала жизнью ради Карла в Арлингтоне. Она вязала ему шарф всю дорогу до Вашингтона, хотя до этого никто не видел ее со спицами. Она стала ему… матерью, мачехой? Нет — Лори была матерью. Но Мишонн стала для Карла и его самого кем-то не менее важным — тенью с катаной, которая всегда прикрывала спину; другом, который не требовал слов.       Скамейка напротив скрипнула — Андреа, устав мерить коридор, снова опустилась на мягкое сиденье, придерживая живот рукой. Ей было тяжело — седьмой месяц, наверное, или восьмой, Дениз говорила, что точно определить сложно. Но она не уходила, сидела с ними здесь и дышала тем же воздухом, в котором висела смерть. — С ним… с ним всё будет в порядке, — сказала Андреа, и голос ее дрогнул. — Этот же Карл.       Она встретилась с Риком взглядом — на секунду, ровно на столько, чтобы он увидел в ее глазах ту же мольбу, что билась в нем самом. «Пожалуйста, пусть будет так».       Рик рассеянно кивнул, не понимая, что делает — в голове уже крутилось другое.       Как Отис стреляет в Карла на ферме Хершела. Как они несут его, истекающего кровью, в дом. Как Хершел — старик с добрыми глазами и золотыми руками — вытаскивает пулю и говорит: «Он будет жить». Тогда Рик поверил. Тогда еще можно было верить.       Как потом, на дороге, какой-то мудак с ножом пытается сделать с Карлом то, после чего дети перестают быть детьми. Рик помнил только красную пелену перед глазами и вкус чужой крови во рту. Зубы, рвущие горло лидера бандитов. Нож, входящий в живую плоть насильника снова и снова. Он не останавливался, пока тот второй не перестал дергаться. Пока Карл не сказал: «Пап, хватит. Он уже мертв».       Как потом после Терминуса… Как он темной ночью боялся открыть дверь кладовки в заброшенном доме на краю леса. А когда открыл — Карл сидел в углу с окровавленной тряпкой на левой ладони и смотрел на отца пустыми глазами, не имея сил признаться. «Пап, они съели Джудит». Тогда Рик думал, что хуже уже не будет.       Как совсем недавно в Арлингтоне во время переговоров старик Браун приставляет нож к глазу Карла и говорит: «Сын за сына!» Рик метнул топорик, и началась бойня. Они выжили тогда чудом, все выжили. А теперь… — Рик.       Голос вырвал его из воспоминаний. Диана Монро стояла перед ним, положив сухую, но еще крепкую ладонь ему на плечо. В ее глазах была та же боль, что он видел каждый раз, когда смотрел на Мишонн — боль матери, потерявшей сына. — Мужайся, Рик, — сказала Диана тихо. — Мы все с тобой.       Она помолчала, собираясь с мыслями. — Но я должна знать, что ты намерен делать теперь.       Рик смотрел на нее непонимающе. О чем она? Какое «теперь» может быть, когда там за дверью решается, увидит ли он сына живым? — Пистолет держал Рон, — пояснила Диана. — Что будет с ним, когда мы его найдем?       Рик сглотнул. Комок в горле был такой, что, казалось, не пропустит воздух. — Мне всё равно, — выдохнул он. — Сейчас я думаю только о сыне. Выживет ли он вообще.       Это была ложь — и Рик знал это. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем ужаса и отчаяния, уже разгоралась та самая красная пелена. И если бы Рон сейчас оказался перед ним, Рик не стал бы думать — он просто стрелял бы, пока не кончатся патроны в магазине «Глока».       Диана смотрела ему в глаза — долго, пристально, почти по-матерински. Она видела, она всё видела. — Закон, Рик, — сказала она твердо. — Ты с этого начинал свою работу констебля в Александрии. И я хочу верить, что ты будешь придерживаться своих принципов и справедливости. — Справедливости?       Голос Мишонн прозвучал как удар хлыста. Она подняла голову, и Рик увидел ее лицо — перекошенное, с горящими глазами, мокрое от слез, которые она все-таки не сдержала. — Разве справедливо то, что произошло с Карлом? — прошипела она. — Разве Рон думал о законах, когда поднял пистолет на детей?! — Мишонн… — начал Рик, но она не слушала. — Он стрелял в моего мальчика! — голос ее сорвался. — В Карла! Который…       Она не договорила. Сжала челюсти так, что желваки заходили под кожей, и снова опустила голову, закрывая лицо руками.       Андреа осторожно поднялась со скамейки и села рядом с Мишонн, положив руку ей на спину. — Давайте пока отложим юридические вопросы, Диана, — сказала она тихо, но твердо. — Главное сейчас — жизнь Карла.       Рик коротко кивнул ей с чувством благодарности. Благодарности за то, что кто-то сказал это вслух. За то, что не дал им сцепиться здесь, в этом коридоре, где каждая секунда могла стать последней для его сына.       Если Карл умрет…       Рик не дал себе додумать эту мысль, потому что за ней была пустота — та самая черная дыра, в которую он проваливался после смерти Лори, после гибели Джудит, после катастрофы Арлингтона. Из той дыры он выбирался только ради Карла — ради того, чтобы у сына был отец.       Если Карла не станет… выбираться будет не для кого.       Мишонн еще с минуту сидела рядом, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Потом медленно переборола себя — подняла руку и положила ладонь ему на колено. Сжала пальцы — со всей силы, до боли, до хруста. — Да, — сказала она глухо. — Рик, мы с тобой. Всё остальное — потом.       Рик посмотрел на ее руку. Темную, сильную, с длинными пальцами, которые так хорошо держали катану. И вдруг вспомнил, как эти пальцы вязали шарф для Карла — как она сидела у окна в Арлингтоне и вязала вечерами, хотя спицы путались и петли выходили неровными.       Он накрыл ее ладонь своей — здоровой правой, все еще дрожащей. — Потом, — повторил он эхом.       В коридоре стало тихо. Диана отошла и прислонилась к стене, сложив руки на груди. Андреа сидела рядом с Мишонн, придерживая живот — а та не убирала руку с колена Рика. Они ждали.       За дверью решалась судьба мальчика, который выживал столько раз, что, казалось, смерть уже махнула на него рукой. Который потерял глаз, когда ему было тринадцать; который хладнокровно убивал взрослых и детей, а потом плакал по ночам от кошмаров. Карл — его сын, его мальчик.       Рик закрыл глаза и стал ждать.

***

      В гостиной еще пахло чаем и теми разговорами, что вели здесь два часа назад. Барбара, Франсин, Джесси, Редж — все разошлись, оставив после себя пустые чашки, крошки от печенья и тишину, которая сейчас, когда Кэрол прислушивалась к ней, казалась неестественной. Слишком густой, слишком напряженной.       Кэрол убирала со стола, ставя чашки на поднос, но руки двигались сами собой, а мысли были совсем в другом месте. Синтия — уже почти десять часов, а ее нет. Книжный клуб закончился в половине девятого, и обычно она возвращалась через полчаса. Сегодняшняя игра у Майки затянулась — ну да, дети есть дети, им хочется побыть вместе, доиграть партию, посмеяться…       Тревога пришла не сразу. Сначала было просто беспокойство — легкое, почти неощутимое. Кэрол привыкла доверять своей интуиции — та спасала жизнь не раз. Но сейчас она говорила себе, в третий раз переставляя чашки на подносе: «Не выдумывай. Все хорошо. Она с друзьями, в тепле, под присмотром Николаса и Паулы. Что может случиться?»       Шаги из спальни заставили ее обернуться. Дэрил стоял в дверях — в глазах ни капельки сна, только то самое беспокойство, которое она чувствовала сама. — Малая всё не возвращалась? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, с той особой хрипотцой, которая появлялась, когда он волновался.       Кэрол открыла рот, чтобы ответить, и вдруг поймала себя на том, что хочет его поправить. «Малая», с ударением на второй слог. Она не любила это прозвище — оно казалось ей слишком… небрежным, что ли. Для Синтии, которая столько пережила, которая стала ей дочерью не по крови, а по чему-то большему.       Но поправлять не стала. Потому что в глубине души знала: Дэрил не может иначе. Он любит эту девочку — искренне, сильно, по-своему; просто не умеет выражать любовь словами, никогда не умел. «Малая» — это лучшее, что он мог придумать. И в этом прозвище было столько тепла, сколько другие люди вкладывают в длинные признания. — Я сама схожу к Николасу, — сказала Кэрол, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем было на самом деле. — Может, просто настольная игра их так затянула.       Она не верила в это — и по взгляду Дэрила видела, что он тоже не верит.       Кэрол накинула куртку с капюшоном, в которой ходила еще в Арлингтоне, и вышла в ночь.       Улицы Александрии были темны. Фонари выключали после девяти — экономили электроэнергию, Юджин сказал, что так можно протянуть до весны без лишних проблем. Кэрол шла в полумраке, ориентируясь по памяти и мерцанию звёзд. Снег поскрипывал под ногами, воздух был холодным и чистым, пахло дымом из труб.       Мысли путались. Она вспоминала сегодняшний клуб — как Джесси жаловалась на Рона, как Барбара рассказывала о своем сыне, как Редж цитировал Диккенса. Обычный вечер, обычная жизнь. Та, которую они строили три месяца.       И вдруг — тень.       Кэрол едва успела отшатнуться, когда мимо нее, чуть не сбив с ног, пронеслась стремительная фигура. Она обернулась, вглядываясь в темноту, и успела заметить только одно: кудри. Знакомые кудри Рона, которые она видела сотню раз.       Сердце ухнуло куда-то вниз. Кэрол замерла на секунду, прислушиваясь к себе. Тревога, которая была просто беспокойством, превратилась в ледяной комок под ребрами. И она побежала.       Дверь дома Николаса была не заперта. Кэрол ворвалась внутрь без стука, и первое, что услышала, — плач. Надрывный, безнадежный, пробирающий до костей. Она влетела на кухню и замерла.       Сэм сидел в углу на полу, прижав колени к груди и закрыв голову руками. Он уже не рыдал, лишь беззвучно трясся — и это было страшнее любых криков.       Плакала ее дочь — Синтия сидела за столом, уткнувшись лбом в столешницу, и содрогалась всем телом. Рыдания вырывались из нее с таким отчаянием, что у Кэрол перехватило дыхание. Она не видела Синтию такой с августа, с тех самых пор, как девочка только начала выходить из того кошмара, в котором жила после плена.       Кэрол шагнула вперед, и только тогда заметила Паулу. Та сидела на стуле в стороне, уронив руки, с красными, опухшими глазами. — Что случилось? — голос Кэрол прозвучал хрипло, чужим.       Паула подняла на нее глаза. Сглотнула. Открыла рот и закрыла. — Рон, — наконец выдавила она. — Рон выстрелил… из пистолета… в Карла. В лицо, почти в упор.       Кэрол показалось, что пол уходит из-под ног. — Николас унес его в больницу, — продолжала Паула, и каждое слово давалось ей с трудом. — Майки побежал за Риком. А они… — она кивнула на детей. — Они всё это видели.       Кэрол смотрела на дочь и не могла двинуться с места. Мысли метались в голове, как бешеные. Опоздала. Она опоздала. Знала про Рона, держала его в уме, следила, анализировала — и не успела. Не догадалась, не предотвратила.       А теперь Карл, может быть, умирает. А Синтия…       Она заставила себя подойти. Села на скамейку рядом с дочерью, положила дрожащие пальцы ей на плечи, сжала легонько. — Я сожалею, доченька, — прошептала Кэрол. — Мне жаль. Так жаль.       Синтия вздрогнула от прикосновения. Медленно, словно сквозь сон, подняла голову. Повернулась к матери.       Лицо ее было залито слезами, губы дрожали. Но страшнее всего были глаза — мучительная, невыносимая гримаса боли, которую Кэрол прежде видела только раз в жизни. На лице Лиззи, когда та смотрела на убитую сестру. — Ма… мама… — голос Синтии срывался, слова пробивались сквозь рыдания. — Ну почему так?       И она бросилась Кэрол на грудь, обхватив ее руками и заходясь в новом приступе плача.       Кэрол обняла ее крепко, прижала к себе, уткнулась носом в макушку. И тут же почувствовала, как по собственным щекам потекли горькие, бессильные слёзы.       София. Ее девочка, которая ушла в лес и не вернулась. Которую она искала, звала, надеялась найти живой. А нашла в сарае Хершела — ходячую, с пустыми глазами. Тогда пришлось стрелять Рику.       Лиззи. Та, кого она полюбила как вторую дочь. Которая смотрела на цветы и ходячих с одинаковым умилением. Которая убила сестру, потому что «она бы все равно вернулась». И Кэрол пришлось сделать это самой. Потому что никто другой не смог бы.       А теперь Синтия. Ее новая дочь, которую она поклялась защитить. Которая только начала приходить в себя после того ада, что пережила. И видела, как её лучшему другу выстрелили в лицо.       И Кэрол опять ничего не может сделать — только сидеть и держать, только плакать вместе.       Минуты текли одна за другой. Синтия понемногу успокаивалась — не от того, что боль ушла, а от того, что силы кончились. Рыдания стихли, перешли во всхлипы, потом в тяжелое, прерывистое дыхание; она все еще прижималась к Кэрол, но уже не содрогалась всем телом.       Кэрол осторожно погладила ее по спине. Посмотрела на Паулу. — Отведи Сэма к Джесси, — сказала она тихо, но твердо. — Мальчику нужно поспать. И ему нельзя сейчас быть одному.       Паула кивнула, поднялась, подошла к Сэму. Мальчик не сопротивлялся, когда она взяла его за руку и повела к выходу. Только на пороге обернулся, посмотрел на Синтию — и в глазах его было столько боли, что у Кэрол опять сжалось сердце. — Пойдем, милая, — сказала Кэрол дочери. — Нам тоже надо домой.       Синтия кивнула, не поднимая головы, и встала, пошатываясь. Кэрол подхватила ее под руку и повела к выходу.       Улица встретила их холодом и темнотой. Они шли медленно: Синтия спотыкалась на каждом шагу, и Кэрол держала ее крепко, боясь отпустить. Где-то на полпути к дому она заметила следы на снегу — Дэрил ходил у крыльца туда-сюда, ждал. Следов было много — значит, ждал давно.       В доме было тепло. Кэрол провела Синтию в спальню, усадила на кровать. Дочь сидела как кукла — безвольная, с пустыми глазами, с которых все еще капали редкие слезы. — Выпей, прошу, — Кэрол протянула ей стакан с водой. Туда она незаметно добавила не только успокоительное, которое давала Синтии в плохие дни, но и немного снотворного — на всякий случай. — Это поможет успокоиться, милая.       Синтия взяла стакан дрожащими руками. Выпила залпом, даже не поморщившись — и почти сразу глаза ее начали слипаться. — Мне нужно в больницу, — сказала Кэрол, укрывая дочь одеялом. — Узнать, как там дела. Я всё тебе сообщу утром, обещаю.       Синтия кивнула — едва заметно, почти во сне. Через минуту дыхание ее выровнялось, стало глубоким и спокойным. Снотворное сделало свое дело.       Кэрол посидела рядом еще минуту. Она смотрела на спящее лицо дочери, на белесые дорожки от слез на щеках, на сведенные даже во сне брови. Потом легонько коснулась губами ее лба. — Спи, девочка моя, — шепнула она. — Я скоро вернусь.       В гостиной ее ждал Дэрил — стоял у окна, глядя в темноту, и даже не обернулся на ее шаги. Просто ждал. — Рон раздобыл пистолет и выстрелил в Карла, — голос ее звучал ровно, без эмоций. Ледяное спокойствие, которое она научилась включать в критические моменты. — Когда они с Синтией были у Майки. Пойдем к Андерсонам.       Дэрил повернулся, посмотрел на нее долгим взглядом. Потом молча кивнул и сжал ее ладонь — только это касание и удерживало её на краю пропасти.       Они вышли в ночь. Кэрол шла быстро, почти бежала, и внутри нее воцарялась пустота. Та самая, знакомая, страшная пустота, которая приходила, когда нужно было делать то, что никто другой сделать не мог. Когда нужно было стать не матерью, не психологом, не другом — а кем-то другим.       Той, кто умеет решать проблемы навсегда.       Она почти не сомневалась, что Рон у матери. Джесси спрячет его, будет защищать, будет умолять о пощаде. Это правильно — любая мать поступит так.       Но Кэрол сегодня уже видела кровь своей дочери. Слышала ее вопрос: «Почему так?». И ответа у нее не было.       Может быть, она найдет его у Андерсонов.

***

      Дом Андерсонов выделялся на темной улице только плотно задернутыми шторами — ни единой полоски света не пробивалось наружу. Будто внутри никого не было, будто не случилось ничего.       Кэрол знала, что это ложь.       Абрахам стоял у калитки, как массивная скала, вросшая в мерзлую землю. Рука его лежала на расстегнутой кобуре, взгляд был прикован к окнам, за которыми угадывалось движение — тени, мечущиеся за плотной тканью. — Абрахам, — Кэрол старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Что ты здесь делаешь?       Он обернулся. Кивнул — коротко, сухо. — Кэрол. Диксон.       Дэрил встал чуть позади, молчаливый и напряженный, как тетива перед выстрелом. — Энид минут двадцать назад к нам прибежала, — пояснил Абрахам. — Розиту в больницу вызвала. Девчонка сказала, что этот мелкий говнюк Карла подстрелил.       Он помолчал, сжав челюсть. — Я понял: кто-то должен задержать пацана, пока он не натворил еще дерьма. — Так чего не арестовал? — хрипло спросил Дэрил.       Абрахам посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Потому что он с матерью, — ответил он, и в голосе его вдруг проступила такая боль, что Кэрол поняла: он вспоминает свою семью и детей, что не смог защитить. — А мать пойдет на самые безумные вещи, чтобы защитить своего ребенка.       Кэрол знала это. Сама пошла бы на что угодно ради Синтии — на убийство, на смерть, на всё. — Мы арестуем его вместе. И посадим в участок до прихода Рика.       Эти слова дались ей тяжелее, чем она ожидала. Потому что минуту назад, когда они только шли сюда, внутри нее жило другое решение — то самое, окончательное. Но сейчас, глядя на темный дом, она понимала: нельзя. Не так, не сейчас. — Я заходил к Рику домой, — сказал Абрахам. — Его уже не было, но ключи от участка взял. Надеюсь, не обидится за самоуправство. — Хорошо, — кивнула Кэрол. — Дэрил, будь начеку. Я возьму на себя переговоры с Джесси.       Они подошли к двери. Кэрол громко, требовательно постучала. Дернула ручку — заперто. — Джесси! — крикнула она. — Мы знаем, ты дома. Открой!       Тишина. Только ветер шумел в верхушках деревьев.       Кэрол забарабанила снова. — Джесси! Я прошу тебя, открой! Если не мы — кто-то другой выбьет эту дверь!       За дверью послышалось движение. Потом голос — надломленный, чужой, не похожий на ту Джесси, что еще пару часов назад пила чай в ее гостиной и жаловалась на Рона. — Уходите! — всхлипнула Джесси. — Просто… просто оставьте нас в покое!       Кэрол прижалась лбом к холодной двери. Закрыла глаза. — Я пытаюсь тебе помочь, — сказала она тихо, но внятно. — Поверь, всё будет намного хуже, если вместо меня придет Мишонн или Рик.       Внутри слышались всхлипы — негромкие, сдавленные. Джесси плакала — а может, не только она.       Кэрол заставила сделать то, за что потом будет презирать себя. Она солгала. — Я клянусь тебе как мать, что не причиню вреда тебе или Рону! — выдохнула она. — Джесси, открой дверь!       Слова дались тяжело, как будто их вытаскивали из горла клещами. Секунды тянулись бесконечно. Кэрол слышала, как за спиной переминается с ноги на ногу Дэрил, как Абрахам тяжело сопит и хрустит костяшками пальцев. Слышала свое собственное сердце, колотящееся где-то в горле.       Обреченно щелкнул замок.       Дверь приоткрылась, и в щели показалась Джесси. Она была вся красная от слез — веки опухли, щеки мокрые, губы искусаны в кровь. Домашняя кофта накинута на плечи кое-как, волосы растрепаны.       Кэрол смотрела на нее и видела не просто мать преступника. Она видела женщину, которую разрывает на части. Страх за сына. Боль за Карла, которого она успела полюбить. Стыд за то, что случилось. Отчаяние от невозможности ничего исправить. — Прошу… — шепнула Джесси, глядя на Кэрол с такой надеждой, что у той защемило сердце. — Не надо… Рон не хотел этого, я знаю…       Кэрол молчала. За нее говорили Абрахам и Дэрил — строгими, хмурыми лицами, сжатыми челюстями, напряженными позами. — Но именно он пришел без приглашения в дом Николаса с оружием, — сказала Кэрол, и голос ее прозвучал жестче, чем она хотела. — И он нажал на курок.       Она взяла Джесси за плечи — та казалась мелкой, хрупкой, почти невесомой. Чуть тряхнула. — Где он, Джесси?       Джесси снова расплакалась — беззвучно, только слезы текли по щекам. Отвела взгляд. — У меня… в спальне…       Абрахам и Дэрил шагнули вперед, и Кэрол осталась с Джесси в прихожей. — Мы должны так поступить, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Другого пути нет. Вернее, есть — но это будет убийство Рона на месте. А мы так не поступаем. — Не убивайте его, — Джесси схватила ее за руки, вцепилась мертвой хваткой. — Пожалуйста, Кэрол. Я на всё готова. Только не убивайте. — Это решать не мне, — солгала Кэрол снова.       Краем глаза она заметила движение в дверном проеме. Сэм стоял в клетчатой пижаме, сжимая в руках плюшевого медведя, и смотрел на них огромными испуганными глазами.       Кэрол отвела взгляд. Нельзя сейчас думать о нем, нельзя жалеть. Надо помнить про Карла. Про Синтию, которая рыдала у нее на груди полчаса назад.       Через минуту из спальни вышли Абрахам и Дэрил. Рон был между ними.       Рон был не похож на того наглого подростка, что отпускал пошлости в школе и пытался стащить пистолеты на стрельбище. Он шел, опустив голову, не сопротивляясь, не пытаясь вырваться. Глаза пустые, плечи ссутуленные. — Просто сидел в углу и смотрел себе под ноги, — негромко сказал Дэрил. — В участок его, — приказала Кэрол. — Под замок. — Нет! — Джесси рванулась вперед, но Дэрил встал у нее на пути, а Кэрол перехватила ее за талию. — Джесси, не надо! — Кэрол держала крепко, хотя руки тряслись. — Успокойся, ты делаешь только хуже себе! — Мама… — голос Рона дрогнул. Он обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то человеческое — сожаление? горечь? страх? — Топай, парень, — Абрахам подтолкнул его к двери. — Нам пора.       Дверь закрылась. Джесси обмякла в руках Кэрол, ноги ее подкосились, и она осела на пол. Из горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее, страшное, безнадежное. Так могла бы выть волчица, у которой забирают детеныша.       Кэрол опустилась рядом на корточки, сжала ее плечи. — У тебя есть еще один сын, Джесси, — прошептала она ей на ухо жёстко, почти жестоко. — И он нуждается в тебе больше, чем когда-либо прежде.       Джесси замерла. Потом подняла голову, чтобы посмотреть на сына. Сэм всё еще стоял на том же месте — но из его огромных глаз уже катились слёзы. — Мамочка… — пискнул он и бросился к ней.       Джесси прижала его к себе и закусила губу, чтобы не закричать. Слезы текли по ее щекам, падали на Сэма, на его плюшевого медведя, но она не плакала — нет, она выла беззвучно, прижимая к себе последнее, что у нее осталось.       Кэрол смотрела на них и чувствовала, как внутри разрывается сердце. Она вспомнила Софию — как та маленькой прижималась к ней в испуге, когда Эд бушевал. Вспомнила Лиззи — как та обнимала ее перед смертью, не понимая, что Кэрол пришла убить ее. Вспомнила Синтию — как та рыдала у нее на груди полчаса назад, спрашивая «почему».       Но слов и слёз не было. Совсем — она всё оставила там, в доме Николаса, уткнувшись носом в макушку дочери. — Оставайтесь дома, — сказала Кэрол тихо, поднимаясь. — Я завтра сообщу о нашем собрании.       Она вышла, прикрыв за собой дверь. На улице было холодно, но она почти не чувствовала этого.       Быстрым шагом догнала мужчин у участка. Там уже переминался с ноги на ногу Хит — бледный, взъерошенный, в куртке, накинутой на пижаму. — Когда к нам с Дениз прибежала Энид, — заговорил он, и голос его дрожал, — я сразу понял, куда пропал мой пистолет. Простите, это моя вина.       Абрахам открыл рот, чтобы ответить, но Кэрол опередила. — Ты не виноват, Хит, — сказала она твердо. — Ты не отдавал Рону пистолет, у тебя его украли. — Но на будущее, — глухо добавил Дэрил, — носи всегда при себе. Или запирай в сейфе.       Хит виновато кивнул, принимая ключ от Абрахама, отпер дверь. Рона мужчины увели в подвал — туда, где почти четыре месяца назад сидел его отец. — Закройся изнутри, — приказал Абрахам Хиту, протягивая свой пистолет. — И не пускай никого постороннего.       Кэрол смотрела, как захлопывается дверь участка. Где-то там, в подвале, сидел мальчишка, который только что сломал жизнь и себе, и другим. Сын Пита — того самого, что бил жену и бежал из больницы во время атаки. Сын Джесси — женщины, которая только начала верить в новую жизнь. — Пойдемте в больницу, — позвала Кэрол.       У входа их ждали. Майки сидел прямо на снегу, съежившись и обхватив колени руками. Николас жадно курил в сторонке затяжку за затяжкой, кашляя и снова затягиваясь. — Майки, встань, — бросила Кэрол на ходу. — Застудишься.       Мальчик послушно поднялся, но в глазах его была пустота. — Что там? — спросила она у Николаса.       Тот выдохнул дым, раздавил окурок ногой. Полез в карман, достал пистолет — тот самый, с наклейкой на рукоятке. — Пока непонятно, — сказал он, протягивая оружие Абрахаму. — Вот. Из этого стреляли.       Абрахам взял, бегло осмотрел. Кивнул. — Точно, Хита. Любит он эту сопливую хрень на стволе оставлять. — И что теперь? — спросил Дэрил.       Кэрол посмотрела на дверь больницы, за которой ждали Рик, Мишонн, Андреа. Где, может быть, умирал Карл. Где, может быть, уже всё разрешилось — или нет. — Попробуем сначала разобраться, в каком состоянии Рик и Карл, — сказала она жестко. — И при этом самим не потерять хладнокровие.       Абрахам удовлетворенно кивнул, и они пошли к дверям.

***

      Дверь операционной открылась, и Рик вскочил со стула раньше, чем успел осознать это движение. Ноги держали плохо, в глазах плыло, но он стоял — потому что там, за дверью, был его сын.       Первым вышел Пит, на манжетах рукавов его халата кое-где запеклись капельки крови, въевшись в ткань. За ним — бледная Дениз, с красными от усталости глазами, и Розита, которая еще дрожащими руками сматывала в рулон оставшиеся чистые бинты.       Рик смотрел на них и не мог спросить — язык присох к небу, слова застряли где-то в горле колючим комком. — Жив, — сказал Пит без предисловий. Голос его звучал устало, но ровно. — Череп не задет — повезло дураку. Пуля прошла по касательной. Кровотечение остановили, ввели снотворное. Будет жить.       Рик покачнулся. Чья-то рука — Мишонн — поддержала его за локоть. — Глаз? — переспросил он. Голос звучал чужим, хриплым, будто не его. — Левый потерян навсегда, — жестко ответил Пит. — Но если тебя это утешит, могло быть хуже. Гораздо хуже.       Рик кивнул. Не потому что был согласен — потому что сил спорить не было. Жив. Карл жив. Остальное… остальное потом.       Где-то у входа раздался громкий выдох. Рик обернулся — Николас, стоявший с Майки, на миг прикрыл глаза. Потом мужик тряхнул сына за плечо: — Иди домой. Мать, наверное, с ума сходит.       Майки кивнул и выскользнул за дверь. Николас остался — привалился к стене, достал пачку сигарет, но закурить не решился.       В коридоре повисла тишина — тяжелая и липкая, как дёготь. Рик смотрел на дверь операционной, за которой спал его сын, и думал только об одном: жив. Жив.       Пит кашлянул. — Ну что, теперь-то расскажете, что случилось? — спросил он, и в голосе его проскользнула та старая, привычная едкость, от которой у Рика всегда сводило скулы. — Парень решил поиграть в ковбоя перед девчонками, так?       Мишонн глухо рыкнула — низко, зверино. Рик почувствовал, как внутри закипает та самая красная пелена, которая накрывала его в моменты ярости.       Он сделал шаг вперед, но Диана опередила. — Твой сын выстрелил в Карла, Пит, — сказала она спокойно — но в коридоре, казалось, похолодало.       Пит ухмыльнулся. — Сэм, что ли? Да он тени своей боится, этот мелкий…       И тут до него дошло: ухмылка сползла с лица, глаза расширились. Он переводил взгляд с Дианы на Рика, с Рика на Мишонн, с Мишонн на Андреа, и лицо его менялось — растерянность, неверие, ужас. — Рон? — выдохнул он.       Никто не ответил. Молчание было красноречивее любых слов.       Пит смотрел на Рика долго, не отрываясь. И тут в его глазах появилось то, чего Рик никогда раньше не видел. Мольба. — Не надо, Рик, — сказал Пит, и голос его дрогнул — впервые на памяти Рика. — Я прошу, не надо. Н-не убивай Рона.       Андреа, сидевшая на скамейке, подняла голову и исподлобья посмотрела на Пита. — Заткнись, — сказала она тихо, но слова врезались в тишину, как пули. — Просто заткнись.       Диана шагнула вперед, встала между Риком и Питом. — Мы все признательны тебе за помощь в спасении жизни Карла, Пит Андерсон, — сказала она жестко, чеканя каждое слово. — Но ты не в том положении, чтобы что-то просить взамен. — Я же… — Пит запнулся, сглотнул. — Я спас мальчишке жизнь. Я только прошу не убивать моего сына.       Рик посмотрел на него. Просто взглянул — без слов, без угроз, без обещаний.       И Пит заткнулся. Потому что в этом взгляде было всё: вся та тьма, что копилась внутри Рика месяцами, вся та ярость, что сжигала его изнутри, вся та боль, что разрывала сердце.       А внутри самого Рика поднимался шторм.       Рон, сын Пита. Того самого Пита, который бил жену, который бросил пациентов во время атаки, который одним своим существованием напоминал Рику о том, что мир несправедлив. Того самого Пита, который всё еще стоял между ним и Джесси, между ним и той нормальной жизнью, о которой он начал мечтать.       Рон стрелял в Карла. В его мальчика. В того, кто прошел через столько дерьма, что хватило бы на десятерых взрослых. В того, кто видел смерть матери, кто потерял из-за каннибалов Терминуса мизинец, кто потом хоронил сестру.       И теперь потерял глаз.       Мишонн будет требовать мести, Рик знал это. Она любила Карла как сына — может, не кровного, но такого же родного. Она пойдет до конца.       Но Рон — сын Джесси. Джесси, которая только начала улыбаться по-настоящему. Которая смотрела на него с той теплотой, о которой он уже и забыл. Которая приглашала на чай и смеялась его шуткам.       Если он убьет Рона — Джесси никогда не простит. Никогда. Она будет ненавидеть его так же сильно, как сейчас, наверное, ненавидит себя. Она будет защищать сына — потому что мать не может иначе. Рик знал это — сам был отцом.       А убить подростка, ребенка… Пусть виноватого, пусть совершившего непоправимое — но ребенка. Как жить с этим?       А Карл? Что скажет Карл, когда очнется? Что отец отомстил? Или что отец поступил по закону? Или что отец проявил милосердие?       Рик не знал. Шторм внутри ревел так, что в ушах звенело. — Я никого не убивал, — сказал он наконец. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Пока что.       Пит дернулся, открыл рот, но Рик уже отвернулся. Подошел к двери операционной, положил ладонь на холодную ручку. — Я хочу увидеть сына.       Дениз шагнула вперед. — Он спит. Снотворное сильное, до утра не очнется. Но ты можешь посидеть рядом.       Рик кивнул и толкнул дверь. — Рик, — окликнула Диана. Он обернулся. — Что нам делать с Роном?       Рик посмотрел на нее. Потом на Мишонн, которая стояла, сжав кулаки. На Андреа, которая придерживала живот и смотрела на него со смутной тревогой. На Кэрол, Дэрила, Абрахама, которые недавно вошли и замерли у входа. — Ничего, — сказал он. — Пока ничего. Он в участке? — Да, — ответил Абрахам. — Посадили. Хит сторожит. — Хорошо. Завтра решим. Когда Карл… когда я пойму.       Он вошел в палату и закрыл за собой дверь.       Карл лежал на кровати — бледный, почти прозрачный, с огромной повязкой на левой половине лица. Грудь поднималась и опускалась — ровно, спокойно. Живой.       Рик пододвинул стул, сел рядом. Взял сына за левую ладонь без мизинца, сжал осторожно. — Держись, сынок, — прошептал он. — И прости меня, если сможешь.       За дверью слышались тихие, взволнованные голоса. Кэрол что-то говорила Мишонн. Абрахам отвечал Диане. Пит, кажется, все еще стоял в коридоре, не решаясь уйти.       Рик не слышал их. Он смотрел на сына и считал удары его сердца по движению груди. Раз, два, три, четыре…       Жив. Остальное потом.       

***

      В палате было тихо. Только мерное дыхание Карла нарушало эту тишину — вдох, выдох, вдох, выдох. Рик сидел на стуле, сжимая в ладони холодные пальцы сына, и смотрел на повязку, закрывающую половину лица. Под ней — пустота. Там, где был глаз, теперь ничего.       Он не знал, сколько просидел так — может, минуту; может, час. Время здесь, в этой белой комнате, текло иначе — тягуче и одновременно стремительно.       За дверью снова послышались голоса. Рик сначала не хотел вслушиваться. Но один знакомый голос заставил его поднять голову.       Джесси была здесь.       Рик осторожно отпустил руку сына и поднялся. Ноги слушались плохо, но он заставил себя сделать шаг к двери, потом другой. Толкнул створку и вышел в коридор.       Открывшаяся перед ним картина заставила сердце пропустить еще один удар.       Джесси стояла в центре коридора, прижимая к себе Сэма, и лицо её было залито слезами. Рядом с ней, чуть поодаль, маячил Пит — растерянный, злой, но почему-то молчаливый. Вокруг — все остальные. Диана, Кэрол, Дэрил, Абрахам, Андреа, Мишонн. И все смотрели на Джесси. — Рик! — Джесси рванулась к нему, но Кэрол мягко удержала ее за плечо. — Рик, прошу тебя! Не надо! Пощади Рона!       Голос ее срывался, слова перемежались всхлипами. Сэм жался к матери, глядя на взрослых огромными испуганными глазами.       Рик остановился, посмотрел на нее и всех. — Джесси… — начал он, но не знал, что сказать.       Она уже обращалась ко всем — металась взглядом от Дианы к Кэрол, от Кэрол к Андреа. — Прошу вас! Он же ребенок! Он не хотел! Я знаю, он не хотел!       Диана стояла, скрестив руки на груди, и лицо ее было непроницаемо. Кэрол молчала, сжав челюсти так, что желваки ходили под кожей. Андреа, сидевшая на скамейке, придерживала живот и стыдливо смотрела куда-то в пол. — Джесси, — Андреа подняла голову, и голос ее звучал устало, но ровно. — Мы понимаем твою боль. Но Рон совершил тяжкое преступление. Возможно, получится найти компромисс — многолетнее заключение или изгнание из Александрии. — Изгнание? — Джесси всхлипнула. — Куда ему идти? Там же ходячие! Там… — А Карл теперь с дырой вместо глаза! — рявкнул Абрахам, выступая вперед. — И ты хочешь, чтобы мы этого гаденыша просто выгнали? Чтобы он привел сюда кого-нибудь похуже ходячих? Чтобы отомстил?       Дэрил глухо добавил: — Он может навести на нас врагов. Мародеры сейчас везде шатаются. — Или просто придет снова с пистолетом, — тихо, но внятно сказала Кэрол. — Он целился в детей.       Джесси замерла. Посмотрела на Кэрол — и в её глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние от нежданного предательства. — Но может, его спровоцировали? — попыталась она возразить. — Может, они вывели его из себя, а он просто… — Сэм, — Кэрол шагнула к мальчику, присела перед ним на корточки. Голос ее звучал мягко, но в глазах была сталь. — Скажи нам, как все было. Только правду.       Сэм сжался подле матери. Джесси обхватила его руками, защищая. — Не надо, — прошептала она. — Он маленький, он… — Он был там, — жестко сказала Кэрол. — Он видел, и он скажет правду. Сэм?       Мальчик переводил взгляд с матери на Кэрол, с Кэрол на Рика. Губы его дрожали. Он открыл рот и закрыл. Потом, опустив голову, заговорил — тихо, едва слышно: — Рон… он пришел с пистолетом. Целился в Майки, потом в Карла. А потом… потом в Синтию. Сказал, что убьет ее, потому что она Карлу дороже всех.       Кэрол побелела. Челюсти ее сжались так, что, казалось, зубы сейчас треснут.       Джесси покачнулась. Сэм всхлипнул и уткнулся лицом ей в кофту. — Это ничего не меняет, — прошептала Джесси. — Он мой сын. Я не могу… я не позволю… — Убить гаденыша, — прорычал Абрахам. — Да, — глухо отозвался Дэрил.       Кэрол молчала, но глаза ее метали молнии. — Будьте благоразумны! — Диана повысила голос, перекрывая шум. — Этого требую я как пока еще лидер Александрии! Мы не дикари! — Мы не дикари, — эхом отозвалась Андреа, прижимая руку к животу. — Мы цивилизованные люди. Должен быть суд, должно быть правосудие.       Все взгляды обратились к Рику.       Он стоял в центре коридора, и каждый из этих взглядов давил на него, как тонна кирпичей. Абрахам и Дэрил ждали крови. Кэрол ждала… он не знал, чего ждала Кэрол. Справедливости? Мести? Защиты для своей дочери? Диана ждала закона. Андреа ждала компромисса. Джесси ждала милосердия.       А Мишонн ждала… он боялся смотреть на Мишонн.       Рик глубоко вздохнул. Слова давались тяжело, каждое приходилось вытаскивать из себя клещами. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что никто этого не хотел. Наверное, даже сам Рон.       Джесси всхлипнула, прижимая Сэма крепче. — Мне сейчас тяжелее всех вас, — продолжал Рик. — Но я понимаю одно: мы не можем ссориться. Не можем развалиться на куски. Для меня главное, что Карл жив.       Он обвел взглядом коридор. — Я буду с ним всю эту ночь. А все остальные вопросы решим завтра. Я требую этого как констебль. Как ваш друг. Как отец.       Повисла тишина. Тяжелая, густая, как перед грозой. — Но этого мало, Рик, — раздался голос Мишонн.       Она поднялась со скамейки, и Рик увидел ее лицо. Оно было перекошено гримасой боли и ярости, но глаза были мокрыми от пролитых слёз: — Карл навсегда искалечен. — Я знаю, Мишонн, — Рик обернулся к ней, чувствуя, как внутри закипает своя ярость и раздражение. — Но мне не вернуть его глаза. — Его отняли! — выкрикнула Мишонн. — Что мне прикажешь делать?! — рявкнул Рик. Голос его сорвался, разнесся под сводами коридора. — Долг нужно уплатить! — Мишонн шагнула к нему, и в глазах ее горел тот самый огонь, который Рик видел у неё в бою. — Принцип талиона! Глаз Рона за глаз Карла!       Джесси ахнула. Пит дернулся вперед, но Абрахам перехватил его, сжав плечо железной хваткой. — Или другого сына, — добавила Мишонн, и её мстительный взгляд упал на Сэма.       Сэм пискнул и спрятался за спиной матери. Джесси ухватила его за плечо, закрывая собой. — Что? — прошептала она. — Что ты сказала?       Мишонн повторила, глядя прямо на Рика: — Карл — твоя кровь. И он дорог мне самой как сын.       Рик сделал к ней шаг, другой. Оказавшись рядом, заглянул в глаза, в которых плескалась такая знакомая и понятная боль. — Мишонн, — сказал он тихо, почти шепотом. — Не дай гневу помрачить твой рассудок. Этот вопрос закрыт. Ты поняла?       Она смотрела на него долго, очень долго. В её глазах стояли злые слезы — те самые, которые она никогда не позволяла себе показывать на людях. — Поняла, — выдохнула она наконец. — Спасибо, Рик, — прошептала за его спиной Джесси.       Рик развернулся и кивнул ей, а затем сделал шаг к двери операционной.       И в этот момент за спиной раздался крик. — НЕТ!       Рик обернулся.       Мишонн выхватила нож с пояса Дэрила — тот даже не успел среагировать, только удивлённо посмотрел на пустые ножны — и рванулась к Джесси.       Все произошло в считанные секунды.       Пит дернулся было вперед, но Абрахам уже держал его мертвой хваткой. — Не спеши, дружок.       Джесси вскрикнула, прикрывая Сэма собой. В последний момент она успела перехватить запястье Мишонн — и они замерли, сцепившись, нож сверкал в сантиметре от ее лица. — ПРЕКРАТИТЕ! — закричала Диана. — Ты слишком далеко зашла, — прошипела Джесси сквозь зубы, из последних сил удерживая руку Мишонн. — Ты строишь из себя праведницу, спасаешь котов с деревьев… а теперь все видят, кто ты на самом деле! — Я лишь защищала справедливость! — Мишонн дёрнулась, будто от пощёчины, и голос ее дрожал. — И где всё это теперь?! — Мишонн, отойди! — закричал Рик, бросаясь к ним. — Опусти нож, Мишонн! — вторила Андреа, с трудом поднимаясь со скамейки.       Джесси слабела — силы были неравны. Ее пальцы соскальзывали с запястья Мишонн. Еще секунда, и нож… — Карл — мой сын! — заорал Рик, перекрывая шум. — И я не буду никому мстить! Слышишь?!       Мишонн замерла. Она посмотрела на Сэма — тот сжался в комок за спиной матери, глядя на нее огромными от ужаса глазами. На Джесси, которая, шатаясь, все еще пыталась удержать ее руку. На Рика, стоявшего в двух шагах с перекошенным от боли лицом.       И до нее дошло.       Хватка ослабла, нож дрогнул в руке. Мишонн попыталась отступить, но Джесси, потеряв опору, качнулась вперед — и лезвие глубоко полоснуло по ее запястью, прорезав кофту. Джесси вскрикнула, отшатнулась и схватилась за рану — темные капли крови падали на пол одна за другой.       А потом нож выпал из руки Мишонн, звякнув об пол — она смотрела на свои руки, на кровь, на Джесси, и лицо ее было лицом человека, который только что очнулся от кошмара. — Ох, блин! — Розита рванулась вперед, протискиваясь между Абрахамом и Дэрилом. В руках у нее уже был бинт — остаток после операции. — Дайте посмотреть!       Джесси позволила увести себя в сторону, но взгляд ее был прикован к Мишонн. Страх, боль, ненависть — все смешалось в этом взгляде. — Разбирательство на сегодня окончено, — голос Дианы прозвучал устало, но твердо.       И в этот момент Андреа охнула, схватившись за живот, лицо ее исказилось от боли. — Ой… — выдохнула она. — Кажется, малыш решил, что сегодня слишком мало драмы.       Дениз и Кэрол мгновенно оказались рядом. Дэрил подхватил Андреа под руку, помогая сесть обратно на скамейку. — Дыши глубже, — Кэрол уже была в своем режиме — спокойная, собранная. — Все хорошо. Это просто толчок. — Просто толчок, — эхом повторила Андреа, но улыбка ее была кривой. — В такой-то день.       Рик стоял посреди коридора и смотрел на все это. На Джесси, которой Розита перевязывала руку. На Мишонн, которая попятилась к стене, глядя себе в под ноги, а потом бессильно сползла вниз. На Сэма, плачущего в бок матери. На Абрахама, все еще держащего Пита. На Диану, закрывшую глаза ладонью. На Андреа, которую окружили заботой.       Хаос, полный хаос. — Завтра, — сказал он громко, и взглянул на Диану, будто бы передавая ей эстафету власти. — Завтра в полдень в ратуше состоится суд.       Все замерли. — А сейчас — все свободны. Идите по домам.       Он повернулся и вошел в палату, не дожидаясь ответа.       Дверь закрылась, отсекая коридор с его разговорами, болью и кровью.       Карл лежал все так же — бледный, неподвижный, с повязкой на пол-лица. Рик подошел, опустился на стул. Взял сына за руку — пальцы сына были холодными, но пульс бился ровно. — Держись, сынок, — прошептал Рик, прижимаясь на мгновение щекой к его ладони. — И послушай, что я скажу.       За дверью стихали голоса: кто-то уходил, кто-то оставался, кто-то плакал. Рик не слышал их. Он слышал только дыхание сына. — Спустя столько времени, перебираясь с места на место, я понял кое-что. Во всём виноваты люди, не ходячие — вот главная проблема. Это место, Александрия, стало нам домом… но мы расслабились. Теперь всё изменится навсегда — с сегодняшнего дня, с этой самой секунды. Мы станем сильнее и крепче, чем прежде. Я вижу этот новый мир, все наши недостатки — и понял, как от них избавиться. Картинка такая отчетливая, будто бы я вижу ее с экрана домашнего кинотеатра. Ты ведь помнишь, сынок, что это такое?       Рик слабо улыбнулся воспоминаниям и продолжил: — Я думаю о пути, что лежит перед нами, и вспоминаю давно забытое чувство: мы словно идем по длинной дорожке из желтого кирпича, и эта дорога будет долгой и светлой. После всего, что с нами случилось, потеряв столько людей — я внезапно здесь обрел то, что как я полагал, мы уже давно потеряли. Надежду.       Он с тихой болью в груди посмотрел на сына и тихонько прошептал: — Я хочу показать тебе этот новый мир, сделать его реальностью для тебя. Пожалуйста, Карл — только не умирай, и я покажу его тебе. Пожалуйста.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Его мальчик был с ним.