Цена свободы. Дурман

Неделя после падения Малфой-мэнора превратилась для Гермионы в бесконечный, кровавый круговорот боли, пота и пороховой гари. Блэк-Менор гудел, как растревоженный улей. Выжившие стягивались сюда со всех уголков Лондона, и особняк, привыкший к тишине и порядку, теперь напоминал переполненный полевой госпиталь, совмещенный с казармой. Гермиона почти не спала. Себастьян, получивший от Беллатрикс карт-бланш на её подготовку, оказался безжалостным механизмом, лишенным функции «выключить». День первый. Она училась стрелять. Не из элегантного пистолета, который дала ей Беллатрикс, а из всего, что попадалось под руку. Короткоствольные автоматы, тяжелые помповые ружья, снайперские винтовки с оптикой, от которой после первого же часа разрывало глазницу. Отдача раз за разом вбивалась в плечо, превращая мышцы в желе. Себастьян заставлял её собирать и разбирать оружие с закрытыми глазами, пока пальцы не стирались в кровь о затвор. — Оружие — это продолжение руки, — монотонно бубнил он, поправляя её хват. — Пока ты думаешь, какой кнопкой стрелять, ты уже труп. День третий. Рукопашный бой. Её бросали в клетку с такими же, как она, новичками и выжившими охранниками. Мужчины, женщины — все были крупнее, сильнее, злее. Её швыряли на маты, били в корпус, в лицо, пока она не научилась уворачиваться. Кровь из разбитой губы заливала подбородок, глаза заплывали так, что она едва могла различать силуэты, но Себастьян не останавливал тренировку. Он просто стоял с планшетом и фиксировал ошибки. Гермиона озверела. На четвертый раз, когда её очередной раз повалили на пол, она не стала пытаться встать. Она вцепилась зубами в ухо противника и рвала, пока хруст хряща не стал громче её собственного рычания. Мужик заорал, отшатнулся, и она, используя инерцию, вскочила и въехала ему коленом в пах, а потом, уже когда он согнулся, добавила локтем по затылку. Себастьян впервые чуть заметно кивнул. — Хорошо. Инстинкт сработал. Повторим. День пятый. Она засыпала стоя в душе, и холодная вода приводила её в чувство. Тело превратилось в один сплошной синяк. Она перестала считать гематомы и ссадины. В столовой она жадно глотала протеиновые коктейли, не чувствуя вкуса, потому что мышцы жрали сами себя. Здесь же, за длинными столами, она впервые увидела тех, кто выжил. Их было не так уж много. Долохов — тощий, с залысинами, тот самый, что делал на неё ставки на первом собрании. Он отделался лёгкой контузией и царапиной от осколка, потому что в момент взрыва был в подвале, развлекался с пленным. Уолден — Макнейр, седой, с холодными глазами убийцы. Он руководил обороной и потерял двух своих лучших людей, но сам остался цел. Ходил мрачнее тучи и постоянно проверял оружие. Яксли — высокий, с неприятным, птичьим лицом, приближённый к Беллатрикс по финансовым вопросам. Он вообще не ночевал в Меноре в ту ночь — был на деловой встрече. Повезло. Алекто и Амикус Кэрроу — брат и сестра, двое безумных фанатиков, которых Гермиона раньше видела только мельком. Они выжили, потому что Амикус вломился в комнату сестры и вытащил её через окно за две минуты до взрыва их крыла. Теперь они ходили неразлучно и зыркали на всех волками. Исчезнувших было больше. Десятки имён и лиц, которые Гермиона видела в коридорах. Повара, уборщицы, охранники на постах. Медицинский персонал. Двое парней из отряда Забини, с которыми она столкнулась в машине по пути в Харлсден — оба погибли при взрыве главных ворот, пытаясь сдержать первую волну нападавших. Драко Малфой... о нём ходили разные слухи. Кто-то говорил, что его видели в подвале, когда начался пожар. Кто-то — что он выбрался через чёрный ход и сбежал, бросив всех. Но Гермиона боковым зрением заметила фигуру в чёрном, мелькнувшую в дальнем коридоре Блэк-Менора на второй день. Жив, значит. Ублюдок жив. О Забини не было ничего. Ни тела, ни слухов. Медицинское крыло взлетело на воздух одним из первых. Себастьян, когда она спросила в сотый раз, просто покачал головой и сказал: «Забудь. Его нет». Она не забыла. Она просто засунула это в тот самый холодный ящик внутри себя, где уже лежала смерть Рона и всё остальное, что нельзя было позволить себе чувствовать. На шестой день, вечером, когда Гермиона, пошатываясь от усталости, вышла из импровизированного спортзала, её перехватила незнакомая женщина. Высокая, сухая, с идеальным маникюром и лицом, не выражающим ничего, кроме профессионального внимания. — Мисс Уизли? Пройдёмте. Мисс Блэк ждёт вас в своих апартаментах. Апартаменты Беллатрикс в Блэк-Меноре оказались меньше, чем её пространство в Малфой-Меноре, но такими же мрачными. Только теперь здесь пахло не только сигарами и виски, но и гарью, которая, казалось, въелась в одежду хозяйки. Сама Беллатрикс стояла у высокого зеркала в полный рост, заканчивая застёгивать серьги. Крупные, чёрные, они смотрелись как траурные украшения. На ней было роскошное вечернее платье цвета воронова крыла, глубокое декольте, рукава-фонарики, струящаяся ткань, скрывающая линии тела, но подчёркивающая опасную грацию хищницы. — Разденься, — приказала она, даже не обернувшись. Гермиона замерла. — Не стой столбом. Снимай свою тренировочную рванину. Нужно посмотреть, что мы можем с этим сделать. Гермиона подчинилась. Стаскивая с себя пропахшую потом футболку, она увидела в зеркале своё отражение рядом с отражением Беллатрикс. Контраст был чудовищным. Идеальная, холёная женщина в чёрном шёлке и рядом — она. Тощее, жилистое тело, сплошь покрытое синяками всех цветов радуги: лиловыми, жёлтыми, зелёными. Ссадины на костяшках, разбитые губы, тени под глазами, которые не скрыть никаким тональником. Беллатрикс наконец обернулась и окинула её долгим, оценивающим взглядом. Она не поморщилась, не выказала отвращения. Наоборот, в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Хорошо, — сказала она, обходя Гермиону по кругу. — Синяки — это боевые шрамы. Их не нужно прятать. Их нужно... подавать правильно. Она подошла к огромному гардеробу, занимающему целую стену, и начала перебирать вешалки. — Сегодня важная ночь, Грейнджер. Мы едем на бал. — На бал? — переспросила Гермиона, чувствуя, как от абсурдности происходящего у неё начинается мигрень. — У нас война, наш дом взорвали, люди гибнут, а мы идём на бал? — Именно поэтому мы идём на бал, — отрезала Беллатрикс, вытаскивая длинное алое платье. — Потому что тот, кто показывает слабость после удара, — проигрывает. Верхушка синдиката должна видеть, что Блэк жива, здорова и пришла не за подачками, а за победой. И ты пойдёшь со мной. Как мой новый... проект. Она бросила платье Гермионе. Та поймала его. Ткань оказалась тяжёлой, гладкой, холодной. Алый, цвет крови. — Надевай. И не вздумай морщиться. Это лучший дизайнер в Европе. Платье сидело идеально. Оно облегало фигуру, подчёркивая талию и бёдра, но лиф был с хитрым вырезом, который, вместо того чтобы открывать грудь, открывал плечо и часть спины. И кобуру. Тонкую, чёрную, с плоским пистолетом, плотно прилегающую к телу под мышкой. Пистолет был виден при каждом движении. — Оружие — лучший аксессуар, — прокомментировала Беллатрикс, критически осматривая результат. — Макияж сделает Цисси. Она приехала час назад. — Нарцисса Малфой здесь? — А ты думала, я брошу сестру в разрушенном доме? — Беллатрикс хмыкнула. — Цисси умнее своего сына. Она успела уехать за час до атаки. Сейчас помогает с координацией. Нарцисса оказалась полной противоположностью сестре. Спокойная, холодная, безупречная. Её пальцы, унизанные кольцами, легко касались лица Гермионы, накладывая тональную основу, скрывающую синяки, но не трогая ссадину на скуле — её оставили как деталь. — Ты красивая, — равнодушно констатировала Нарцисса, заканчивая с помадой. — Жаль, что ненадолго. Гермиона хмыкнула. Коротко, зло. Комментарий Нарциссы был точным — её «красота» в этом мире действительно была расходным материалом, который мог исчезнуть в любую секунду. Беллатрикс, стоявшая у туалетного столика и наблюдавшая за сестрой через зеркало, вздернула бровь. Этот жест мог означать всё что угодно — от одобрения до насмешки. С Беллатрикс никогда нельзя было знать наверняка. — Цисси, дорогая, не пугай мне актив, — лениво протянула она, подходя ближе и беря в руки пульверизатор с духами. — Она ещё нужна мне боеспособной, а не рыдающей в подушку из-за твоих пророчеств. Она сделала шаг к Гермионе и, не спрашивая разрешения, брызнула духами ей на шею и запястья. Запах ударил в нос — тяжёлый, восточный, с нотами сандала и чего-то горьковато-сладкого, напоминающего остывшую кровь. — «Poison», — прокомментировала Беллатрикс, завинчивая колпачок. — «Яд». Старый, но надёжный. Подходит тебе больше, чем те нежные цветочные ароматы, которые ты, наверное, носила в универе. Гермиона промолчала. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Красное платье сидело идеально, но оно было чужим. Макияж от Нарциссы превратил её синяки в опасную игру теней, подчеркнул скулы, сделал губы алыми, как ткань на плечах. Из зеркала на неё смотрела не Гермиона Грейнджер, бывшая отличница и жена неудачника. Оттуда смотрела женщина, которую можно было купить, продать или убить. Которая сама могла купить, продать или убить. Тонкая грань, и Гермиона чувствовала, как стоит на ней обеими ногами. — Обувь, — скомандовала Беллатрикс, и служанка, которую Гермиона даже не заметила, материализовалась из воздуха с коробкой. Туфли были убийственными. Чёрные лаковые лодочки на умопомрачительно тонких шпильках. Гермиона посмотрела на них, потом на своё отражение. — Я не смогу в них ходить, — сказала она ровно. — Сможешь, — парировала Беллатрикс. — Это часть образа. Уязвимость. Женщина на высоких каблуках не может быстро бежать. Она не может эффективно драться ногами. Она — лёгкая добыча. Но только до тех пор, пока не вытащит пистолет из кобуры. Контраст, Грейнджер. В этом вся соль. Никто не ожидает выстрела от бабочки. Гермиона надела туфли. Они сжали ступни, выгнули спину, заставили её стоять прямо, почти по струнке. Было больно. Но боль она уже научилась терпеть. — Хорошо, — Беллатрикс отошла на шаг, любуясь результатом, как скульптор, закончивший работу. — Волосы. Цисси, распусти их. И немного накрути. Она должна выглядеть... опасной. Как медуза Горгона. Пальцы Нарциссы скользнули по волосам Гермионы, распуская тугой пучок, в который она обычно их собирала. Густые, непослушные пряди упали на плечи, и Нарцисса ловко обработала их щипцами, превращая в крупные, упругие локоны, которые змеями вились по обнажённой спине и алым плечам. — Готова, — констатировала Нарцисса, убирая инструменты. Беллатрикс подошла к Гермионе вплотную и взяла её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Сейчас, девочка, ты войдёшь в клетку со львами. Там будут мужчины, для которых женщина — это либо мать, либо дочь, либо шлюха. Ты не будешь ни тем, ни другим, ни третьим. Ты будешь загадкой. Ты будешь опасностью, которую они не могут сразу распознать. Ты будешь говорить мало, но метко. Улыбаться, но не кокетливо. И если кто-то посмеет прикоснуться к тебе без разрешения — ты имеешь полное право сломать ему пальцы. Но только после того, как посмотришь на меня и получишь кивок. Поняла? — Поняла, — ответила Гермиона. Беллатрикс удовлетворённо кивнула и отошла к двери, где её уже ждал Себастьян в идеальном чёрном костюме, больше похожий на гробовщика, чем на телохранителя. — Машина подана, мисс Блэк. — Отлично. Поехали, — бросила Беллатрикс через плечо. Дорога до поместья заняла около часа. За окном лимузина проплывали огни ночного Лондона, сменяющиеся темнотой загородных трасс, а затем — сиянием частного особняка, который возник из ниоткуда, словно мираж. Огромное здание в стиле английского барокко, залитое светом так, что казалось, будто внутри горит солнце. Длинная подъездная аллея, обсаженная стрижеными тисами, вереница машин, стоящих в очереди на досмотр, и люди. Много людей. Мужчины в смокингах, женщины в мехах и бриллиантах. И над всем этим — запах денег. Старых, въевшихся в стены, в паркет, в кожу сидений «роллс-ройсов» и «бентли». Запах власти, смешанный с едва уловимым ароматом страха. — Смотри внимательно, — Беллатрикс сидела напротив, поправляя причёску. — Тут каждый второй должен другому. Кто деньги, кто услуги, кто кровь. И каждый знает, что завтра его место может занять кто-то другой. Это не просто бал. Это перекличка. Спектакль, где все играют свои роли. И от того, насколько убедительно ты сыграешь, зависит, выживешь ли ты до утра. Она протянула руку и чуть поправила локон у лица Гермионы. — У тебя есть преимущество. Ты здесь новенькая. Ты никому ничего не должна. Ты просто мой... аксессуар. Пользуйся этим. Слушай, запоминай, но не вмешивайся без крайней необходимости. Машина плавно остановилась у парадного входа. Дверцу распахнул вышколенный швейцар в ливрее, и Гермиона впервые ступила на землю этого особняка на умопомрачительно высоких каблуках. Под ногами хрустел мелкий гравий, смешанный с лепестками роз — кто-то явно постарался создать атмосферу старой Англии. Внутри было ещё грандиознее. Высоченные потолки с лепниной, хрустальные люстры, от которых рябило в глазах, мраморные полы, натертые до зеркального блеска. Гостей встречал струнный квартет, игравший что-то приглушённое и элегантное. Но главным был не квартет. Главным был запах. Порох. Слабый, едва уловимый, но он витал в воздухе, смешиваясь с дорогим парфюмом. Кровь. Где-то, в подвалах или дальних комнатах, её запах просачивался сквозь стены. И старые деньги — запах нафталина, полированного дерева и кожи, запах библиотек и кабинетов, где решались судьбы не только этого синдиката, но и, возможно, половины Лондона. Они вошли в главный зал. И тут же десятки взглядов обратились к ним. К Беллатрикс. К её спутнице. Гермиона чувствовала эти взгляды кожей. Они были липкими, оценивающими, хищными. Мужчины смотрели на неё как на дорогую игрушку, которую Беллатрикс, возможно, выставит на торги. Женщины — с холодной ненавистью и завистью, оценивая платье, причёску, фигуру. И везде — тени. Люди, стоящие вполоборота, переговаривающиеся шёпотом, исчезающие в боковых коридорах. Беллатрикс взяла её под руку. Прикосновение было неожиданно тёплым и властным. — Дыши ровно, — шепнула она. — Улыбайся уголками губ. Не показывай страх. Пошли знакомиться с монстрами. Первым был Август Руквуд. Низкорослый, плотный мужчина с тяжёлым взглядом исподлобья и руками, унизанными перстнями. Он держал весь нелегальный игорный бизнес в восточном Лондоне. Пахло от него потом, дорогим виски и чем-то кислым — возможно, страхом его должников. — Беллатрикс, дорогая, — прогудел он, целуя ей руку. — А это кто с тобой? Новый телохранитель? Хорошенькая. — Это Гермиона, — Беллатрикс улыбнулась своей хищной улыбкой. — Мой новый аналитик. Умная девочка. Недавно помогла решить одну проблему в Харлсдене. Помнишь Кроху? Да, та самая. Руквуд посмотрел на Гермиону с новым интересом. Уже не как на игрушку. — Кроха? — переспросил он. — Сын Крысы? Слышал. Говорят, резня была знатная. Ты там была? — Была, — ответила Гермиона ровно. Голос не дрогнул. — Хм. — Руквуд окинул её долгим взглядом. — А выглядишь... интеллигентно. Не похожа на мясника. — Я и не мясник, — парировала Гермиона. — Я аналитик. Мясо режут другие. Я просто указываю, где резать. Руквуд замер на секунду, а потом расхохотался. Громко, на весь зал. — Белла, где ты нашла это чудо? Точно не в притоне? — Он похлопал её по плечу. — Ладно, девочка, запоминай. Если надоест работать на женщин — приходи. У меня для умных всегда место найдётся. — Я запомню, — кивнула Гермиона, чувствуя, как пальцы Беллатрикс чуть сильнее сжали её локоть. Потом был долгий, тягучий разговор с Антонином Долоховым, которого она уже знала по собраниям. Он был мрачнее тучи — его люди понесли серьёзные потери при взрыве. Он стоял у стены, сжимая в руке бокал с виски, и сверлил взглядом дальний угол зала. — Кэрроу там, — кивнул он в сторону, где Алекто и Амикус о чём-то оживлённо спорили с каким-то толстяком. — Уже вьются вокруг поставщиков. Чувствуют запах денег. Белла, присмотри за ними. Эти двое — как чума. Всё, к чему прикасаются, разлагается. — Я присмотрю, — отрезала Беллатрикс. — Ты лучше скажи, Уолден где? — Во дворе. Курит. Не любит эту суету. Говорит, от духов голова болит. Гермиона слушала, впитывала, запоминала. Имена, лица, связи. Кто кому должен, кто кого боится, кто с кем спит. Здесь, в этом зале, плелась паутина, более сложная, чем любая криминальная схема, которую показывал Себастьян. Она уже устала улыбаться. Челюсть сводило от напряжения, а ноги в убийственных туфлях начали неметь. Но Беллатрикс не отпускала, таская её от одной группы гостей к другой, представляя, демонстрируя, продавая — да, именно продавая, как дорогой лот. «Посмотрите, какой у меня актив. Умный, опасный, красивый. Кто хочет такой же?» И тут появился он. Корбан Яксли. Он возник из ниоткуда, как всегда. Просто оказался рядом, когда Гермиона на секунду отпустила локоть Беллатрикс, чтобы взять бокал шампанского с подноса проходящего официанта. — Мисс Уизли, — его голос, маслянистый и вкрадчивый, раздался прямо над ухом. — Вы сегодня затмеваете всех присутствующих дам. Даже Беллатрикс, простите мою дерзость. Гермиона обернулась. Яксли стоял слишком близко. Нарушая личное пространство. Его глаза, водянисто-голубые, бегали по её лицу, по вырезу платья, по открытому плечу. — Мистер Яксли, — кивнула она, делая полшага назад. — Вы слишком любезны. — Нисколько. Я просто ценю женскую красоту. И ум. Редкое сочетание в наши дни. — Он взял её за руку, ту, в которой она держала бокал, и чуть наклонился, заставляя её замереть. — Знаете, мисс Уизли, я наблюдал за вами весь вечер. Вы держитесь превосходно. Для человека, который ещё месяц назад... ну, вы понимаете. Он сделал многозначительную паузу, давая понять, что знает о её прошлом. — Беллатрикс, конечно, талантливый тренер, но, согласитесь, работа на женщину имеет свои ограничения. Вам никогда не хотелось... большей свободы? Большего простора для ваших талантов? Он приблизился ещё на сантиметр, и Гермиона почувствовала запах его парфюма — приторно-сладкий, с нотками увядающих цветов. — Мои таланты, мистер Яксли, полностью оплачены контрактом с мисс Блэк, — ответила она ровно, выдерживая его взгляд. — Я не собираюсь нарушать условия. — О, условия, — усмехнулся он. — Условия можно переписать. Всё в этом мире можно переписать за правильную цену. Или за правильный... актив. Его пальцы скользнули по её запястью выше, к локтю. Жест был собственническим, наглым. Гермиона внутренне сжалась, но не отдёрнула руку — ждала кивка от Беллатрикс. И кивок последовал. Едва заметный, со стороны бара, где Беллатрикс разговаривала с каким-то толстым итальянцем. Но Гермиона его увидела. — Мистер Яксли, — сказала она, и в её голосе появилась сталь. — Вы, кажется, забываетесь. Я не актив на ярмарке. И если вы не уберёте руку в ближайшие три секунды, я продемонстрирую вам ещё один свой талант, о котором вы, возможно, не слышали. Яксли замер. Его глаза сузились. Он не привык, чтобы ему отказывали, тем более так публично. — Вы мне угрожаете, мисс Уизли? — Предупреждаю. Есть разница. Пару секунд они смотрели друг на друга. Яксли оценивал, блефует она или нет. Потом, видимо, вспомнил, что на таких мероприятиях открытый конфликт с «активом» Беллатрикс может дорого ему обойтись. Он отпустил её руку и отступил на шаг. — Вы очень самоуверенны для человека, который только начал играть в эти игры, — процедил он сквозь зубы. — Запомните, мисс Уизли: самоуверенность часто приводит к падению. А падать здесь больно. — Я запомню, — ответила она. — Но вы тоже запомните: падать больно с любой высоты. Даже с вашей. Яксли сверкнул глазами, развернулся и ушёл, буквально врезавшись плечом в проходящего официанта. Тот чудом удержал поднос. Гермиона выдохнула. Адреналин колотил в висках. Она отошла к ближайшей колонне, чтобы перевести дух, и тут же рядом оказалась Беллатрикс. — Молодец, — одними губами произнесла она, не глядя на неё. — Красиво поставила на место. Но теперь у тебя есть враг. Яксли этого не простит. Он будет ждать момента. — Я знаю, — кивнула Гермиона. — И всё равно справилась. Хорошо. — Беллатрикс, наконец, посмотрела на неё. — А теперь идём. Нам нужно ещё перетереть с одним человечком насчёт поставок оружия. И держись рядом. Этот вечер ещё не закончен. Беллатрикс снова взяла её под руку, и они двинулись сквозь толпу. Гермиона послушно шла, но каждый шаг отдавался пульсирующей болью в стёртых ногах. Она уже не чувствовала пальцев в этих убийственных туфлях — только горячее, пульсирующее жжение. Глаза слипались, но адреналин, выработанный за вечер, всё ещё бурлил в крови, не давая провалиться в обморок. Они подошли к группе мужчин, стоявших у высокого окна. Один из них, грузный, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазками, сразу же уставился на Гермиону. Его звали Фергус, как представила его Беллатрикс. Он держал оружейные склады в нескольких графствах и, судя по запаху перегара и дешёвого табака, пил уже не первый час. — О, Белла, какая встреча, — прогудел он, оглядывая её спутницу. — А это что за фея? Твоя новая подружка? — Это мой аналитик, Фергус. И прошу не распускать руки. Она кусается, — отрезала Беллатрикс, но в её голосе проскользнула нотка собственничества. Фергус хмыкнул, но руку не протянул. Разговор пошёл о делах: цены на «калашниковы», новые поставки из Чечни, проблемы с таможней в Саутгемптоне. Гермиона слушала вполуха, тупо глядя в одну точку за спиной Фергуса, где, как ей казалось, плыли огни люстры. Когда разговор затянулся, Беллатрикс на секунду отпустила её локоть, чтобы жестикулировать, доказывая какую-то свою мысль. Гермиона воспользовалась моментом и прошептала: — Я ненадолго. В дамскую комнату. Беллатрикс бросила на неё быстрый взгляд, но кивнула. — Пять минут. Не задерживайся. Гермиона, стараясь не шататься на каблуках, двинулась прочь из главного зала, туда, где мерцала неоновая табличка с изображением дамы в шляпке. Коридор был пуст, но она чувствовала на себе чьи-то взгляды — камеры слежения, вмонтированные в лепнину, смотрели на неё равнодушными глазами объективов. Дверь в дамскую комнату была тяжёлой, обитой тёмной кожей. Внутри пахло дорогим мылом, пудрой и ещё чем-то приторно-сладким, напоминающим увядающие лилии. Гермиона подошла к зеркалу, оперлась руками о мраморную столешницу и посмотрела на себя. Из отражения на неё смотрела чужая женщина — бледная, с лихорадочно блестящими глазами, с идеальным макияжем, который уже начал слегка плыть от усталости. Она провела пальцем под глазами, убирая разводы туши, поправила локон. И тут дверь сзади открылась. Гермиона не обернулась. Она продолжала смотреть в зеркало, наблюдая, как в отражении появляется женская фигура. Высокая, худая, в облегающем серебристом платье, с короткой стрижкой и холодными, как лёд, глазами. Женщина была красива той острой, хищной красотой, которая не стареет, а только оттачивается с годами. — Гермиона Уизли, — произнесла она, и голос её прозвучал как скрежет металла по стеклу. — А я всё гадала, когда же ты появишься в уборной. Обычно новенькие долго не выдерживают в зале, бегут приводить себя в порядок после первого же удара по самооценке. Гермиона медленно повернулась. Женщина стояла, прислонившись к двери плечом, и рассматривала её с ленивым, презрительным интересом. — Мы знакомы? — спросила Гермиона ровно. — Пока нет. Но я знаю о тебе достаточно. — Женщина сделала шаг вперёд. От неё пахло теми же духами, что от Яксли, — приторно-сладкими, увядающими. — Меня зовут Вальбурга. Я... близкая подруга Корбана Яксли. Сердце Гермионы ёкнуло, но лицо осталось непроницаемым. — Приятно познакомиться, — сухо ответила она, делая движение к выходу. — Мне пора. Мисс Блэк ждёт. — Подожди, — Вальбурга шагнула вперёд и преградила ей путь. Её рука, унизанная тяжёлыми перстнями, легла на плечо Гермионы, останавливая. — Я не закончила. Гермиона замерла. Прикосновение было холодным и властным, как укол скальпеля. — Я видела, как ты разговаривала с Корбаном, — продолжила Вальбурга, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты, маленькая выскочка, посмела ему отказать. Прилюдно. Ты хоть понимаешь, кто он такой? — Догадываюсь, — ответила Гермиона, глядя ей прямо в глаза. — Нет, не догадываешься. — Вальбурга приблизилась почти вплотную, и Гермиона почувствовала её дыхание — холодное, с мятным оттенком. — Корбан не прощает унижений. И я не прощаю. Ты здесь чужая, Уизли. Ты — никто. Подстилка, которую Беллатрикс подобрала на помойке. И если ты думаешь, что твой контракт с ней защитит тебя от... последствий, ты глубоко ошибаешься. Её пальцы впились в плечо Гермионы, оставляя синяки поверх старых гематом. — Запомни, — прошептала Вальбурга, почти касаясь губами её уха. — В этом мире женщины вроде тебя долго не живут. Либо ты становишься чьей-то тенью, либо исчезаешь. И если ты ещё раз посмотришь на Корбана или подойдёшь к нему ближе, чем на метр, я лично позабочусь, чтобы твой контракт с Беллатрикс закончился досрочно. В морге. Она отступила на шаг, и на её губах заиграла хищная улыбка. — А теперь иди. И помни: я слежу за тобой. Гермиона выдержала паузу. Внутри неё кипела ярость, но она заставила себя улыбнуться — той самой холодной, расчётливой улыбкой, которой учил Себастьян. — Передавай привет своему Корбану, — сказала она спокойно. — И скажи, что если ему так нужна моя компания, пусть обращается напрямую. А тени... тени меня не пугают. Тени исчезают, когда включаешь свет. Она обошла Вальбургу, толкнула дверь и вышла в коридор, стараясь не бежать. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли. Но она шла ровно, с прямой спиной, как учили. Вернувшись в зал, она сразу нашла взглядом Беллатрикс. Та стояла у того же окна, но Фергус уже ушёл. Беллатрикс разговаривала с каким-то пожилым мужчиной, но, увидев Гермиону, жестом отпустила его и двинулась навстречу. Её глаза, холодные и цепкие, скользнули по лицу Гермионы, задержались на мгновение дольше обычного. — Что-то случилось? — спросила она тихо, беря её под руку. — Нет, — ответила Гермиона слишком быстро. Беллатрикс прищурилась. Она ничего не сказала, но её пальцы на локте Гермионы сжались чуть сильнее. Они отошли в сторону, в небольшую нишу у колонны, скрытую от посторонних глаз тяжёлой портьерой. — Грейнджер, — голос Беллатрикс упал до шепота, но в нём зазвенела та самая опасная нотка, которая не предвещала ничего хорошего. — Я вижу, когда мне врут. У тебя на лбу написано, что в уборной случилось что-то дерьмовое. Колись. Гермиона помедлила. Рассказывать о Вальбурге значило признать свою уязвимость. Но врать Беллатрикс было ещё опаснее. — Там была женщина, — сказала она наконец. — Вальбурга. Сказала, что она близка с Яксли. Пригрозила, что если я ещё раз приближусь к нему, меня уберут. Беллатрикс замерла. Её лицо на секунду исказилось — не гневом, нет. Чем-то другим. Чем-то, что Гермиона не смогла сразу идентифицировать. — Вальбурга, — повторила она, и это имя прозвучало как ругательство. — Старая сука. Держится за Яксли, как репей за собачий хвост. Боится, что он найдёт кого-то помоложе. Она помолчала, и вдруг её пальцы, лежавшие на локте Гермионы, переместились на подбородок, заставляя девушку смотреть себе в глаза. Взгляд Беллатрикс был тяжёлым, пронзительным, почти гипнотическим. — Слушай меня внимательно, Грейнджер. Ты — моя. Моя собственность. Мой проект. Моя... инвестиция. — Она выделила каждое слово. — И никто — слышишь, никто — не имеет права тебе угрожать, трогать тебя или даже смотреть на тебя без моего разрешения. Ни Яксли. Ни его шлюха. Никто. Её голос стал тише, но от этого ещё опаснее. — Если какая-то мразь посмеет подойти к тебе в следующий раз, ты не прячешься в уборную и не терпишь. Ты либо зовёшь меня, либо решаешь проблему сама. У тебя есть пистолет, Грейнджер. Ты умеешь им пользоваться. И если Вальбурга ещё раз откроет рот в твою сторону, ты имеешь полное право прострелить его нахрен. А я разберусь с последствиями. Гермиона моргнула, не веря своим ушам. Беллатрикс защищает её? Или просто защищает свою собственность? — Но, — продолжила Беллатрикс, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное, собственническое, — если я узнаю, что ты позволяешь кому-то другому тебя трогать, или, не дай бог, сама ищешь с ними контакта... Я лично привяжу тебя к стулу и буду смотреть, как Драко выполняет свою работу. Поняла? — Поняла, — выдохнула Гермиона. — Вот и славно. — Беллатрикс отпустила её подбородок и провела пальцем по щеке, почти ласково, но этот жест был более пугающим, чем любая угроза. — Ты моя, Грейнджер. Не забывай об этом. Она выпрямилась, поправила платье и снова взяла Гермиону под руку. — А теперь пошли. Мне надоел этот бал. Ещё пара нужных людей, и мы уезжаем. Оставшуюся часть вечера Гермиона провела как в тумане. Она кивала, улыбалась, пожимала руки, но мысли её были далеко. Угроза Вальбурги, странная реакция Беллатрикс, и главное — надежда, теплившаяся где-то глубоко внутри, смешивались в ядовитый коктейль. И когда уже под утро, когда зал начал пустеть, а музыка стихла, к ней подошёл молодой официант. Он споткнулся, уронил салфетку, и в руку Гермионы скользнул тёплый, мятый клочок бумаги. Она замерла. Развернула его под прикрытием бокала, который всё ещё сжимала в другой руке. «Жив. Не ищи. Скоро буду. Береги себя. Не верь никому из них. — Б.» Мир вокруг неё рухнул и собрался заново. Блейз жив. Блейз, единственный, кто был с ней честен, кто прикрывал её спину, кто сказал «я с тобой» — жив. Она сжала записку в кулаке, чувствуя, как острые края бумаги впиваются в ладонь. Лицо осталось непроницаемым, но внутри бушевал ураган. — Ты чего застыла? — голос Беллатрикс раздался прямо над ухом. — Устала? Гермиона повернулась к ней, и в её глазах уже не было страха. Только ледяная, концентрированная решимость. — Задумалась, — ответила она, убирая записку в клатч, поверх визитки Яксли. — Смотрю на всё это и думаю... Крыса — это лишь верхушка айсберга, да? Он просто пешка в этой игре. Беллатрикс усмехнулась. Горько, но одобрительно. — Доходит наконец. Да, Грейнджер. Крыса — это проблема сегодняшнего дня. А завтра будет новая. И послезавтра. Потому что мы живём в мире, где правила пишут вот такие, — она обвела рукой зал, — монстры. И чтобы выжить, нужно стать одним из них. Она повернулась к Гермионе и взяла её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. В этом жесте уже не было угрозы. Было что-то похожее на уважение. — Ты сегодня хорошо показала себя. Особенно с Фенриром. И с Яксли. И даже с Вальбургой — Себастьян доложил, что ты вышла оттуда с прямой спиной. Я ценю это. Она отпустила её и направилась к выходу. — Едем домой, Грейнджер. Завтра тяжёлый день. В машине, на обратном пути в Блэк-Менор, Беллатрикс молчала. Гермиона сидела напротив, глядя в тёмное окно, за которым проносились огни ночного города. В ушах всё ещё звучала музыка, в ноздрях стоял запах дорогих духов и чужого пота. Она чувствовала, как отклеиваются накладные ресницы, как саднит ссадина на скуле, как ноют стёртые в кровь ноги. И впервые за долгие недели, сжимая в руке клатч с надеждой, она позволила себе улыбнуться. Тенью. Едва заметно. Но это была её улыбка. Улыбка хищника, который нашёл след. В салоне лимузина было тихо. Только мягкий шелест шин по асфальту и приглушённый гул мотора. Беллатрикс сидела напротив, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела в окно на убегающие огни. Её профиль, освещённый тусклым светом салона, казался высеченным из камня — острый, красивый, безжалостный. Гермиона сжала клатч на коленях, чувствуя сквозь тонкую ткань визитку Яксли и записку от Блейза. Два полюса, два возможных будущих. Она не знала, что выберет, но знала точно — выбора у неё больше не отнимут. — О чём думаешь? — голос Беллатрикс прозвучал неожиданно мягко, без обычной стали. Гермиона повернула голову. Беллатрикс смотрела на неё в упор. В её глазах не было обычного холода — только усталость и странная, почти человеческая заинтересованность. — О сегодняшнем вечере, — ответила Гермиона честно. — О том, как быстро здесь всё меняется. Ещё месяц назад я была никем, а сегодня меня готовы убить две женщины — одна за то, что посмела отказать её мужчине, другая... — Она запнулась. — Другая? — Беллатрикс приподняла бровь. — Другая за то, что посмела быть её собственностью, — закончила Гермиона, глядя ей в глаза. В салоне повисла тишина. Беллатрикс не отвела взгляда. Наоборот, в её глазах мелькнуло что-то — не гнев, не насмешка, а что-то более глубокое, тёмное. — Ты умная, Грейнджер, — наконец сказала она. — Умнее, чем я думала. И это одновременно твой главный козырь и твоя главная проблема. Она отвернулась к окну и заговорила, глядя на пролетающие мимо огни: — Месяц назад, когда ты впервые вошла в мой кабинет, я видела перед собой сломанную куклу. Наркоманка с трясущимися руками, которая готова была на всё, лишь бы не чувствовать боли. Таких я перевидала сотни. Они либо ломаются окончательно и сгнивают в подвалах, либо становятся удобным инструментом — на время. — А я? — тихо спросила Гермиона. — А ты... — Беллатрикс помедлила. — Ты удивила меня.

***

Две недели назад. Тренировочный зал Блэк-Менора. Гермиона валялась на матах, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, мышцы тряслись мелкой дрожью, из разбитой губы текла кровь. Себастьян стоял над ней с планшетом, равнодушно фиксируя время. — Вставай. Норматив не выполнен. Она попыталась подняться, но ноги не слушались. И тут дверь открылась. Вошла Беллатрикс. На ней был безупречный брючный костюм, волосы уложены, ни следа пота или усталости. — Себастьян, выйди, — коротко приказала она. Себастьян вышел, даже не взглянув на Гермиону. Беллатрикс подошла к матам и остановилась, глядя на распластанное тело сверху вниз. — Ты похожа на дохлую кошку, — констатировала она. — Спасибо за поддержку, — прохрипела Гермиона. Беллатрикс неожиданно присела на корточки рядом с ней. Её пальцы, холодные и сухие, легли на запястье Гермионы, проверяя пульс. — Сердце колотится как бешеное. Организм на пределе. Себастьян перегибает палку, но ему нужен результат. — Она помолчала. — Знаешь, в чём твоя проблема, Грейнджер? — В чём? — выдохнула Гермиона. — Ты дерёшься как интеллигентка. Ждёшь, когда противник сделает ошибку, анализируешь, просчитываешь. В клетке это не работает. В клетке нужно звереть. Она выпрямилась, сняла пиджак, бросила его на скамью и закатала рукава блузки. На её предплечьях виднелись старые шрамы — ножевые, пулевые, разные. — Вставай. Я покажу тебе, как надо. Гермиона с трудом поднялась. Беллатрикс встала напротив, приняв боевую стойку — хищную, расслабленную, опасную. — Нападай. — Что? — Нападай, я сказала. Или ты думала, я только командовать умею? Гермиона рванула вперёд, пытаясь ударить, но Беллатрикс ушла в сторону с грацией танцовщицы, и её рука, жёсткая, как стальной прут, врезалась Гермионе под рёбра. Та согнулась, хватая воздух ртом. — Плохо. Ты идёшь прямо, как танк. Противник видит твои глаза, твои плечи, твой замах. Удар должен быть неожиданным. Следующие полчаса Беллатрикс гоняла её по залу, как котёнка. Она была быстрее, жёстче, безжалостнее. Каждый удар ставил синяк, каждое движение было точным и экономным. Но когда Гермиона, уже валясь с ног, в очередной раз попыталась встать, Беллатрикс вдруг остановилась и протянула ей руку. — Хватит на сегодня. Ты не железная. Гермиона, тяжело дыша, ухватилась за её ладонь, и Беллатрикс рывком поставила её на ноги. На секунду их лица оказались близко. В глазах Беллатрикс мелькнуло что-то — не гордость, не жалость. Что-то тёмное, собственническое. — Ты выживешь, Грейнджер, — тихо сказала она. — Вопреки всему. Я позабочусь об этом.

***

Гермиона моргнула, возвращаясь в реальность лимузина. Беллатрикс по-прежнему смотрела в окно, но её рука, лежащая на сиденье, была расслаблена. Почти по-дружески. — Ты помнишь тот день в спортзале? — спросила Гермиона, сама не зная, зачем. Беллатрикс повернула голову. В её глазах мелькнуло удивление, но быстро сменилось пониманием. — Помню. Ты была похожа на выжатый лимон, но продолжала вставать. Это... впечатляет. — Ты сказала тогда, что позаботишься о том, чтобы я выжила. — И позаботилась, — усмехнулась Беллатрикс. — Ты жива, здорова, более-менее трезва и только что унизила одного из самых влиятельных людей в этом городе. Я считаю, неплохой результат за месяц. Она помолчала и добавила уже серьёзно: — Но не думай, что это было легко. Я вложила в тебя кучу времени и ресурсов. Ты — мой эксперимент, Грейнджер. И я не люблю, когда эксперименты проваливаются. — А если эксперимент выйдет из-под контроля? Беллатрикс посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда я его усыплю. Скажем так, гуманно. В её голосе не было угрозы. Только констатация факта. И это было страшнее любых криков. Лимузин плавно затормозил у ворот Блэк-Менора. Гермиона моргнула, возвращаясь в настоящее. — Мы приехали, — Беллатрикс уже открывала дверцу. — Выходи. Они вышли из машины. Ночной воздух обжёг лёгкие свежестью. Особняк возвышался перед ними тёмной громадой, лишь кое-где горели окна. — Грейнджер, — окликнула её Беллатрикс, когда они уже входили в холл. Гермиона обернулась. — Завтра в шесть утра тренировка. Себастьян будет ждать. Не опаздывай. — Я помню, — кивнула Гермиона. Беллатрикс сделала шаг к ней, взяла за подбородок, заставляя смотреть в глаза. На секунду её лицо оказалось совсем близко. — Ты хорошо держалась сегодня. Я горжусь тобой, — прошептала она почти неслышно. И прежде чем Гермиона успела ответить, Беллатрикс отпустила её, развернулась и ушла вглубь особняка, оставив после себя только запах «Poison» и лёгкое облако сигарного дыма. Гермиона осталась одна в пустом холле. Она сжала в руке клатч, чувствуя сквозь ткань записку от Блейза. Маленький огонёк надежды в этом мире тьмы и стали. Она поднялась в свою комнату, скинула убийственные туфли, разделась и встала под горячий душ. Вода смывала усталость, макияж, чужой запах, но не воспоминания. Перед глазами стояло лицо Беллатрикс в момент, когда та сказала «я горжусь тобой». Странное, тёплое, почти материнское. И одновременно — опасное, собственническое, требовательное. Гермиона выключила воду, закуталась в халат и подошла к окну. За решёткой серело зимнее небо. Скоро рассвет. Скоро новая тренировка. Скоро новая битва. Она развернула записку и перечитала в сотый раз: «Жив. Не ищи. Скоро буду. Береги себя. Не верь никому из них». Блейз жив. Он где-то там, прячется, ждёт. И он придёт. Она спрятала записку в тайник, который нашла в стене за картиной, и легла на кровать, глядя в потолок. Мысли путались, усталость наваливалась тяжёлым одеялом. Последнее, что она увидела перед сном, было лицо Беллатрикс. Холодное, красивое, опасное. И где-то глубоко внутри, в той части души, которую Гермиона пыталась сохранить нетронутой, шевельнулось странное, незнакомое чувство. Не страх. Не ненависть. Что-то, чему она пока не могла подобрать названия. За окном занимался рассвет. Новый день в Блэк-Меноре начинался. И Гермиона Грейнджер была готова встретить его.