addicted

Гэвин замирает на месте. Опасные нотки в голосе пластикового ублюдка едва не заставляют выронить сигарету из ослабевших вдруг пальцев. Сердце забилось чаще, а ладони стали липкими. В этот момент, под бесстыже анализирующими его реакции серыми глазами, Гэвин понял — ему пиздец. Рид бы не смог описать словами чувство, которое он испытывает каждый раз, когда чувствует себя не в безопасности. Грудь вдруг начинает сдавливать, и это ощущение далеко от удушья — оно ближе к восторгу. Дыхание становится частым, загнанным, во рту пересыхает. Страх нарастает, заставляя кончики пальцев неметь, и, боже, помоги, — Рид скулит от этого ощущения. Прикусывает нервно нижнюю губу, чтобы заткнуть себя, когда дрожь сползает к пояснице, отворачивает лицо с раскрасневшимися щеками. Ему было бы почти плевать, окажись он в той же ситуации с кем угодно другим. Он слышал столько угроз и опасного тона преступников, прижавших нож к его глотке, свист пуль, пролетевших в паре сантиметров от его виска, чувствовал боль в треснувших рёбрах, — весь адреналин, что растекался по его телу в такие моменты, заставлял его лишь выкладываться сильнее, не бороться за жизнь, а с азартом играть за последний вдох. Но огромная, бессмертная и нечеловечески сильная железка взглядом побуждает его тело замереть на месте. Это не то же самое, что и всегда. Рид пытается придти в себя. Молчание Ричарда напрягает. Мысленно детектив матом обращается к своим онемевшим рукам, повидавшим немало драк, чтобы они уже сделали хоть что-то. Выходит лишь в привычном жесте накрыть лицо левой рукой, чтобы с наигранно уставшим видом потереть шрам на переносице. — Отойди, напрягаешь. Гэвину лучше бы не видеть, с каким лицом сейчас на него лупит андроид. Ричард, наверное, и сам не в курсе, что сейчас его взгляд больше не похож на типичный для него высокомерный, — он больше смахивает на голодный. — Мне вас даже жаль. Рид поднимает удивленный взгляд, отрывая руку от переносицы, и в следующую же секунду оказывается прижат к стене огромным телом. — Вам так не повезло работать со мной. Сильные пальцы сжимаются на челюсти детектива, что не может проронить ни слова. Хочется только выть под хищным взглядом. Да что с ним, блять, такое. Ричард медленно наклоняется к уху детектива, будто собирается рассказать какой-то секрет. — Ваши попытки скрыть свои реакции от передового андроида-расследователя выглядят так жалко. С почти снисходительной улыбкой девятисотый выпрямляется в полный рост, аккуратно, но крепко удерживая Рида за подбородок. — Но мы напарники, так ведь? Я помогу вам с ними разобраться. Рид упирается ладонями в широкие плечи. По его взгляду видно, что он начинает паниковать. Тело впервые наотрез отказывается слушаться его, и это плюсом к тому, что сдвинуть с места ебаного Терминатора физически невозможно. — Хватит хуйню нести, ебаный пластиковый ублюдок, отойди от- Нет. Нет, нет нетНЕТНЕТНЕТНЕТ. Если девизом Гэвина по жизни была фраза «чёб такого спиздануть, чтобы мне в ебало прописали», то сейчас самое время, чтобы подумать о смене имиджа, пока не стало слишком поздно. А поздно вот-вот станет, судя по критическому уровню стресса, что засекают сканеры Ричарда. И причина проста до безобразия. Пластиковая рука, что сжалась на шее детектива. Рид замирает и чувствует, как немеют губы. Смотрит немигающим взглядом куда-то в пустоту. В горле перехватывает не от давления — от осознания. Ладонь лежит на шее, как ошейник, просто обозначая власть. Большие пальцы почти ласково гладят пульсирующую жилку, и каждый удар сердца Гэвина отдается в эту стальную ладонь — слабый, панический сигнал. Ричард никогда прежде не испытывал такого сильного желания рассмеяться во весь голос, и сдерживать себя в нём не стал. Получилось хрипло, издевательски. — Ваш пульс, детектив, — голос Ричарда звучит где-то сверху, спокойный, почти скучающий, как будто он комментирует погоду, — Сто двадцать три удара в минуту. Адреналин зашкаливает. Зрачки расширены, — он наклоняет голову, заглядывая Гэвину в глаза с пугающей близостью, — и вы пытаетесь скрыть это от меня? Рид хочет сказать что-то едкое, что-то привычное, что-то, что вернет их на безопасную территорию взаимной ненависти. Вместо этого из горла вырывается сдавленный полувсхлип, когда пальцы Ричарда чуть сильнее сжимаются — достаточно, чтобы Гэвин почувствовал дрожь, бегущую к пояснице. — Отпусти, — шепчет он, и это звучит жалко. Он ненавидит себя за этот шепот. Так жалко, что можно было бы и расплакаться, ведь Рид сам знает, что врёт. Это всё по-тупому похоже на ложь провинившегося пацана и отсылает к временам, когда приходилось врать о плохой оценке, отчитываясь перед отчимом и получая леща по шее. Отличий всего несколько: Гэвину больше не четырнадцать, врёт он совсем не об оценке, перед ним не отчим, и у него стоит. — Нет, — Ричард произносит это так же просто, как если бы Гэвин попросил его передать рапорт. — Вы не в том состоянии, чтобы принимать решения. К тому же, я знаю, что вам нужно. Хватит делать вид, будто вам всё это неприятно. — Руки... убери... Гэвин хватается за запястье Ричарда, пластик встречается с его влажными от пота ладонями. Дёргает. Тщетно. Конечно, тщетно. Андроид даже не шевелится, только наблюдает с тем пугающим спокойствием хищника, который загнал добычу в угол и теперь решает, что с ней делать. В Гэвине же в это время программный сбой похлеще, чем у девиантных андроидов. У людей тоже частенько случаются интеллектуальные ДТП. Так хочется отдать уже контроль над своим жалким существованием кому-то, кроме себя. Пусть даже это будет железка с болтами. Страх неспроста так заводит — Гэвину хочется ему сдаться. Это чувство, поглощающее целиком, существовавшее с человеческим родом с допотопных времён и присущее каждому живому существу — единственное, что даёт тебе понять, что ты всё ещё жив. В конце концов, всё, что остается обычному смертному и то, что с тобой до самой смерти и останется — это страх. — Знаете, что я вижу? — Ричард наклоняется так близко, что его прохладное дыхание касается щеки Гэвина. — Человека, который всю жизнь бежал навстречу опасности, потому что боялся только одного — остаться с собой наедине. Гэвин сглатывает. Пластиковый ублюдок только что ножом вскрыл его грудную клетку и пялится на голое бьющееся сердце. Ещё немного, и он поверит, что с новым обновлением Ричарду подгрузили способность читать мысли. — Замолчи, — выдыхает Рид, и в его голосе наконец-то появляется что-то настоящее, не напускное — не злость, не паника, а мольба. Мольба, которую он никогда никому не показывал. Ричард молчит несколько секунд, сканируя его лицо, расширенные зрачки, дрожащие губы. — Послушайте, Гэвин, — Ричард начинает мягко, даже нежно. Хочется поддаться этому тону, — Сейчас я отпущу вашу шею, так как уровень ваших биометрических показателей близок к состоянию, в котором люди обычно теряют сознание. И после этого вы будете делать всё, что я вам скажу. Он убирает руку с шеи Гэвина так медленно, что каждый миллиметр отрыва ощущается как потеря. Отступает на один шаг, давая пространство для дыхания. Но не сводит глаз. — Это не страх, Гэвин, — тихо говорит Ричард, и впервые в его голосе нет насмешки. Только холодная, клиническая констатация факта. — Это голод. Вы боитесь не меня. Вы боитесь, что я дам вам то, чего вы так долго хотели, и вы не сможете это принять. Рид медленно сползает по стене. Ощущение, будто рука андроида на шее — всё, что держало его на ногах. Снизу вверх смотреть на андроида оказалось приятно. Да, Рид грёбаный мазохист. Гордость и носик кверху не позволяют признаться в этом даже себе. Ему действительно не повезло, что в напарники ему досталась такая проницательная железка. — Поднимайтесь, Гэвин. Как я уже говорил, мы напарники. Как я могу бросить вас в вашей собственной битве? В этой фразе Гэвин слышит обещание. Он верит ему и полностью сдаётся. — Тогда заставь меня подняться. Уголок губ андроида плавно пополз вверх. Это будет интересная игра.