Поезда

Валера открыл глаза за минуту до того, как цифры на телефоне моргнули ровно 5:57. Сколько себя помнил Машинистов, он всегда просыпался раньше будильника. Короткостриженый парень полежал секунду, глядя в потолок и отходя ото сна. В комнате было тихо, только Сенька слева посапывал, уткнувшись носом в подушку. Жекина половина пустовала. Валера скосил глаза на его кровать — одеяло скомкано и наполовину свесилось на пол, подушка валяется в ногах, на тумбочке стоит недопитая кружка, в которой уже образовалась собственная экосистема, и пепельница, которую Жека забыл спрятать от комендантши. Валера поморщился. Сам он курил исключительно на улице, дома этот запах не выносил.       «Опять запропастился куда-то, на пары не ходит», — подумал Валера без злобы, скорее с привычным равнодушием. — «Ну и бог с ним, это ж Жека, рано или поздно выкарабкается. Чёрт удачливый» — ругнулся про себя парень. Он поймал себя на мысли, что даже как-то завидно. Жека жил легко: поссорился с преподом — отмазали, прогулял пары - выкрутился, влип в очередную историю — вышел сухим из воды. И так во всем, у него была какая-то звериная непрошибаемость, которой у Валеры не было. Валера же всё тянул на себе. Дом, работу, учёбу, долг перед матерью, перед сестрой, перед фамилией, в конце концов. А Жека просто плыл по течению, и оно его почему-то всегда выносило на берег целым и невредимым.       «Везёт же некоторым», — мелькнуло в голове, но Валера тут же отогнал непрошенную мысль. — «Завидовать — дело последнее. У каждого своя ноша». Он перевёл взгляд на Сеньку. Тот безмятежно сопел на односпальной кровати, сложив руки на груди. Сенька был из хорошей семьи, мама-учительница, папа-инженер. Наталья Геннадьевна звонила каждый вечер ровно в девять, Валера уже как-то и привык к их этому ритуалу. Иногда даже ловил себя на том, что неосознанно подслушивал. Мать Сени спрашивала того про еду, про пары, про то, тепло ли одевается. Тот хоть и отвечал односложно, но тон голоса выдавал тёплое отношение к матери. От своей Валера таких вопросов не слышал уже давненько. Он быстро отвернулся к стене, когда понял, что задумался об этом. Сенька учился хорошо, ходил на все пары, конспекты вёл аккуратно. Валера пару раз помогал ему по мелочи — там, где Сенька не умел, а Валера умел. Было одно дельце, так скажем, про которое оба молчали. Месяца два назад. После того случая Сенька как-то особенно благодарно заглядывал в глаза и перестал жадничать конспектами. Валера поднялся рывком. Общажная комната была самая обыкновенная: четыре кровати, над каждой из которых полка для личных вещей, два стола у противоположных стен и шкафа, старых, рассохшихся, с вечно перекошенными дверцами. У Валеры всё руки не доходили подкрутить и смазать петли. На его половине - теперь уже заправленная кровать, с ровными уголками, одеяло без складок. На столе: кружка, ложка, пачка чая, ничего лишнего. В шкафу вещи сложены стопками — футболки к футболкам, носки к носкам. Он ненавидел, когда что-то валялось не на месте. Чистота была тем немногим, что он мог контролировать в своей жизни. Валера засунул ноги в холодные после ночи тапки, прошёл к тумбе, где стоял новый электрический чайник, на который они с пацанами скинулись в начале года. Жека, кстати, так и не вернул, надо будет с него спросить. Налил воды из под крана, нажал на кнопку включения. Достал из пакета из под молока, где хранились яйца — три штуки, бросил в кастрюльку, поставил на одинарную электроплитку. Пока закипало, решил освежиться с ночи, взяв полотенце, направился прямо по коридору. Там пахло сыростью и щами — кто-то с вечера оставил кастрюлю, наверное. Лампочки горели через одну, проводка в общаге была старая, вечно всё моргало. Душевая встретила холодом и запахом хлорки. Валера подошёл к раковине, сунул руку под несуразно торчащий из стены кран — ледяная. Водонагреватель опять сдох, во вторник ещё вызывали мастера, но тот только развёл руками. Валера привычно плеснул холодной водой в лицо, почистил зубы, провёл мокрой рукой по голове — ладони встретили знакомый «ёжик». Успел мельком глянуть в зеркало: лицо как лицо, самое обыкновенное, опухшее со сна, с красными прожилками в глазах, под ними залегли тени — уже как четыре года, как начал работать, не сходят с его лица. Скулы тяжёлые, квадратные, брови густые - порода Машинистовых. Он отвернулся и пошёл обратно. Яйца успели свариться. Валера скинул их в кружку с холодной водой, нарезал хлеба, насыпал чай в старую кружку с отбитой ручкой. Заварил кипятком. Ел молча, глядя в окно, за которым медленно светлело серое ноябрьское небо. Когда доел, быстро ополоснул посуду, оделся: старые штаны, черная футболка, сверху адидасовская кофта на молнии. На ногах разношенные кроссовки из «Смешных цен». Ключи, сигареты, зажигалка — всё на месте, можно выдвигаться. В общаге было тихо, только где-то в конце коридора капала вода из крана. Парень зашагал к выходу. . . . На улице его встретил собачий холод и серость окружающей действительности. Фонари ещё горели, но уже без надобности — утро вступило в свои права. Валера поднял воротник кофты. Успев озябнуть он пожалел, что не накинул куртку, двинулся дальше к остановке. Мимо тянулись те же дома, те же заборы, те же провода над головой. Где-то вдалеке прогрохотал состав. Валера шёл съежившись от промёрзшего воздуха, засунув руки в карманы кофты, под ногами хрустел ледок, смешанный с грязью. Ноябрь в этом году выдался слякотным: снег выпадал и сразу таял, и теперь всё вокруг было серо-коричневым, как сами знаете что. Остановка находилась недалеко - пять минут ходьбы от общаги. Её стенки были обклеены баннерами. На зелёном фоне белел портрет пожилого мужчины в кителе с медалями: «Николай Николаевич Алтынов — Герой Советского Союза». А чуть ниже пара строчек про подвиги и заслуги в Великой Отечественной войне. Валера читал эту табличку уже раз сто. В ожидании автобуса смотрел на Алтынова, пока тот смотрел на него. Взгляд у Алтынова был с подозрением, будто видел что-то такое, чего сам Валера в себе ещё не разглядел. Что-то, чему в этом посёлке не место. Валера отвернулся. На остановке стояло пару бабушек, уже вовсю разносивших свежевыслушанные в больничных очередях сплетни:       — А, Аделинка - то эта, шалава малолетняя, говорят залетела, — сказала старушка в коричнево-сером платке.       — Батюшки, да ты что, дитё же совсем... — вторила ей соседка в землянисто-коричневом пальто. Выносить с утра пораньше этот словесный понос не было сил. Валера побыстрее достал подрагивающими от холода пальцами наушники. Что он там слушал — он и сам не знал. Просто фоновый шум, чтобы не слышать окружающую действительность. Плейлист не обновлялся года три, там всё перемешалось: старый русский рэп, что-то из тяжёлого, пару песен, которые Светка ставила на повторе. Он особо не вслушивался. Издалека показался красный бок. 46 — один из тех длинных красных «НефАЗов», что таскают людей из спальных районов в город и обратно. Валера залез в среднюю дверь, пристроился у окна. Сидеть не стал — знал, что через пару остановок набьётся ещё больше бабок с авоськами, и придётся уступать. Проще простоять всю дорогу. Автобус дёрнулся, поехали. За окном тянулись пятиэтажки, гаражи, деревья без листьев, чёрные и костлявые. Валера смотрел невидящим взглядом, мысли плавно текли, не зацикливаясь на чём-то конкретном. Мелькнула Берёзовая роща. Летом тут было ещё ничего, всё зелено, пышит и цветет. Даже можно сказать хорошо: из приоткрытого окна виднеются макушки деревьев, тут и там можно заметить все виды растений — от зверобоя и полыни до запоздалых одуванчиков и ромашек, долетает свежий ветерок. А сейчас лишь голые стволы, мокрая трава, да пару зелёных макушек елей. А ещё везде эти огромные лужи, и ветер лишь уныло гоняет пакеты по полупустой дороге. Дальше по маршруту виднеется паровоз — та самая юдинская достопримечательность, знаменитая «Лебедянка». Л-1591. Валера где-то читал, что его поставили здесь в середине девяностых, когда хотели сделать из Юдино туристическое место. «Туристическое место. Из Юдино. М-да» Поставили в честь памяти того, что он тут работал почти до шестидесятых. Даже табличку повесили про первого машиниста, вроде Егорова какого-то. Должны были отреставрировать недавно, но всё равно стоит он тут один, как памятник самому себе. Туристы, может, и приезжают иногда сфоткаться на фоне, но надолго не задерживаются. Наконец, проехав безлюдную часть дороги, автобус остановился у ДК железнодорожников. Смело можно сказать — гордость Юдино. Новенькое жёлтое здание с колоннами стояло в глубине небольшой площади. Наверху, под самой крышей, красовалась эмблема в виде лиры. Валера глянул мельком на второй этаж: там, в одном из этих кабинетов, Светка занимается в хоре каждую субботу. Он внутри давно не был, чисто мог иногда около входа слоняться, когда ждал младшую. Поехали дальше. Улица Лейтенанта Красикова. Валера прочитал табличку и усмехнулся про себя: кто такой этот Красиков — хрен его знает. Наверное, тоже какой-нибудь герой, паровоз водил или стрелки переводил. Здесь почти всё названо в честь железнодорожников. Тут же справа выглядывает старый, покосившийся забор. Валера скользнул взглядом по ржавым прутьям: где-то за ними, в глубине, начиналась Аллея Славы с портретами ветеранов. Никого эта аллейка особо и не интересует, ну разве что кроме Дня Победы, да алкашей, собиравшихся на лавках в будние дни. Автобус свернул на Бирюзовую, но казалось будто в другой мир. Посередине улицы стояла высотка, новенькая, чуть ли не блестит, торчит колом посреди пятиэтажек, как мужское достоинство. Митяй трындел, что на её строительство ушло 427 миллионов. Валера неодобрительно глянул и хмыкнул: «Лучше б забор поменяли». Вот уже и виднеется «родной» Пивоман. Из дверей автобуса уже сейчас можно рассмотреть околачивающихся алканавтов. Чуть дальше - детский сад «Белочка». Иронично. Скоро моя остановка. Валера начал протискиваться к выходу, сквозь толпу бабок. «Чё им не спиться в такую рань?» Его выплюнуло из дверей, на прощание «краснобус» прокашлялся выхлопными газами и покатился в закат. Валера свернул за угол, прошёл мимо облупленных хрущёвок, потом мимо стелы, и наконец, увидел родную надпись: «Шиномонтаж». Не успел зайти внутрь, как в нос уже ударил запах бензина, машинного масла и резины — запах работы. Дверь была открыта — Серый как всегда приехал раньше. Валера шагнул внутрь, в полумрак, и кивнул:       — Здарова, Серый. Серый - мужик лет пятидесяти, вечно в синей спецовке, с лицом, которое не выражало ничего, кроме усталости, - поднял голову от колеса:       — Привет. Ставь чайник, я сейчас. Валера прошёл к маленькому столику в углу, где стояли электрический чайник, кружки и пачка дешёвого печенья. Включил, глянул на улицу через приоткрытые ворота. За окнами всё так же серо. . . . День попёр сразу и без остановки. Сначала приехал мужик на старой «Калине» — требовал, чтоб колёса отбалансировали «прямо сейчас и побыстрее». Валера молча принял тачку, поднял на домкрате, снял колёса. Мужик всё стоял над душой, заглядывал через плечо, дышал перегаром и рассказывал, какие все вокруг отсталые, а один он нормальный. Валера кивал, не слушая, и продолжал работать. Потом притащилась тётка с запаской — просила заклеить, хотя там уже было три заплатки, и резина расслоилась. Валера выпрямился, вытер руки ветошью и пытался доходчиво объяснить, что надо новую. Тётка обиженно поджала губы, истерила, что тот хочет только денег побольше содрать, и ушла искать другого лоха.       Серый только пожал плечами, мол: «Чё с дуры взять?». К обеду Валера уже насквозь пропах маслом и бензином. Руки гудели, спина зверски ныла. Он как раз залез под очередную машину — старенький «Фольксваген» с убитой подвеской, когда в бокс влетел Митяй. Валера услышал его ещё до того, как увидел: тяжёлые шаги, скрип двери, потом голос — басистый, громкий, как всегда.       — Шина, здарова! - с порога залетел Митяй. — Слышь, дело есть! Валера лежал на спине под днищем, откручивая гайки. Из-под машины торчали только ноги в разношенных кроссах. Он даже не повернул головы.       — Чего тебе? — голос ушёл в металл, отозвался эхом. Митяй подошёл ближе, присел на корточки и заглянул под машину. Валера увидел его лицо в перевёрнутом виде — лоб, брови, глаза, которые шарили по днищу, пытаясь разглядеть, чем он занят.       — Да тут такое дело, короче... — Митяй почесал щёку. — Ты слушаешь?       — Откручиваю.       — Ну и хули с того, откручиваешь. — Митяй обиженно дёрнул плечом. — Ты слушай давай. Валера продолжил работать. Гайка поддавалась туго, пришлось налечь. Митяй тем временем затарахтел - про Лёху, про день рождения, про то, что надо скинуться на подарок. Валера слушал вполуха, механически кивая в такт своим движениям. Потом Митяй перескочил на какую-то новую бабу, которая строит ему глазки, потом на то, что в ДК опять какие-то художники выставляются.       — ...а этот, короче, сидит с альбомом, рисует наши гаражи, представляешь? — Митяй хохотнул и хлопнул себя по колену. - Патлатый такой, длиннее, чем у любой тёлки. Лёха говорит, может, он того, «голубок», но я думаю, нормальный пацан, просто... Гайка наконец поддалась. Валера выдохнул, отложил ключ и перекатился на спину, глядя в днище. Сказал, не повышая голоса:       — Мить.       — А?       — Ты зачем пришёл-то? Митяй замер, наморщил лоб, вспоминая.       — Я ж говорю: на подарок скинуться! — Он развёл руками, «ты чё не вдупляешь», чуть не потерял равновесие, пришлось упереться ладонью в грязный пол.       — Скинусь, — Валера потянулся за другим ключом. — Всё сказал? Митяй замялся. Почесал затылок, потом нос, потом снова затылок.       — Ну... Ещё хотел спросить, может, вечером пивка бахнем? Валера закатил глаза — движения не было видно под машиной, но Митяй, кажется, почувствовал.       — Я работаю, — твёрдо сказал Машинистов.       — Ну, вечером, после работы, — по-тупому уставился Митяй. Валера выдохнул, сжал ключ в руке.       — Я после работы домой.       — Ну а че домой? - Митяй наклонился ниже, почти лёг на пол, теперь его голова торчала прямо рядом с Валерой. — Посидим, Лёха придёт, поляну накроеем... Валера глянул на него сбоку. Митяй смотрел с надеждой, глаза блестели, губы расплылись в ожидающей улыбке.       — Мить, — Валера вылез из-под машины, сел на холодный бетон и устало вытер руки ветошью. — Ты достал уже. Иди отсюда, а?       — Да ладно тебе, Шин... — Митяй поднялся следом, отряхнул штаны.       — Иди, говорю. — Валера мотнул головой в сторону выхода, сверкнув глазами. — Работы по горло, а ты тут тарахтишь не прекращая.       Митяй обиженно поджал губы. Постоял секунду, переминаясь с ноги на ногу, будто ждал, что Валера передумает. Не дождался.       — Всё, всё, ухожу. Кислый ты больно, — буркнул он, развернулся и потопал к выходу. Валера только рукой махнул и снова полез под машину. . . . К восьми вечера Валера еле стоял на ногах. Последняя машина уехала, когда уже успело стемнело. Серый пересчитал выручку заляпанными руками, отсчитал Валере его долю и протянул мятые купюры, провонявшие бензом.       — Держи, — сказал коротко, даже не глянув на него. Серый вообще никогда не смотрел в глаза — вечно или в телефон, или в колесо, или просто в сторону. Даже с клиентами так. Валера сунул деньги в карман, не пересчитывая. Кивнул на прощание и вышел на улицу. Воздух после промасленного бокса показался ледяным и свежим — ноябрь как-никак. Он поднял воротник кофты и зашагал к остановке. За спиной остался запах бензина и жжёной резины, который, кажется, въелся в кожу навечно. Автобуса пришлось ждать долго. Валера стоял, засунув руки в карманы, и смотрел, как мимо проезжают машины. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, лужи, редких прохожих. В кармане лежала пачка купюр: часть — матери надо вернуть, часть — себе, на еду и сигареты. Ноябрьский ветер пробирал сквозь адидасовскую кофту. Валера переминался с ноги на ногу, дышал в воротник, но курить не решился — не хотел, чтобы разило табаком, мамка и так ворчит постоянно. Когда подошёл сорок шестой, он забрался в полупустой салон и сел у окна. Стекло запотело от его дыхания, он провёл по нему рукавом, выглянул наружу. Фонари, гаражи, чёрные деревья. Ехать недолго — можно было просто посидеть и ни о чём не думать. . . . Квартира родителей располагалась на первом этаже, в старенькой хрущёвке, с облупившейся краской и вечно сломанным козырьком над подъездом. Валера толкнул дверь — та еле поддалась. В подъезде пахло кошачьей сыростью и плесенью. Управляйка ничего не делала, жильцы ругались на «вред от чёрной плесени», но всё оставалось на своих местах, как всегда. Валера быстро прошёл мимо, стараясь глубоко не дышать, и остановился у двери. Ключ провернулся в замке, дверь открылась, и его накрыло теплым воздухом и домашним запахом. Жареная картошка — густой, наваристый запах. И поверх этого чувствовался - сигаретный дым, въевшийся в стены, в шторы, в одежду. Здесь всегда так пахло, сколько Валера себя помнил. Он уже и не замечал даже, можно сказать привык, но сейчас, после вечерней прогулки на свежем воздухе, запах ударил по обонянию. Из зала доносился телевизор. Трындели криминальные сводки. Мда, опять кого-то в подворотне изнасиловали. Звук телека тонул в громких телефонных разговорах. Судя по тому, как отец ржал как конь, и голосил по телефону — уже накатил. Ну, конечно, суббота — как без этого. Валера разулся, повесил олимпийку на крючок в прихожей. Крючок давно шатался - отец обещал прикрутить ещё месяц назад. Валера поправил кофту, чтоб не упала, и прошёл на кухню. Планировка была старая, ещё с советских времён. Заходишь: слева туалет, прямо по коридору от него - небольшая кухонка. Справа от туалета начинался узкий коридорчик, который вёл в зал. А где-то посередине этого коридорчика — дверь в их со Светкой комнату. Кухня встретила привычным теплом. Маленькая, старая, с бабушкинским ремонтом. Жёлтый холодильник с облупившейся краской стоял в углу, урчал, время от времени вздрагивая. Рядом - газовая плита с почерневшими конфорками, на которой мать уже дожаривала последнюю партию котлет. Стол был накрыт старой клеёнкой в цветочек - всю в прожжённых дырках от сигарет, края некоторых оплавились и затвердели. На подоконнике какое-то подобие зелёного уголка. Мать стояла у плиты, снимала сковородку с картошкой. Увидела Валеру, засуетилась:       — Ой, Валер, пришёл! Садись, садись, сейчас кормить буду, — затараторила низенькая женщина с вьющимися до плеч волосами. Она поставила сковороду на стол, вытерла руки о фартук в выцветших розах.       — Ты с работы? Есть хочешь? — Она уже доставала тарелку из сушки, вытерла её полотенцем.       — Привет, ма. — Валера подошёл, чмокнул её в щёку. — С работы. Есть хочу.       — Садись, садись. Я там котлет куриных нажарила, Светка просила, — Валера посмотрел на мать, та в последнее время вся как-то больше осунулась, сгорбилась. Под глазами пролегли синяки, а на щеке виднелся уже успевший пожелтеть фингал. Валера сел за стол. Мать поставила перед ним тарелку, навалила картошки, не жалея, две котлеты, солёный огурец, разрезанный вдоль. Сама села напротив, подпёрла щёку рукой, и смотрела, как он ест.       — Как на работе? - спросила она, поправляя выбившуюся прядь.       — Нормально, — Валера отправил в рот кусок котлеты, прожевал. — Клиентов много, да, балбесы одни.       — Не замёрз? — начала теребить края клеёнки женщина, не смотря на сына.       — Не, в боксе тепло. Серый печку включил, — Валера отвёл взгляд от матери, всё смотрел на уличные фонари за окном.       — А в общаге как? Кормят там? Валера кивнул, жуя картошку.       — Ну смотри, если что - приезжай, я всегда приготовлю. — Она поправила клеёнку, провела пальцем по прожжённой дырке. Валера ещё раз глянул на неё мельком. Мать выглядела уставшей — мешки под глазами, волосы собраны в жидкий хвостик, на плечах старый халат, который она носила уже лет пять, если не больше.       — Держи, — Валера достал из кармана половину выручки, протянул ей. Купюры были мятые, пропахшие маслом и бензином. Мать взяла деньги, пересчитала быстро, привычным движением шевеля губами, сунула в карман халата.       — Спасибо, сынок. — Она вздохнула, глянула в сторону зала, откуда доносился голос отца. — А то батёк твой опять... ну ты слышишь. Из зала донёсся очередной взрыв из телевизора — кажется, там стреляли — и следом пьяный смех отца.       — Слышу, — коротко сказал Валера и снова уткнулся в тарелку. Он почти доел, когда в кухню заглянул отец. Тот был уже «навеселе» — глаза мутные, в одних трусах, в руке пустая банка пива. Прислонился плечом к косяку, обвёл кухню мутным взглядом, остановился на Валере.       — А, явился, — сказал отец, чуть заплетаясь языком. — Работаешь всё?       — Работаю, — Валера отложил вилку. Положил руки на стол, сцепил пальцы.       — Молодец. — Отец хмыкнул, глядя на него сверху вниз. — А я вот отдыхаю. Суббота как никак. Он облокотился о дверной косяк, явно наслаждаясь тем, что может стоять и разговаривать, пока сын сидит.       — Как в техникуме? Не выперли ещё? — спросил он с лёгкой усмешкой.       — Нет, — холодно ответил молодой парень.       — Ну и правильно. Учись, пока молодой. — Отец хохотнул, запрокинул голову, допил остатки пива. - А то потом всю жизнь горбатиться, как мы с матерью. Сказал без злобы, скорее по привычке, но Валера всё равно почувствовал, как внутри что-то сжалось. Отец смял банку одной рукой, бросил её в мусорное ведро — промахнулся, банка упала на пол.       — А, хер с ней, — махнул рукой, заглянул в холодильник за новой и вышел обратно в зал, пошатываясь. Валера посидел секунду, глядя на упавшую банку. Потом встал, поднял её, бросил в ведро как надо. Мать смотрела на него, теребила край фартука.       — Я помогу, - сказал Валера и начал собирать тарелки. Он отнёс их в раковину, открыл кран. Быстро сполоснул посуду, поставил в сушку. Мать подошла, встала рядом с полотенцем, вытерла тарелки, которые он уже помыл.       — Иди отдыхай, — сказала она тихо. — Я сама. Валера кивнул, вытер руки о штаны и вышел в коридор. Перед тем как зайти в комнату, он задержался на секунду у двери. Из-за неё не доносилось ни звука — Светы ещё не было. Он толкнул дверь и шагнул внутрь. Комната была небольшая, на две кровати. У окна - письменный стол, заваленный Светкиными тетрадками, карандашами и фломастерами. На стене — старый турник, ещё с тех пор, как Валера в школе спортом баловался. Металлическая перекладина чуть блестела в свете уличного фонаря. Шкаф у стены, рассохшийся, как в общаге, с вечно перекошенной дверцей, которая не закрывалась до конца. На полу валялись мягкие игрушки - заяц с оторванным ухом, мишка, которого Света таскала везде с детства, какой-то розовый единорог с криво пришитым рогом. Валера глянул на них и почему-то улыбнулся. Светка их до сих пор не выкидывала, хотя уже «взрослая», как сама думает. Его половина была аккуратно убранной - кровать заправлена, покрывало натянуто без складок. На тумбочке только кружка, телефон и старая книжка по ремонту двигателей, которую он когда-то взял в библиотеке и забыл вернуть. Над кроватью, там, где сходились обои, висела старая карта мира, ещё со школы. Валера когда-то отмечал на ней флажками места, где хотел побывать. Флажки давно отвалились, а карта была вся разрисована, ещё со времен, когда Светка пешком под стол ходила. Он подошёл к кровати, потрогал пальцем угол стены - обои отклеились, висели лохмотьями. «Надо летом поклеить новые», — добавил он себе в мысленный список. Стянул футболку через голову, бросил на стул. Нашел в шкафу желтое полотенце, и пошел в душ. Горячая вода уносила с собой усталость и тяжесть пережитого дня, вместе с запахами бенза и масла. Вышел из душа, наконец переоделся в домашнее, сел на кровать — пружины скрипнули, принимая привычное положение. Завалился на спину, заложил руки за голову, уставившись в потолок. Из зала доносились глухие звуки телевизора — теперь там какой-то концерт, кажется. Из кухни — тихий звон посуды. Глаза постепенно начали слипаться. Валера зевнул, прикрыл веки. За окном кто-то прошёл, голоса, потом тишина. Где-то далеко прогрохотал поезд — низкий, тягучий звук, который он слышал с детства. . . . Он уже почти провалился в сон, когда входная дверь хлопнула. Валера вздрогнул, но не открыл глаза. Подумал: «Светка, наверное». И снова начал проваливаться в темноту, где уже смешались запах машинного масла, усталость и глухой стук колёс где-то на периферии сознания. Но через секунду дверь в комнату резко распахнулась, Валера аж дёрнулся. На пороге стояла Света. Он не сразу понял, что не так. Секунду просто смотрел на неё — куртка нараспашку, волосы растрёпаны, лицо бледное, а под глазами — разводы от слез, которые успели высохнуть.       — Светка? - он сел, свесил ноги с кровати. — Ты чего? Она не ответила. Только стояла и смотрела на него, и вдруг губы у неё задрожали, и выражение лица сделалось совсем как в детстве, когда падала с качелей и ранила коленки. Валера вскочил, подлетел к ней, схватил за плечи.       — Малая, ты чё? — голос сел, стал хриплым. — Чё случилось? Говори! Она вся тряслась, всхлипывала, не могла слова вымолвить. Валера притянул её к себе, прижал, гладил по спине, а сам уже вовсю закипал внутри. Кто? Кто посмел?       — Че сделали? — спросил он глухо, почти шёпотом. — Я им все кадыки повырываю. Света мотнула головой, уткнулась лицом ему в грудь.       — Н-е н-надо... — промямлила она, шмыгая носом. Валера отстранил её, заглянул в лицо. Слёзы размазаны по щекам, нос красный, губы дрожат.       — Ну. Не молчи, — он сам не узнавал свой голос — такой он был тихий и злой одновременно. — Чё случилось, я спрашиваю. Света шмыгнула ещё раз, вытерла нос рукавом куртки. Посмотрела на него — и вдруг выдохнула, собравшись с духом.       — На меня трое пошли, — сказала она тихо. — Хотели за угол оттащить... У Валеры внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Его будто холодной водой окатили.       — Не успели, — быстро добавила Света, увидев его лицо. - Не успели, Валер.       — Убью... — выдохнул он.       — Валер, Валер, не надо! — она вцепилась в его руки, сжала изо всех сил. — Не надо, пожалуйста, не ввязывайся в это! Он молчал, сжимая челюсти так, что желваки заходили. В голове набатом стучали мысли: найти, разорвать, убить.       — Я их не запомнила, — Света уже немного пришла в себя, голос стал твёрже, хотя всё ещё дрожал. — От страха, наверное. — Она помолчала, и вдруг на её лице разлилась медовая, совсем не к месту, улыбка. — Помню только Илюшу из художки. Он мне жизнь спас. Валера моргнул.       — Кого?       — Илюшу. Из художки. Он мимо шёл, увидел, заступился. Потом проводил меня до самого дома. И ещё вот... Она полезла в карман куртки, долго шарила там дрожащими руками и наконец достала смятую обёртку от мороженого.       — Мороженое купил, - сказала она, вытирая нос рукавом и размазывая сопли по щекам. Валера смотрел на обёртку. Потом на сестру. Потом снова на обёртку. В голове не укладывалось: какой-то художник, не тот ли про которого Митяй сегодня тарахтел, заступился за Свету, проводил её, купил мороженое...       Он взял обёртку из её рук. Повертел, разглядывая. Обычная, от дешёвого пломбира, какие продают в ларьках «Славица».       Сунул в карман штанов. Сам не зная зачем.       — Спасибо этому Илюше - сказал он глухо, с паузой. — Из художки.       Света кивнула, улыбаясь сквозь слёзы.       — Он хороший, Валер. Ты не думай. Валера промолчал. Только провёл рукой по её голове, пригладил растрёпанные волосы.       — Иди умойся, — сказал он тихо. — И матери ничего не говори, ладно? Перепугается лишний раз.       — Ладно, — Света шмыгнула носом, вытерла обе щёки. Света помедлила, глядя на него с беспокойством, но всё же вышла, прикрыв за собой дверь. Валера остался стоять посреди комнаты. За окном прогрохотал состав. Валера даже не вздрогнул - привык. Стоял и смотрел в одну точку на стене, где отклеивались обои. Потом достал из кармана смятую обёртку. Посмотрел на неё. Разгладил пальцами. Снова сунул в карман. Лёг на кровать, лицом к стене. Завтра в 7 на подработку грузчиком, а сон всё не шел.