Бытовые зарисовки

Тимоти просыпался медленно, как тягучий мёд, стекающий с ложки. Свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился золотистыми полосами на его лицо, высвечивая нежную, почти прозрачную кожу, усыпанную россыпью едва заметных веснушек, гуще всего проступающих на переносице и скулах и вполне себе заметных родинок, которыми омегу щедро будто шоколадной крошкой осыпала матушка природа. Ресницы, тёмные и длинные, чуть подрагивали, отбрасывая тени на щёки, пока он окончательно не открыл глаза — огромные, орехово-зелёные, с поволокой, которая делала его взгляд вечно сонным и томным, даже когда он бодрствовал уже несколько часов. Он потянулся, и одеяло сползло с плеча, обнажая острую ключицу и хрупкую линию шеи. Кудри — его великолепные каштановые кудри — рассыпались по подушке в художественном беспорядке, падали на лоб, касались висков, делая его похожим на херувима. Один завиток особенно нагло вился у самого уха, и Арми сдерживался, чтобы не протянуть руку и не накрутить его на палец. Губы, пухлые и розовые, припухшие после сна, сами собой сложились в улыбку, едва он почувствовал тепло лежащего рядом и наблюдающего за ним Арми. Арми залюбовался. Острые ключицы. Хрупкая шея. — Красивый, — прошептал Арми одними губами. — Самый красивый. — М-м-м... — промурлыкал Тимоти, потягиваясь всем телом, выгибаясь, как довольный кот. — Арми... Тимоти любил это время. Любил это липкое, сонное состояние, когда можно прижаться, уткнуться носом куда-то в шею или плечо, и целовать, целовать, целовать. Бесконечно. Медленно. Со вкусом. Омега повернулся на бок, подполз ближе к альфе и ткнулся губами ему в ключицу, сонно чмокнул. Потом в плечо. Потом, приподнявшись на локте, нацелился на губы. Арми замер. Потому что вместе с тёплым телом, прижимающимся к нему, вместе с мягкими кудрями, щекочущими подбородок, вместе с красивым личиком, шелковистой кожей, вместе с нежным прикосновением губ — вместе со всем этим в его личное пространство ворвался ОН. Запах. Тот самый специфический утренний "аромат изо рта котика" , который, как известно каждому владельцу пушистого любимца, имеет ничто общее с запахом из помойного ведра, который не спутаешь ни с чем. Кисловатый, тяжёлый, несвежий — дыхание человека, который спал десять часов и чей организм за ночь наработал бактериальную флору с интенсивностью небольшого завода. Арми никогда не говорил об этом вслух, но в такие моменты его внутренний альфа сжимался в комок и тихо молился всем богам, каким только можно. Но Тимоти этого не замечал. — Ммм... Арми, — прошептал он хрипловато со сна, наклоняясь. — Поцелуй меня... Арми, который уже минуту назад уловил движение и опасность, увидел эти бездонные глаза, эти припухшие губы, эту копну кудрей, обрамляющую ангельское личико нависающее над ним... и мысленно задержал дыхание, хотя физически дышать ему никто не запрещал. — Детка, иди ко мне, — пробормотал он, вместо того чтобы подставить губы, ловко перехватил Тимоти за талию и перевернул его на живот, принявшись зацеловывать в загривок, попутно пристраиваясь сзади и потираясь тазом о тепленькую попку омеги. — Давай-ка я сделаю твоё утро незабываемым. Тимоти, оказавшись носом в подушку, тут же возмущённо замычал и начал выворачиваться обратно. — Нет, Арми, я хочу целоваться, — его голос звучал капризно, но по-прежнему томно. - А я трахаться. Встань на четвереньки. - Я хочу видеть твоё лицо. Я хочу твои губы. Давай в миссионерской. Он извернулся, снова подставляя рот, и Арми, чтобы не обижать, чмокнул его быстро, в уголок губ, задержав дыхание. Тимоти воспринял это как приглашение и тут же углубил поцелуй, обвивая руками шею альфы, а бедра ногами. Ловушка! — Так, — Арми, пользуясь моментом, пока Тимоти зажмурился от удовольствия, высвободился из его хватки и поставил омегу на четвереньки, одним движением оказавшись сзади. — Вот так хорошо. Так мы оба получим удовольствие. — Арми! — Тимоти упёрся ладонями в кровать и снова попытался развернуться. — Я хочу целоваться! Почему ты всё время пытаешься меня поставить в эту позу? Давай лицом к лицу, как нормальные люди! — Детка, так неудобно, — Арми предпринял попытку зафиксировать его за бёдра, пристраиваясь сзади, но Тимоти снова дёрнулся, пытаясь развернуться к нему лицом. — Просто встань на четвереньки, и будет хорошо. — Я хочу целоваться! — Тимоти наконец вывернулся и сел на кровати, глядя на Арми снизу вверх обиженными глазами оленёнка. - Не хочешь поцеловать мой член? - неловко предложил Арми, понимая что это фиаско. Тимоти нахмурился. — Член? А губы нельзя? Тебе неприятно меня целовать? Арми замер. Оба тяжело дышали после этой нешуточной возни. Тишина повисла в комнате, нарушаемая только их сбивчивым дыханием. Арми смотрел на него: на растрёпанные кудри, на влажные от поцелуев губы, на эти глаза, в которых обида уже начала смешиваться с подозрением. И понял, что попал. — Тим... — начал он осторожно. — Что? — Тимоти нахмурился. — Скажи честно. Арми вздохнул, понимая, что отступать некуда. — У тебя... — он замялся, подбирая слова. — Утром у тебя дыхание... специфическое. Очень... кошачье. - Кошачье? - не понял Тимоти, нахмурившись . - Воняет? - Нет не воняет. Ну, ты знаешь пахнет. Тимоти моргнул. Потом ещё раз. Его прекрасное лицо, только что такое томное и сонное, медленно вытягивалось, а глаза наполнялись сначала непониманием, а потом самым настоящим ужасом. — Что? — переспросил он севшим голосом. - Чем пахнет? — Ну... — Арми почесал затылок, чувствуя себя последним подонком. — Пахнет несвежестью, детка. Сильно. Я не жалуюсь, я просто... пытаюсь найти альтернативу, чтобы ты не обижался. Но ты всегда хочешь целоваться, а я задыхаюсь. Тишина стала звенящей. Тимоти смотрел на него во все глаза, и в этих глазах читалась целая гамма чувств: шок, унижение, неверие, и где-то глубоко-глубоко — зарождающаяся обида, которая обещала вырасти до размеров континента. — То есть, — медленно проговорил Тимоти, — всё это время... все эти месяцы... когда ты по утрам ставил меня в коленно-локтевую либо прижимал лицом к своим яицам, это было не потому, что ты сходишь с ума от меня? А потому что ты не мог выносить запах у меня изо рта? — Ну почему сразу «не мог выносить»? — Арми попытался реабилитироваться. — Я просто... выбирал более комфортный для всех вариант! И от тебя я действительно схожу с ума, это чистая правда! — Сходишь с ума от вони из моего рта! Боже, — Тимоти закрыл лицо руками. — Боже мой. Я каждое утро лезу к тебе целоваться, а ты... ты, молишься чтобы это поскорее закончилось? — Я не молюсь! — Арми протянул к нему руки, но Тимоти отодвинулся. — Я просто... терпел, сколько мог. А потом придумал способ, как сделать приятно нам обоим! — Сделать приятно нам обоим? — Тимоти опустил руки, и его лицо теперь выражало только одно — глубочайшую обиду. — Ты просто использовал меня, чтобы не целоваться! — Я не использовал! Я люблю тебя! — Арми повысил голос, начиная злиться от собственного бессилия. — И не хотел обидеть, вот и изворачивался! Тимоти встал с кровати, натягивая на ходу футболку, которая валялась на полу. — Замечательно. Просто замечательно. Всё это время я думал, что мы такие страстные любовники, а на самом деле ты просто изворачивался от моего смрада. — Тим, не драматизируй... — Я не драматизирую! — Тимоти, уже в дверях, обернулся и метнул в него взгляд, полный боли и достоинства. — Я просто хотел немного нежности по утрам. Но, видимо, это слишком жирно для того, у кого изо рта пахнет помойкой. Ты же мог просто сказать мне чтобы я почистил зубы! - И как ты представляешь я должен был это сделать, чтобы не обидеть тебя? Тимоти не ответил. Он вышел, хлопнув дверью. Не сильно, но достаточно, чтобы Арми понял: это хлопок обиды. **** Рабочий День тянулся бесконечно. Арми постоянно отвлекался и пялился в телефон, но экран предательски молчал. Ни одного сообщения от его омеги. Ни одного мема с котами, которые Тимоти обычно начинал скидывать с утра. Ни смешных историй про универ. Ни селфи. Ни кружочков, где его детка что-то рассказывает, размахивая руками, а кудри прыгают в такт словам. Тишина. В обед Арми позвонил. А Тимоти сбросил. После работы Арми поехал домой, надеясь, что Тимоти уже там, сидит на кухне с обиженным лицом. Но квартира встретила его тишиной и пустотой. В десять вечера он набрал снова. Сброс. В одиннадцать — ещё раз. В половине двенадцатого пришло сообщение: «Я переночую у Сирши. Не жди» Арми выдохнул. Живой. Целый. Но всё равно ситуация — пиздец. --- Следующий рабочий день Арми тоже провел как на иголках. Но когда в восемь вечера ключ повернулся в замке, Тимоти вошёл в квартиру... как ни в чём не бывало. — Привет, — сказал он буднично, скидывая кроссовки. — Есть хочу, умираю. Сирша готовить не умеет, я питался одними печеньками. Арми замер с чашкой в руке, наблюдая, как Тимоти проходит на кухню, чмокает его в щёку быстро, почти не касаясь и открывает холодильник. — Тим... — А что у нас на ужин? О, тут вчерашнее есть. Я разогрею, — Тимоти говорил легко, но что-то в его движениях было не так. Слишком бодро. Слишком нормально. Будто он переключил тумблер «обида» в положение «выключено». Позже Арми заметил. что в Тимоти появился маленький баллончик. Арми не сразу понял, что это, пока Тимоти не пшикнул себе в рот. Один раз. Потом, поколебавшись, ещё. Освежитель дыхания. Карманный спрей. Тимоти пшикал в рот буквально каждые пятнадцатт минут. Арми смотрел, как Тимоти очередной раз убирает баллончик обратно в карман, как прячет глаза, как улыбается слишком широко, будто ничего не случилось. И внутри у него всё оборвалось. Это он сделал. Он своими руками заставил своего прекрасного, нежного омегу думать, что от него пахнет. Что он — проблема. Что его нужно лечить перед тем, как подойти. — Тим, — позвал Арми. — А? — Иди сюда. Тимоти подошёл. Остановился напротив, но смотрел куда-то в сторону, в окно, на свои руки, куда угодно, только не в глаза. Арми шагнул к нему, обнял за талию притягивая, наклонился к губам. — Подожди! — Тимоти дёрнулся, рука метнулась к карману. — Нет. — Арми мягко перехватил его запястье, не давая достать спрей. — Не надо. — Но я... — голос Тимоти дрогнул. — Я пшикну, и тогда... — Тимоти. — Арми развернул его к себе, заглянул в огромные орехово-зелёные глаза, в которых плескалась такая знакомая, такая родная неуверенность. — Послушай меня. Пожалуйста. Он усадил Тимоти на диван, сел рядом, взял его ладони в свои. — То, что я сказал вчера... — начал он. — Про запах, про утро... Я был идиотом. Не в том смысле, что соврал про запах, а в том, что врал тебе месяцами вместо того, чтобы просто поговорить. Тимоти молчал, опустив глаза. — Я испугался тебя обидеть, — продолжил Арми. — Думал: скажу правду — и ты расстроишься, будешь переживать, закомплексуешь. А в итоге сделал только хуже. Ты сейчас ходишь с этим спреем, пшикаешь каждые полчаса, и это я виноват. Это я заставил тебя думать, что ты недостаточно хорош. — Но ты же сказал... — голос Тимоти сел. — Ты сказал, что пахнет. Что ты задыхаешься. Я не хочу, чтобы ты задыхался, когда я рядом. — Детка. — Арми сжал его пальцы. — Это только утром. Только когда ты только проснулся. Это нормально — у всех пахнет по утрам, у меня тоже, просто я не суюсь тебе в лицо до душа. Но вечером? Сейчас? — он качнулся ближе, вдохнул. — Ты пахнешь прекрасно. И это самый любимый мой запах. Тимоти смотрел на него недоверчиво, как побитый щенок, который ждёт, что его снова ударят. — Я не хочу быть помойкой, — выдохнул он. — Я хочу быть... ну, для тебя. Хочу, чтобы ты хотел меня целовать, а не... не изворачивался. — Ты для меня всё, — Арми подался ближе, коснулся лбом его лба. — И это я во всём виноват. Я должен был сказать сразу: «солнце, давай по утрам сначала зубы чистить, а потом целоваться». Просто. Честно. А я придумал целую конспирологию, как избежать поцелуев, и сделал тебе больно. Прости меня. Пожалуйста. Тимоти моргнул, и в уголках глаз блеснуло. — Ты правда не... не думаешь, что от меня воняет? Всегда? — Правда, — Арми улыбнулся. — Только утром. И то — это не «воняет», это просто «пахнет сном». У всех людей так, Тим. У меня, у Сирши, у твоих родителей, у президента, у папы римского. Это биология. — У папы римского? — Тимоти всхлипнул, но в голосе прорезалась смешинка. — Уверен. Даже у понтификов по утрам несвежее дыхание. Это не делает тебя помойкой. Это нормально. Тимоти выдохнул, и плечи его наконец расслабились. — Иди сюда, — прошептал Арми и потянулся к его губам. Тимоти дёрнулся было, но Арми мягко коснулся его щеки, погладил большим пальцем скулу. — Всё хорошо. Я хочу тебя целовать. Сейчас. Поцелуй вышел сначала осторожным, пробным — будто Тимоти всё ещё ждал, что Арми сейчас отпрянет, поморщится, скажет что-то. Но Арми только притянул его ближе, углубляя поцелуй, переплетая пальцы с его кудрями, гладя затылок. Тимоти выдохнул ему в рот, расслабляясь окончательно, и сквозь поцелуй прошептал: — Сейчас... не воняет? — Ангел мой, — Арми отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, и улыбнулся. — Ты лучшее, что я нюхал в своей жизни. А утром мы будем чистить зубы вместе. Договорились? Тимоти кивнул, шмыгнул носом и сам потянулся за новым поцелуем — долгим, тёплым, нежным. А через минуту Арми уже подхватил его на руки, направляясь в спальню, потому что примирение — это, конечно, прекрасно, но вечерний секс по расписанию.