Бытовые зарисовки

Арми мог смотреть на Тимоти бесконечно. И часто ловил себя на том, что делает именно это — смотрит. Любуется. Постоянно. Его омега был прекрасен той особенной, хрупкой красотой, от которой под ложечкой сосало, а в груди разливалось горячее, собственническое тепло. Тёмные кудри — небрежные, вечно взлохмаченные, рассыпались по подушке художественным беспорядком, падали на лоб, закрывали виски. Арми обожал запускать в них пальцы, накручивать на палец эти шелковистые завитки, чувствовать, как Тимоти довольно жмурится. Лицо — точеное, с острыми скулами и нежной, почти прозрачной кожей, на которой проступала россыпь веснушек — ярче всего на переносице и скулах. Бесконечные родинки. Глаза — огромные, орехово-зелёные, в зависимости от света отливавшие то медом, то болотной зеленью. С поволокой, вечно влажные, они делали взгляд Тимоти томным, даже когда тот просто читал книгу или смотрел в телефон. Губы — пухлые, розовые, всегда чуть припухшие, от извечных поцелуев. Нижняя губа чуть полнее верхней, и Арми знал, как она дрожит, когда Тимоти на грани оргазма. Фигура — тонкая, изящная, с выступающими ключицами, узкой талией и маленькими округлыми бёдрами, которые сводили Арми с ума. Он мог часами гладить эти бёдра, сжимать ягодицы, вдыхать запах — сладковатый, с нотками ванили и чего-то тёплого, домашнего. Характер у него был под стать внешности, — мягкий, уступчивый, нежный. Он умел слушать, умел сочувствовать. Когда Арми возвращался с работы вымотанный, Тимоти молча забирался к нему на колени, обнимал за шею и утыкался носом в шею, шептал как соскучился и что приготовил, — и весь стресс уходил. Он был чутким, когда нужно было выговориться, - с ним можно было говорить о чём угодно — он не осуждал, не перебивал, смотрел своими огромными глазами, кивал и говорил «они все идиоты, а ты прав!». Конечно, были и недостатки. Куда же без них. Тимоти был неряхой. После душа он мог пройти мокрыми ногами по всей квартире, оставляя следы на полу, и искренне удивляться, почему Арми потом ругается. Его вещи вечно валялось на диванах, на креслах, хотя в шкафу было предостаточно пространства. Тимоти был воришкой. Арми покупал горы снеков, но к середине фильма всё исчезало, а потом обнаруживалось в тайнике его маленькой крыски. Еще Тимоти был соней. Поднять его рано утром, если они куда-то собирались, было целым квестом. Арми иногда казалось, что он пытается разбудить не взрослого омегу, а капризного ребёнка, которого надо тащить в машину на руках. Особенно, если предстояла поездка к родителям Тимоти, — надо было выезжать затемно, чтобы не застрять в пробках, но Тимоти укутывался в одеяло и мычал: «Ещё пять минуууточек...» Это иногда было очень раздражающе… А ещё Тимоти мог бессовестно пукнуть, когда они валялись на диване, и с оскорбленным видом заявить: «Армиии! Ты навонял! Фу!» Арми по началу пытался доказать своему единственному оппоненту, что не пукал он вовсе, но теперь только закатывал глаза, бурча «Ну да, конечно, я кто еще». Все эти мелочи в моменте, может, и раздражали, но в целом все больше умиляли Арми. Они делали Тимоти живым. Но была одна черта, которая временами сильнее других выводила из себя. Тимоти мог пороть чушь. Он был молод, ему было всего девятнадцать, и он часто рассуждал о вещах, в которых не разбирался. Прочитав пару постов в интернете или услышав чьё-то мнение, он выдавал это за истину в последней инстанции. И упирался, спорил до хрипоты, пока кто-то более знающий не раскладывал всё по полочкам. Тогда Тимоти надувал губы и бурчал: «Ну я ошибся, могу я один раз ошибиться?» И так каждый раз. — Сначала думай, потом говори, — устало советовал Арми. — Да-да, — отмахивался Тимоти, но продолжал в том же духе. Арми делал скидку на возраст. Говорил себе: перебесится, успокоится, поумнеет. Но однажды эта привычка вышла Тимоти боком. И Арми ничего не мог поделать, — оставалось только наблюдать и прятать усмешку. --- Знакомство с родителями Арми должно было состояться в шикарном ресторане в центре Манхэттена. Тимоти готовился к этому событию неделю: перемерил весь гардероб, три раза менял мнение о том, что надеть, и в итоге остановился на стильном свободном фиолетовом костюме. Кудри он уложил особенно тщательно — они блестели и вились идеальными колечками. — Вылитый ангел, — поцеловал его в макушку Арми перед выходом. — Не дрейфь, мои родители — классные. И они любят искусство! Вам будет о чем поговорить! - Папа - Виктор, он врач? челюстно-лицевой хирург. А отец Арманд - он брокер, - проговорил еще раз Тимоти. — Да, — кивнул Арми. — Помнишь? кто такой брокер? - Посредник между продавцом и покупателем на бирже, - спокойно ответил Тимоти, а после нахмурился и добавил. - Я смотрел "Волка в Уолл-Стрит"! Я не тупой! - Я не сказал? что ты тупой, просто проверил, - усмехнулся Арми, а затем успокоил то ли Тимоти, то ли себя. - Всё будет хорошо. Тимоти кивнул, но в машине всю дорогу теребил ремень безопасности и грыз губу. Ресторан оказался пафосным, — с белыми скатертями, тяжёлыми шторами и официантами во фраках. Родители Арми уже ждали за столиком у окна. Виктор — изящный, седеющий омега с идеальной осанкой и цепкими голубыми глазами, в которых светился ум. Арманд — крупный, седовласый альфа с открытым лицом и тёплой улыбкой. — Папа, отец, это Тимоти, — представил Арми, чуть подталкивая омегу вперёд. — Очень приятно, — Тимоти улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен, и протянул руку. Виктор пожал её с лёгким любопытством, окинул Тимоти быстрым, но оценивающим взглядом. — Какой красивый, — сказал он просто. — Арми, ты не говорил, что у тебя такой эффектный омега. — Говорил, — хмыкнул Арми, усаживаясь. — Ты просто не слушал. — Слушал, но одно дело слушать, другое — видеть, — парировал Виктор и жестом предложил Тимоти садиться. — Ну расскажи о себе, Тимоти. Арми говорит, ты учишься в театральном? Тимоти просиял. Это была его любимая тема. — Да, на актёрском. Я очень хочу сниматься в кино. Уже даже снялся в паре сериалов, правда, пока только эпизоды… - Но это только начало! - подбодрил его Виктор. - У тебя все впереди! — И как кино, — Арманд поднял брови. — Нравится? Процесс? — Безумно! — Тимоти оживился, заговорил быстрее, жестикулируя. — Это такая магия — перевоплощаться, жить чужой жизнью. Я каждый день записываю пробы, рассылаю, хожу на кастинги. Тяжело, конечно, конкурс огромный, чаще слышишь "нет", чем "да", но я верю, что прорвусь. — А в театре играешь? — спросил Виктор, с интересом склонив голову. — Да, конечно, учеба предполагает практику в театре, — Тимоти скривился и махнул рукой. - У нас практика обязательная. На первом курсе декорации таскали, потом массовка, сейчас эпизоды. — И как тебе? — Арманд подался вперёд с искренним интересом. Тимоти замялся, покрутил в пальцах ножку бокала. — Честно? — он покосился на Арми, тот едва заметно пожал плечами, — мол, говори как есть. — Не очень. Я понимаю, что это школа, база, работа с живым зрителем, — это ценно. Но кайфа не ловлю совсем. — Почему? — Виктор склонил голову, и в его взгляде мелькнуло любопытство. — Ну... — Тимоти задумался, подбирая слова. — В театре я должен играть на триста процентов, потому что до последнего ряда двадцать метров. Мне нужно орать, когда по роли хочется шептать. Размахивать руками, делать эмоции крупнее, чтобы с последних рядов увидели. А я так не умею. Вернее, умею, меня научили, но каждый раз чувствую себя фальшиво, утрированно что ли. Как будто я не проживаю жизнь персонажа, а показываю её. Как в цирке. Он оживился, жестикулируя активнее: — Меня кино увлекает гораздо больше. Камера, монтаж, возможность поймать идеальный дубль... Всё иначе. Камера видит всё. Она ловит дрожание губ, взгляд, микро-движения. Мне не нужно ничего изображать, — мне нужно просто быть. Плюс можно сделать двадцать дублей и выбрать один идеальный. Можно попробовать по-разному: злым, уставшим, растерянным. Режиссёр потом соберёт из кусочков тот самый момент. Это как мозаика, понимаете? Виктор и Арманд переглянулись. — И зрителя ты не чувствуешь, — добавил Тимоти. — В театре, если зал молчит, я начинаю паниковать. А в кино зритель далеко. Я просто делаю свою работу, а потом, через полгода, сижу и смотрю, — и это уже не я, это кто-то другой. Отстранённость помогает. Вообщем, театр — это не моё. Да и кому он нужен сейчас? Атавизм какой-то, который приходится поддерживать искусственно и умолять зрителей прийти. Это как опера или балет, — вроде все знают, что это высокое искусство, но по факту — прошлый век и не нужно никому. Тимоти рассмеялся, ожидая поддержки, но заметил, что улыбки на лицах родителей Арми слегка потускнели. Виктор выпрямился, его глаза блеснули. — Прошлый век? — переспросил он мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Ты так считаешь? — Ну, — Тимоти запнулся, — я просто... ну, это же очевидно. Кино сейчас правит миром. А театр... это камерно, дорого, билеты не купишь, да и идут туда в основном пенсионеры и те, кто хочет приобщиться к прекрасному для галочки - туристы например. — Интересная точка зрения, — Арманд переглянулся с Виктором. — А ты бывал вообще на балете или в опере? — Честно? Ни разу не был, — признался Тимоти. — Но мне и не хочется. - То есть, ты никогда не был в опере и балете, но уже готов назвать их атавизмом? — Виктор приподнял бровь. — Смелое заявление для человека, который собирается посвятить жизнь искусству. Виктор поставил бокал и посмотрел на Тимоти с выражением, которое тот не смог прочитать. — Видишь ли, Тимоти, опера и балет, как и театр, впрочем, — это не просто «жанры». Это живое искусство. Оно существует здесь и сейчас, в моменте. Ты не можешь остановить спектакль, перемотать или пересмотреть. Каждый раз это уникальное действо, — актёры дышат с тобой одним воздухом, их энергия идёт в зал, и зал возвращает им свою. Это диалог. А кино... — Виктор сделал паузу, — кино, при всём уважении, это застывшая картинка. Консервы. Можно снять сто дублей, выбрать лучший, смонтировать. В театре нет права на ошибку. Там всё по-настоящему. Этим и ценно. — И потом, — добавил Арманд, — билеты в театр, оперу и балет раскупают за месяцы вперёд. Ты говоришь, туда ходят пенсионеры? А ты посмотри на зал в Метрополитен-опера, — там полно молодёжи. Это искусство не умирает, оно трансформируется, но остаётся живым. — А что касается «низкого жанра», — вступил Виктор, — вообще-то кино долгое время считалось развлечением для плебса, «жвачкой для глаз». Серьёзные критики относились к нему пренебрежительно. Только в последние полвека его начали воспринимать как искусство. Так что, если уж сравнивать, театр — это мать, а кино — дитя, которое ещё должно доказать, что не позорит род. Тимоти открыл рот и закрыл. Он чувствовал, как щёки заливаются краской. Возразить было нечего — всё, что говорили родители Арми, звучало весомо и аргументированно. А он со своим высказыванием выглядел сейчас полным дураком. — Я... — начал он, но голос предательски дрогнул. — Я, наверное, просто не думал с этой стороны. Простите, если сказал глупость. Повисла тяжёлая тишина. Тимоти смотрел в свою тарелку и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ляпнул, не подумав, и попал в самое больное. Родители Арми были явно не просто «любителями» — они были знатоками, ценителями, возможно, даже завсегдатаями. А он со своим юношеским максимализмом выставил себя полным дураком. — Я... , — выдавил он наконец, поднимая глаза. — Ляпнул, не подумав. Это... это было глупо. Я просто хотел сказать, что мне нравится кино, а про оперу и балет это было к слову… Я был не прав. Виктор и Арманд переглянулись. Виктор чуть заметно вздохнул, но его взгляд смягчился. — Ничего страшного, — сказал он уже спокойнее. — Ты молодой. У тебя всё впереди. Главное — не торопиться с выводами, особенно относительно того, что не знаешь. И быть открытым к новому. — Мы достанем вам билеты на «Щелкунчика» в декабре, — пообещал Арманд, и в его голосе уже не было металла, только тёплая отеческая забота. — Арми, обязательно своди Тимоти. Посмотрите. Тимоти, ты должен это увидеть своими глазами. Тогда и будешь судить. Мне будет интересно услышать о твоих впечатлениях. — Спасибо, я с удовольствием, и обязательно расскажу о впечатлениях, — неловко выдохнул Тимоти. — Я... мне правда стыдно. — Забудь, — улыбнулся Виктор. — Было бы стыдно, если бы ты продолжил спорить, ничего не зная. А ты услышал. Это дорогого стоит. Арми под столом сжал его ладонь. Тимоти выдохнул. Кажется, лёд тронулся. Но осадочек, конечно, остался. И Арми это видел. --- Когда Тимоти вышел в уборную, за столиком повисла та самая многозначительная пауза. Виктор опустил глаза в тарелку и чуть заметно улыбнулся. — Что? — спросил Арми, прекрасно зная этот взгляд. — Ничего, — Виктор поднял бровь. — Просто... поверхностный мальчик. Глуповатый. — Пап, ему девятнадцать, — устало ответил Арми. — Он просто некорректно сформулировал мысль и немного лишнего сказал. С кем не бывает. Он поумнеет. — Не факт, — с сомнением протянул Виктор. — Такие вещи или есть, или их нет. Чувство такта, умение думать, прежде чем открыть рот... — Виктор, — мягко одёрнул Арманд, — не будь снобом. Он молодой актёр кино. Он живёт кино, для него это естественно. Ты его итак разнёс в пух и прах. — Я не разнёс, я просветил, — поправил Виктор, но в его голосе уже слышалась усмешка. — Ладно, Арми, извини. Просто не люблю, когда мои любимые жанры называют атавизмом, даже в шутку. — Он не со зла, — примирительно сказал Арми. — Он просто болтает, не подумав. У него привычка такая. Я работаю над этим. — Работай, — кивнул Виктор. — А в остальном... он славный. И очень красивый. Арманд хитро прищурился. — И, судя по всему, очень хорош в постели? — Арманд! — теперь уже одёрнул Виктор, но сам не сдержал улыбки. Арми неловко улыбнулся, но отрицать не стал. — Очень, — признался он тихо. — И он не дурак. Правда. Просто болтун. Не судите строго. Родители переглянулись. В их взглядах читалось: «Лишь бы ты был счастлив». *** В машине, когда они отъехали, Тимоти выдохнул и откинулся на спинку сиденья. — Я идиот. — Немного, — согласился Арми. — Твои родители теперь думают, что я пустоголовый. — Мои родители думают, что у меня очень красивый и очень горячий парень, который иногда говорит глупости. Это не смертельно. Просто в следующий раз думай, прежде чем говорить. - Да-да-да, - закивал Тимоти, закатывая глаза. - Обещаю! Ну, я ошибся! Ошибся! С кем не бывает? Могу я хоть раз ошибиться?