Красная Москва

1954 год

      Москва — сердце социалистической Родины, центр мировой пролетарской революции и культурного прогресса, главный город-герой. Илья любил этот город. В этом городе родился его дедушка, его мать и отец. С мальства, в редкие свободные часы любимым отдыхом была простая прогулка по знакомым улочкам, когда мысли выбивались легким ветром, напряжение из ног уходило на ближайшей лавочке из литого чугуна, а наблюдать за вечно спешащими куда-то жителями, когда у самого нет дел – отдельное удовольствие.       Но Илья рос, и с каждым годом его свободное время ускользало и сокращалось всё больше и больше. Тренировки отнимали и время, и нервы, и последние силы, которых хватало только на то, чтобы дойти до дома, сделать домашнее задание и лечь спать. В школе исключений не было. Хоть ты спортсмен, хоть пионер – следуй правилам и не задирай нос. Учился Илюша, как его ласково называла мама в стенах дома, не очень успешно, но вполне терпимо. Четвёрки проскальзывали реже троек, не говоря о пятерках. Но кого это волнует, когда на арене лужников Илюша выдавал стабильные четверки, приводя в тихий восторг весь тренерский состав дворца спорта. Феноменальные физические данные ставили его выше всех. Унаследовав лучшее от родителей, и приложив собственные титанические усилия он добился невероятных результатов, которые не могли не дойти до верховных органов. После окончания школы времени стало заметно больше, и каждую секунду он стремился задействовать на льду. Страсть к катанию смешивалась с амбициями и целями, упорством и трудоголизмом, создавая атомную формулу, которая, как шутил дедушка, не снилась и Курчатову.       Последние дни августа радовали яркими лучами солнца, от которого щурились все от мала до велика. На плече, от интенсивной ходьбы, болталась спортивная сумка. Он успеет на тренировку, если чуть поднажмёт, срежет через ажурный парк под окнами пятиэтажек и в завершении, самую малось пути, пробежится трусцой до дверей своей альма-матер. День был так хорош, что реакция тренера на возможное опоздание не волновала фигуриста. В последнее время в этих стенах ему дозволялось чуть больше. Самую каплю. Причины таких перемен Илье были не интересны. Задумавшись лишь раз и на мгновение, он быстро отвлёкся на более насущные проблемы. Проблемы эти можно было свести к одному единственному явлению – четвертному акселю. Элемент заигрывал с ним – то стремился поддаться, словно вот-вот наконец выйдет чистым, идеальным. Или хотя-бы просто выйдет. Но милость так же стремительно сменялась на гнев, и вот по телу вновь проступали синеватые отметины – результаты десятков падений.       Татьяна Александровна боялась думать об этом, но сомнения о возможности выполнения такого элемента всё чаще посещали голову. Илья бесспорно был невероятным фигуристом, с выдающимися способностями и яростью в своих стремлениях, но даже у атлантов есть предел. Ещё чаще Толмачёва ругала саму себя – быть тренером и так думать о своём лучшем спортсмене было непростительно. Неудачи подопечного начинаются с сомнений его наставника – его опоры и второго «родителя». Биологические мать и отец мальчика сами были звёздами фигурного катания, живыми легендами, но тренерство сына закончилось уже к шести его годам. Ласка дома и кнут на арене были непонятны ребенку, и результат склонялся к губительному. Двойственные состояния родителей в разных местах вгоняли в ступор, вызывали чувство неопределённости, из неё вытекала тревога – а из тревоги, конечно, минимальные результаты на тренировках, при парадоксально явных задатках. Татьяна Александровна стала настоящим чудом, под её руководством результаты резко вспрянули и гордо вытянулись. Прогресс стремительно летел, и всё же едва догонял Малинина во время его прокатов. Его стиль катания контрастировал с другими фигуристами – нацеленные на плавность и излишне обеспокоенные за чистоту выполнения элементов, они упускали возможность растопить лёд, подчинить его себе и превратить во взлётную полосу для собственной победы. Однако между характером самого Ильи и его катанием просвечивалась явная корреляция. И это стало визитной карточкой.       Опоздание на одну минуту ему, конечно же, прощают, как не простили бы никому другому. Боевой настрой помогает – прыжки на тренировке особенно высокие, особенно продолжительные, и особенно скоростные. Время текло размеренно, тёплый летний вечер за окнами навевал душе почти ребяческой радости. И пусть его тело и разум были отданы холоду, сердце его всегда тянулось к теплу, к солнцу, к свету. Всё нутро его трепетало от переполняющей, звенящей услады. Лучики проникали в зал, падая ровными полосами на лёд, подсвечивая его и заставляя блистать. На трибунах сидели уставшие зеваки – их тренировка уже закончилась, но поглядеть на золотого мальчика хотелось всегда. Каждый взмах руки, каждый оборот, каждый перекат мышц стройного тела, каждая эмоция – завораживало всё. Тренеру говорили множество раз: «Он гипнотизирует. Ни катается, ни тренируется, ни, упаси Господи, работает. Вводит в транс и заставляет всех смотреть не отрываясь.» Толмачёва понимала о чём они говорят. Это то самое, чего она не смогла бы ему дать, проработай тренером хоть сотню, хоть тысячу лет. Таким можно только родиться.       На разгоне для очередного прыжка по арене проносится звонкий удар дерева об дерево. От неожиданности Илья теряет скорость, и сальхов выходит лишь двойным. Вихрь светлых волос резко взметнулся, недовольное лицо уставилось на источник нарушения спокойствия.       Лиличка бежала от самых дверей, мимо трибун, едва не выскочив на лёд прямо в своих цокающих, кожаных каблучках. В глазах у запыхавшейся девушки было нетерпение, волнение, зрачки бегали по арене, выискивая одну конкретную фигуру. Светлые локоны подпрыгивали вместе с ней, пока тоненькая рука рассекала воздух, привлекая к себе внимание найденного объекта, даже не думая о том, что внимание к ней было приковано с самого начала.       — Илья Романович! Илья Романович, какая-же радость! – голос её звенел от восторга, а зелёные глаза говорили ярче любых слов.       Малинин быстро оказался у бортика, где тут же материализовалась и Татьяна Александровна. Вид у неё был суровый, брови хмурились, а губы то и дело сминались и причмокивали от неозвученного негодования.       — Лиля, что за неуважение? Ты первый день работаешь здесь, что за дикарство?       Девушка немного стушевалась, но было видно, каких титанических усилий ей стоило вновь не запрыгать на месте и не запеть соловьём от переполняющих эмоций.       — Не могу сказать вам сама, Илья Романович, Татьяна Александровна, строго-настрого запретили! – она отошла в сторону, давая спортсмену выйти со льда. Тонкие пальцы сжимались, изворачивались, сминали друг-друга, немного нервируя юношу таким возбуждением, которого он сам понять не мог, а объяснять особо никто и не стремился.       — Вас обоих срочно просят к Анатолию Владимировичу, немедленно.       Илья замер на мгновение, успев только наклониться к шнуркам чёрных «фигурок». Это было не то, что он ожидал услышать. К директору дворца спорта не вызывали каждый день, к нему не вызывали вообще, и все факторы указывали на необычный разговор. В самом деле, что могло понадобиться в такой час, в разгар вечерней тренировки, от спортсмена и его тренера? Понадобиться, к тому же, Анатолию Владимировичу.       Быстро переобувшись и сложив инвентарь, они втроём двинулись к выходу с арены, оставляя позади любопытные взгляды и перешёптывания. Завернув в административный блок, теперь уже всю их небольшую компанию одолели чувства, накрывшие до этого одну Лиличку. Малинин шёл уверенно, подняв голову повыше, расслабив тело и стараясь не думать лишнего. За очередным бесконечным поворотом показался Дикиджи, совершенно неожиданно здесь оказавшийся. По времени он должен был активно упражняться на льду, истекая потом и не жалея себя. Но он здесь, проходит мимо, и как-то особенно болезненно бросает на блондина неприятный, озлобленный взгляд из под густых ресниц. Илья не обращает внимания, давно приняв факт того, что Влад во всём и всегда будет винить его. История этой неприязни тянется несколько лет, но особенно обострилась в последние несколько месяцев, и связано ли это с тем, что Гуменник всё чаще сталкивался с Малининым, он не знал. Не знал, но что-то приятное шевелилось внутри каждый раз, когда Петя заводил с ним очередной незамысловатый разговор, подлавливал то тут, то там, да и вообще вклинивался в его жизнь всё увереннее.       Начав, как и многие, с четырёх и вплоть до четырнадцати лет Пётр Гуменник тренировался в «Сокольниках», набрав у бывшего тренера всю базу, поставив конёк и блестяще освоив элементы. После кончины пожилого наставника, парень принял решение перейти тренироваться в другой дворец спорта, выбрав сияющие, новенькие «Лужники». Пётр Петрович Орлов был жёстче, яростнее и не терпел промахов. Новый тренер ухватил себе подающего надежды спортсмена, со страстью взявшись за работу, не давая парню распыляться на мелочи жизни.       Владислав Дикиджи последовал за Гуменником. Смысл данного решения объяснял он с трудом, рассказывая каждому новую версию событий. Для матери и отца он – слишком амбициозный для предыдущего тренера, который не давал ему раскрыться, вклинивая в «рамки твоих, Владик, возможностей». Для самого тренера – перегоревший спортсмен, который нуждается в смене обстановки, окружающих людей, да и в целом сомневающийся в себе. Роман Цезаревич смотрел на Влада с шоком в глазах, которые обычно были спокойнее водной глади. Та несуразность, глупость, абсурдность объяснений Дикиджи вызывала такую сложную смесь эмоций, что мужчина даже не мог понять, что ему в данной ситуации делать и говорить, да и нужно ли это вообще. Разочарование плескалось бурей на зрелом лице, но вслух так ничего и не было произнесено. Всё, на что хватило Писаренко – сухое похлопывание по плечу на прощание. Он тяжелой поступью прошёл мимо осунувшегося парня, покидая тренерскую. Влад был его лучшим спортсменом. Качество, которое больше всего в нём нравилось мужчине – стабильность. Он не шёл на риск, не был глуп и излишне самоуверен, всегда чётко откатывал программы и не заставлял тренера седеть на каждом соревновании, чем не хвасталась та же Татьяна Анатольевна.       Он не удивлял своего тренера десять лет, чтобы сделать это однажды в первый и в последний раз, выбрав самый болезненный способ.       Какие-то пару месяцев после перехода дружба Влада и Пети ещё была заметна, но при этом плавно скатывалась вниз по наклонной, что подмечали все, кто был знаком с обоими. Гуменник ходил чуть смурной, но переживания, казалось, волнуют его меньше, чем того же Дикиджи. Парень срывал прыжки, заминался на дорожке шагов, элементы выходили угловатыми и в них объективно отсутствовала хоть какая-то грация и эстетика. Наблюдения у дежурного врача не дали никаких результатов, состояние здоровья было не просто хорошим, оно было отличным.       Время шло, Влад постепенно возвращал себе репутацию «стабильного», что не могло не радовать уже насторожившегося нового тренера. Гуменник маячил перед глазами всё реже, от чего становилось проще. Дикиджи спрятал глубоко в себе все неозвученные мысли, упрёки, истерики, которые и так стали камнем раздора, поставив финальную точку в их отношениях.       Оправившись от одного потрясения, в жизнь фигуриста ворвалось новое невзгодье. Имя ему – Илья Малинин. Всегда хорош, всегда идеален, «бог прыжков», с ангельскими чертами лица и вагоном надежд, которые ему погрузили все – от родителей до репортёров. Сильнее самого блондина бесила только реакция Гуменника. Влад ненавидел, ненавидел, но знал этот взгляд. Этот оценивающий, одобряющий, моментами восхищённый взгляд. И всё это было адресовано не ему, Владу, который был рядом практически всю жизнь, который ради него принимал глупые, необдуманные решения, который готов был ради Пети на всё. Всё внимание Гуменника занимал новоиспечённый гений льда, заставляя Дикиджи сжимать зубы. И за пять лет на одном льду не поменялось ничего – ни ходящие желваки на лице черноволосого, ни взгляды Пети на Илью Малинина.       Блондин прошёл мимо Влада спокойно. Если тот в очередной раз нашёл причину ненавидеть Илью, значит причина эта для самого Ильи должна быть благоприятной. Возможно даже хорошей, учитывая настрой Лилички – секретарши Анатолия Владимировича, крайне благосклонно относящейся к юному фигуристу.       Наконец, их небольшая делегация прошла последний коридор, остановившись перед дубовыми дверьми. Илью позабавила мысль о том, что к чемпионатам мог подготовиться и их директор, просто каждый день проходя этот путь от главного входа до собственного кабинета. Юноша забавно сморщился, подавляя желание тихонько хихикнуть, на лице его проступили очаровательные ямочки. Лиля от этого незамысловатого действия замерла на мгновение, залюбовавшись дивным явлением.       Девушка быстро собралась, приосанилась и, сделав три шага вперёд, отворила двери, пропуская вперёд Малинина и Татьяну Александровну. Сама Лиличка осталась позади, закрывая обратно за их спинами проход в кабинет. Тишина длилась недолго, Анатолий Владимирович поднял голову от бумаг, и на лице его проступила сдержанная улыбка.       — Илья Романович, Татьяна Александровна! Проходите, проходите... – крупные руки его быстро засобирали бумаги, отодвигая в сторону. В углу кабинета тихо играло радио. Мужчина махнул, подзывая к себе посетителей. На лбу его проступал пот, который тот уже стирал явно не один раз, оставляя на столе небрежно брошенный, простенький ситцевый платок. Фигуры спортсмена и тренера остановились у длинного стола переговоров, сохраняя уважительное расстояние.       Это действие заставило старшего мужчину улыбнуться шире, он смешливо закачал головой.       — Да что уж, Илюша! Не до формальностей, дорогой! – левый глаз лукаво прищурился, уже крича собеседникам: «Я знаю, знаю больше!».       И всё же Анатолий Владимирович перешёл на более спокойное течение разговора, речь его стала медленнее, выдержаннее, — Праздник сегодня большой, Илюша. Для Родины, для тебя, для родителей твоих. Сначала поздравлю, потом скажу. Вдруг ты мне здесь pirouette свой скрутишь, прямо на пол стукнешься от счастья? Да шучу, шучу, конечно... Знаю, что не пируэты крутишь.       Малинин то поднимал, то опускал в недоумении свои светлые брови. Казалось, мужчина перед ним сейчас запутается в своих же словах, как оленёнок в ногах. На лице сохранялась одна эмоция – сдержанность. Всегда нужно держаться достойно.       Директор медленно поднялся со своего места, с растановкой дошёл до блондина, демонстративно осмотрел того с ног до светлой макушки, и задорно зашёлся соловьём, — Ну, какие кадры то у нас! Какие кадры! Чистый абсолют, – крепкая рука упала на предплечье юноши, немного сжимая.       — Поздравляю! Ты едешь на олимпиаду, соколик.       Илья стоял всё с тем же, неизменным выражением лица. Периферическим зрением он видел, как Татьяна Анатольевна приложила руки к лицу, поворачивая голову то на фигуриста, то на Анатолия Владимировича.       Как потом посмеётся Толмачёва, тело его наконец «оттаяло», однако стан не пошатнулся, но губы всё же расплылись в яркой улыбке. Зрачки забегали между двумя людьми, по кабинету, по собственным ногам, не зная где наконец зафиксировать взгляд.       — Официальный приказ, с самого верху. Ты отобран Спорткомитетом ЦК КПСС. Не подведи, соколик.       Пришлось совладать с собой, как ещё никогда в жизни. Эмоции рисковали расплескаться, вырваться наружу бурным потоком, который мог поместиться только в нём. Радио будто прибавило пылу, полилась славная, знакомая мелодия. «Оправдан риск и мужество Космическая музыка Вплывает в деловой наш разговор».       Счастье бурлило, зубы сверкали под несмыкающимися губами. Уже у самого выхода его окликнули, — Завтра в восемь утра ты должен быть в центральном доме моделей одежды. Вере Ипполитовне Араловой доверили создание костюмов для обоих программ. Не опаздывай, она не любит.       Малинин сщурил кошачьи глаза, пытаясь припомнить знакомую фамилию, но так и не понял, о ком идёт речь. Ну и пусть, спросит у Татьяны Анатольевны, она то точно должна знать.       — Это которое на кузнецком мосту? – напоследок уточнил юноша.       — Оно самое, соколик.

***

      Как же удачно Толмачёва упорхнула быстрее Ильи. Это была первая мысль Малинина, когда в длиннющем коридоре начала виднеться знакомая высокая фигура. Он слишком хорошо знал эти широкие, атлетичные плечи, накаченные длинные ноги и неизменно ровную осанку. Самый высокий фигурист, которого он только видел, знал. Спутать ни с кем другим было невозможно. Это был Петя. И его умные, глубокие глаза, вызывающие у Ильи тревожные звонки в сердце.       Они остановились слишком близко друг от друга, почти впритык, оставляя ничтожно мало пространства. Оба не знали, чем было то единственное, что еще сдерживало их от того, чтобы смешаться в один клубок, что останавливало их от объятий, от единения в сладком моменте. Петя смотрел сверху вниз, глубоко опустив голову, чтобы отчётливо видеть ясные голубые глаза. Во взгляде его смешивались покой атланта и нежность какого-нибудь Ленского. Но Илья знал, что Петя был Онегиным, и это знание доставляло ему даже большее удовольствие, вызывая более острые чувства. Онегин был зрелым, рассудительным. И тем сильнее это тешило Малинина. Так лестно было ловить каждый восхищённый взгляд атланта, отслеживать меняющиеся эмоции на его обычно нейтральном лице. Знать, что он является причиной возникновения этих сложных сплетений чувств. Во внимании Пети хотелось растекаться, купаться, подставляться под эти взоры, как под столь любимые лучи солнца, греться в этом горячем субстрате.       Его все называли богом, но он сам чувствовал себя божеством именно с этим мужчиной.       — Меня берут на олимпийские игры, представляешь, Петь? – тихо, почти интимно проговорил Илья.       Гуменник, казалось, не был удивлён. Он знал. Как так получилось, что весь дворец спорта уже был в курсе, раньше самого Малинина? Впрочем, уже неважно.       Петя улыбался ему, как улыбается взрослый, умудрённый человек неразумному ребёнку. Улыбался и неотрывно смотрел на человека напротив, словно боялся хоть на мгновение отвести взгляд. Внимательно, пристально, даже не пытаясь скрыть имеющиеся у него чувства.       — Знаю, Илюш, знаю. Поздравляю тебя, наш олимпиец, – корпус его немного дёрнулся в желании поддаться вперёд, но остановился. Они всё ещё были во дворце спорта.       — Я возьму золото. Хочу, чтобы ты смотрел. Не отрывайся, Петя, слышишь? Смотри.       Воистину, страсть и пыл Ильи Малинина выражались не только на льду. У Гуменника дух захватывало от этого урагана. И Петя готов поклясться всем на свете, что даже на плахе нашёл бы способ извернуть голову так, чтобы видеть своё наваждение. Особенно после такого прямого, ревностного приказа. Смотри только на меня.