1608

Исо лежал на больничной койке, бледный, с капельницей в руке, и чувствовал себя странно — словно плыл в густом, тёплом киселе. Наркоз ещё не до конца отпустил, мысли путались, но сознание то выныривало на поверхность, то снова уходило под воду. В палату первыми зашли Ширин и Зарифе. Бабушка, посветлевшая лицом, увидела Исо и сразу всплеснула руками, подавшись ближе. — Ах, дитя моё, — выдохнула она, наклоняясь к нему. — Мой Исо... Спасибо, спасибо тебе. — Сынок... — мать подошла с другой стороны, и они по очереди поцеловали его в лоб. Исо приоткрыл глаза, попытался улыбнуться. — Всё хорошо, — прошептал он еле слышно. — Хорошо, — эхом отозвалась Ширин. — Хорошо, что согласился помочь Шерифу, пусть будет во благо. — Она ещё раз, напоследок, поцеловала его и выпрямилась. — Отдыхай. Я к нему пойду, проведаю. Исо кивнул. Бабушка вышла, а Зарифе всё гладила его по волосам, вглядываясь в лицо с неясной тревогой. — Мой сынок, мой лев, — причитала она тихо. — Пожертвовал собой ради этого... Да будь он проклят, этот Шериф. И чёрт бы с ним... Она бормотала что-то ещё, а Исо отчаянно хотел отвернуться, но не мог. Вопросы жгли язык, но тот не слушался, да и не место было — здесь, под капельницей, с иглой в вене. Зарифе напоследок провела ладонью по его руке — медленно, словно запоминая тепло. Исо почувствовал, как внутри закипает: от нежности, от обиды, от проклятой невозможности спросить. — Я горжусь тобой, мой сын, — вдруг сказала она. Голос дрогнул. — Пусть всё пройдёт. Она наклонилась, поцеловала его в щеку и замерла на секунду, прижавшись губами к коже. Исо слышал её прерывистое дыхание. Ему показалось — или отчаянно захотелось, — чтобы она догадалась, рассказала всё сама. Тяжёлые вопросы повисли в воздухе, невысказанные, першили в горле. Но Зарифе ничего не сказала. Отстранилась и быстро вышла. Исо закрыл глаза. В груди саднило. Он знал: этот разговор ещё состоится. Но не сегодня. Сегодня он слишком слаб, а это напряжение — липкое, невысказанное, которого мать, кажется, даже не заметила, — останется висеть, пока он сам не решится разорвать тишину. Потом пришёл Оруч. Он появился в дверях неслышно, как тень. Постоял, прислонившись плечом к косяку, глядя на Исо долгим, тяжёлым взглядом. — Ну как ты? Живой? — спросил коротко. — Ага, — Исо попытался улыбнуться. — Планов пока не менял. Оруч хмыкнул, подошёл ближе. Сел на стул, внимательно окинул показания мониторов и удовлетворённо кивнул. — Тяжело? — спросил после паузы. — Терпимо. Врач сказал, через пару дней оклемаюсь. — Это хорошо. — Оруч улыбнулся. — Шериф вроде тоже в порядке, даже слишком хорошо, чтоб его черти драли. Прогноз более чем благоприятный. — Ты его видел? — Нет ещё. Там целая толпа. — Оруч хохотнул. — Не успел дядя глаза открыть, как госпожа прокурор явилась для допроса и теперь ждёт в коридоре своей очереди. После всех родственников, конечно. Думаю, бабушка просидит у Шерифа, пока время посещений не истечёт. — И что Шериф будет врать? Он же будет врать? — Исо помнил обещание бабушки: если он поможет её любимому сыну, она сделает всё, чтобы цикл кровной вражды не запустился заново. Чтобы Шериф, если и умрёт, то не от рук Кочари, чтобы Адиль не сел в тюрьму, ведь мир между семьями скрепил брак их детей. Детей. — Не знаю. — Оруч встал. — Кстати, пойду послушаю, что они там придумали. — Оруч... — Исо вдруг понизил голос почти до шёпота. — М? — Ты... ты хороший брат. — Последнее слово оставило во рту солоноватый привкус крови. — Я это хотел сказать. Просто так. Оруч посмотрел на него удивлённо, потом усмехнулся. — Наркоз из тебя всё доброе вытягивает, да? — спросил он. — Ладно, лежи. Я к бабушке пойду, а то она там одна с Шерифом... и ещё прокурорша эта, наговорят лишнего. Он расцеловал Исо в обе щеки, обнял как смог, легко хлопнул по плечу и уже почти вышел, когда тихая просьба брата настигла его в дверях. — Присмотри за моей Фадиме. — Брат, конечно. Не волнуйся. Оруч ушёл, тихо закрыв за собой дверь. В палате снова стало тихо. Исо прикрыл глаза, проваливаясь в дрёму. А когда открыл их снова — в дверях стояла Фадиме. Она вошла не сразу. Замерла на пороге, словно собираясь с духом, и только потом шагнула внутрь. Села на тот же стул, где только что сидел Оруч, и посмотрела на него — на бледное лицо, на синяки под глазами, на трубку капельницы. — Мой противный муж, ты дурак, — сказала она тихо. Исо улыбнулся — настолько широко, насколько позволяли силы. — Я тоже рад тебя видеть, моя дорогая жена. Она фыркнула, но уголки губ дрогнули. — Тебе только что полпечени вырезали, а ты ещё шутишь. — Не вырезали, а аккуратно изъяли часть, — поправил он, копируя интонации врача. — Это большая разница. — Какая? — Не знаю, — честно признался Исо. — Но звучит солиднее. Фадиме закатила глаза. Помолчала, разглядывая свои сплетённые в замок руки. — Больно? — Нормально. — Врёшь. — Не вру. Терпимо. — Исо нахмурился. — Фадиме... — Ммм? — Ты чего такая серьёзная? Испугалась, что я не очнусь? — Нет, — слишком быстро ответила она и отвела взгляд. — Фадиме. — М? — Посмотри на меня. Она подняла глаза. В них было столько всего, что у Исо перехватило дыхание — или это наркоз так действовал, или она. — Я никуда не денусь, — сказал он тихо. — Обещаю. Она кивнула. Посмотрела на мониторы, на капельницу, на него самого — и тихо-тихо произнесла: — Это всё того не стоило. Шериф не заслуживает... — Шериф — нет. Но я сделал это для сына моей Ширин. В палату заглянула медсестра, деликатно кашлянула. — Ему отдыхать надо, — сказала она мягко. Фадиме кивнула, встала. У двери обернулась. — Я завтра приду, — пообещала. — И принесу что-нибудь вкусное. — Только не бульон, — простонал Исо, ослеплённый каким-то обрывками воспоминаний из детства, болезней и того самого бульона. — Умоляю, только не бульон. — Ну раз ты просишь, — лицо Фадиме приняло одно из тех выражений, с каким после она совершла пакости, абсолютно собою довольная, — значит, будет бульон. Я ещё и посолю, как ты любишь. Она улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой стоило просыпаться даже после наркоза — и вышла. Исо закрыл глаза. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала секунды. Голова кружилась, мысли путались, но одно он знал точно: она придёт завтра. И послезавтра. И дальше. Если, конечно, не узнает правду. Но об этом он решил подумать потом. Когда выпишут. Когда наберётся сил. Когда сможет смотреть ей в глаза и говорить. А пока — просто дышать. И ждать пересоленного бульона.

***

Исо провёл в больнице целых 8 дней, хотя и начал канючить и проситься домой где-то уже через 5. Просто потому, что больничные стены угнетали его сами по себе. В остальном... Это было чудесное, просто потрясающее время. С Фадиме наедине. Иногда заходил и Оруч, но чаще всего в такие визиты после кратких вопросов о самочувствии были вопросы о делах — фабрика требовала внимания и решений, а Зарифе нужна была помощь. Каждое утро Оруч заезжал за Фадиме — сам садился за руль, и все её попытки протестовать разбивались о его непробиваемое «После аварии нельзя, я обещал Исо». В машине он, глядя на дорогу, между делом расспрашивал: как там Элени, чем занимается, не нужно ли чего. Фадиме в ответ только понимающе улыбалась: слишком уж старательно брат делал вид, что спрашивает просто так. — Ты бы сам к ней зашёл, — сказала как-то, не выдержав. — Она в медпункте каждый день. Тогда Оруч лишь дёрнул плечом, свернул к больнице и до самого крыльца не проронил ни слова. А Исо ждал в палате. Фадиме раскладывала привезённые гостинцы — домашний бульон в термосе, апельсины и какой-то вкусный привет от Ильве, — и рассказывала новости, иногда даже откровенные сплетни, долетавшие до Кочари. Исо слушал, спорил о качестве больничного чая и обязательно вставлял какую-то шутку, чтобы Фадиме заливисто посмеялась. Иногда они смотрели телевизор, залипали в смешные видео на её телефоне, перекидывая наушник друг другу, или листали ленту, обсуждая дурацкие тренды. Исо просил почитать вслух — и Фадиме читала с телефона какую-нибудь однозначно плохую книгу, сбиваясь и делая вид, что не замечает, как Исо смотрит на неё, а не в потолок. А иногда они просто молчали — но в этом молчании больше не было прежней неловкости. Оно стало другим: тёплым, доверчивым, как у тех, кто знает, что главные слова ещё впереди. Исо потихоньку вставал, делал первые шаги по палате, держась за её плечо. Фадиме приобнимала Исо за талию и чувствовала, как под её ладонью напрягаются мышцы — он старался не опираться слишком сильно, но она всё равно придерживала, ближе, чем требовалось. Когда он садился обратно на кровать, оба делали вид, что ничего не случилось. Но пальцы ещё помнили тепло. Однажды Фадиме принесла планшет с загруженными фильмами — и они устроили марафон страрых комедий, пересмеиваясь и комментируя каждый кадр. Исо задремал на середине второго фильма, уткнувшись носом в подушку. Фадиме не выключила видео — просто сидела рядом, смотрела, как он спит, и слушала его ровное дыхание. Вечерами, когда Оруч снова увозил её домой, Фадиме ловила себя на том, что уже считает минуты до утра. До новой дороги в больницу. До улыбки Исо. А Оруч вёл машину молча, и только когда въезжали в Кочари, вдруг спрашивал, глядя прямо перед собой: — Она сегодня у Адиля была? Элени? Фадиме вздыхала, пряча улыбку. — Была. И завтра будет. Хочешь, передам что-нибудь? — Нет, — отвечал он слишком быстро. И до самого дома больше не открывал рта. Долгожданный день выписки подкрался тем не менее внезапно и неожиданно. Исо проснулся раньше обычного, за окном больницы уже вовсю светило солнце, в коридоре слышалась привычная суета, а он лежал и с удивлением понимал: ему не хочется отсюда уходить. Не хочется — потому что здесь, в этой тесной палате с казёнными стенами и вечно пищащим оборудованием, у него было то, чего не будет дома. Фадиме. Только они вдвоём, без проблем, без, казалось, вечно присутствующего между Адиля, без этой отложенной до лучшего времени разрушительной тайны. Здесь она принадлежала ему целиком — каждую минуту, каждый взгляд, каждое слово. За эти дни они переговорили, кажется, обо всём на свете. Оказалось, она терпеть не может детективы, но обожает триллеры, от которых Исо закатывал глаза. Он — фанат чёрного кофе, она больше любит чай. Она ненавидит, когда в сериалах убивают главных героев, пусть иногда всё-таки можно, он — когда герои поступают нелогично. Он — человек утра и не выносит тишину за завтраком, она — сова, которая только к обеду обретает человеческий облик и первые полчаса после пробуждения просто мрачно смотрит в одну точку. И при всём при этом — ни слова о том поцелуе. Он висел между ними, как то самое невысказанное, о котором оба знали, но боялись коснуться. Иногда, когда Фадиме поправляла ему подушку и их лица оказывались слишком близко, Исо казалось — сейчас, вот сейчас она скажет. Или он скажет. Но она отводила взгляд, находила срочное дело, и момент таял. Теперь, собирая вещи, он смотрел, как она укладывает в пакет его зубную щётку и зарядку, и чувствовал странную щемящую грусть. — Проветриться хочешь? — спросила она, заметив его взгляд. — Хочу, — честно ответил он. — Но не на улицу. Просто... не хочу, чтобы это заканчивалось. Она замерла на секунду, не оборачиваясь. Потом продолжила собирать вещи. — Разве может закончиться, Исо? Просто... начинается по-другому. Он не знал, что она имела в виду. И не решился спросить. Через час он уже сидел в машине, глядя, как больница исчезает за поворотом. Впереди был разговор с матерью. Правда, которую он откладывал. И тайна, которая могла разрушить всё. Рядом, на пассажирском сиденье, Фадиме смотрела в окно и молчала. Исо покосился на неё — и вдруг поймал себя на мысли, что эти дни в палате были лучшими в его жизни. Несмотря на боль, несмотря на швы, несмотря на то, что он так и не решился. Или именно поэтому.

***

Зарифе вышла из особняка подышать вечерним воздухом. Сумерки сгущались, море за горизонтом сливалось с небом. Лениво скользнула взглядом сверху вниз, от соседским крыш до окон, и замерла. На другой стороне улицы, между домами, мелькнул силуэт. Высокий, в тёмном пальто, с сигаретой в опущенной руке. Огонёк тлел в темноте, освещая на мгновение резкие черты — и тут же погас. Сердце пропустило удар. Зарифе шагнула вперёд, вглядываясь в темноту. — Эй! — окликнула она. Голос дрогнул. — Кто там? Вы что-то хотели? Тишина. Только ветер шелестел листвой деревьев. Она спустилась со ступенек, сделала несколько шагов по тротуару и оглянулась в поисках кого-то из подчинённых. Никого. Пустая улица, редкие фонари, тени от деревьев. Только вдалеке, метрах в пятидесяти, стояла машина — тёмная, неприметная, с погашенными фарами. — Померещилось, — прошептала Зарифе. Она повернулась, чтобы идти обратно, как подъехала одна из их машин. Медленно, чуть неповоротливо из неё вышел Исо. Он шёл к дому медленно и остановился, увидев мать, замершую посреди тротуара. — Мама? — позвал он. — Ты чего тут? Зарифе моргнула, прогоняя наваждение. Перевела взгляд туда, где только что стояла машина, — но та уже исчезла, растворилась в темноте, словно её и не было. — Ничего, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто вышла воздухом подышать. Ты как? Хорошо? Исо кивнул, подходя ближе. Зарифе обняла его, прижалась на секунду, шепча «Пусть пройдёт, пусть пройдёт» — и повела в дом. Улица опустела. Только ветер шелестел листвой платанов да где-то вдалеке кричали чайки. — Нам нужно поговорить, — сказал Исо, едва они переступили порог, тянуть не осталось никаких сил. Зарифе улыбнулась, но в глазах мелькнуло недоумение. — О чём? О Шерифе? Он сказал, что чистил оружие и сам... — Не об этом, — перебил Исо. — Я хочу поговорить с тобой. Наедине. Она замерла. Улыбка сползла с её лица, сменилась настороженностью. — Со мной? — переспросила осторожно. — Исо, ты меня пугаешь. Что случилось? — Сядем. Он прошёл в гостиную, сел в кресло. Зарифе опустилась напротив, на диван, и теперь смотрела на него с явной тревогой, пытаясь угадать, что за всем этим стоит. — Ты в порядке? — спросила она снова. — Может, позвать врача? Или... — Мама, — перебил Исо. — Я сделал тест ДНК. Для подтверждения отцовства. Шерифа. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Зарифе смотрела на него так, словно он говорил на незнакомом языке. В глазах её сначала было непонимание, потом — медленно, как восход солнца, — начало проступать что-то другое. Страх. — Что? — выдохнула она чужим голосом. — Зачем? — Врач в больнице сказал, что наша совместимость идеальная. Как у отца и сына, — Исо говорил спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Странно, ведь у него нет детей. Лицо Зарифе застыло, сделавшись похожим на маску. Исо достал из кармана сложенный вчетверо листок. Протянул ей. — Вот результаты. Зарифе взяла лист, мельком глянула на него — и вдруг резко смяла в кулаке. — Ну и что? — спросила она ровным голосом. — Это всё? Ты приехал мне какую-то бумажку показать? Исо, я там ужин готовлю, Оруч скоро приедет, бабушка волнуется. Что будешь есть? Исо смотрел на неё, не веря своим ушам. — Мама, ты слышишь, что я тебе сказал? Шериф — мой отец. — А я слышу, что ты несёшь какую-то чушь, — отрезала Зарифе. Она демонстративно разорвала бумагу на несколько частей, бросила на журнальный столик. — Кто тебе дал эту ерунду? Врач? Ты хоть понимаешь, что начнётся, если эта писулька попадёт не в те руки? Ты из ума выжил? — Мама, — голос Исо дрогнул. — Я всё знаю. Как ты могла? Всю жизнь врать... — Всё знаешь? — Зарифе вдруг шагнула к нему, а в её глазах вспыхнула ярость. — Ничего ты не знаешь, придурок! Не знаешь, через что я прошла! Не имеешь права меня отчитывать! — Я имею право знать, кто мой отец! — Исо встал, чувствуя, как внутри закипает ответная злость. — Я имею право... — Право?! — перебила Зарифе. — А я имела право знать, что мой муж спит с кем попало, пока я дома детей растила? Я имела право на что-то, кроме позора и сплетен за спиной? Она резко отвернулась, схватилась за спинку дивана. Плечи её дрожали. — Твой отец... Мой муж... — голос её сорвался. — Он изменял мне. Не один раз. Не с одной. Я узнала об этом, когда Оручу было три. У него была женщина в городе. Потом другая. Потом ещё. Все знали. Все, кроме меня. Я была для них посмешищем. — Мама... — Не перебивай! — она резко обернулась, и в глазах её стояли слёзы, но голос звенел сталью. — Я была одна. Раздавленная, уничтоженная, с двумя детьми на руках. И Шериф... да, он был рядом. Поддерживал. Утешал. Мы оба были несчастны, Исо. Оба! И один раз... всего один раз, когда я не выдержала и мы... Она шагнула к нему, схватила за грудки. — Это была не любовь, слышишь? Не страсть, не роман, не тайная связь на годы. Это была минута слабости, которую мы оба потом проклинали. Мы сделали вид, что ничего не было. И после — ничего не было. Никогда. Ни разу. Исо смотрел на неё и не находил слов. — Ты думаешь, я не хотела, чтобы ты был от мужа? — голос её сорвался на крик. — Я молилась об этом каждую ночь! И когда ты родился... И вы все втроём были так похожи друг на друга, мои мальчики... И я... Я заставила себя поверить, что ничего не было, что это невозможно. — Но было, — тихо сказал Исо. — И ты всегда знала. — Знала, — выдохнула Зарифе. — В глубине души — знала. И молчала. Потому что если бы правда всплыла... За неё пришлось бы слишком дорого заплатить, — она отпустила его, отшатнулась. — Я и так потеряла Фатиха. Исо вздрогнул. — Фатих... он поэтому исчез? — Он подслушал, — голос Зарифе вдруг стал тихим, почти мёртвым. — Шестнадцать лет ему было. Пришёл ночью, спросил прямо: «Это правда? Может и Исо мне не совсем брат?» А я... я испугалась. Наговорила ему лишнего. Ударила даже. Сказала, что если кому расскажет — он больше мне не сын. — И он ушёл. — И он ушёл, — эхом отозвалась Зарифе. — Я думала — одумается, вернётся. А он не вернулся. Ни через день, ни через год. Я потеряла его. Из-за своего страха, из-за своего позора. И всю жизнь боялась потерять ещё одного сына. Или сразу ещё двоих. Она замолчала. В гостиной было тихо, только часы на камине мерно отсчитывали секунды. — Я лучше умру, чем буду его сыном, — вдруг сказал Исо. Голос его был глухим, чужим. — Лучше вообще не жить, чем носить его кровь. Зарифе дёрнулась, как от удара. Лицо её исказилось. — Не смей, — прошипела она, подлетая к нему. — Не смей так говорить, слышишь? Ты! Я не потеряю ещё одного сына из-за этой проклятой тайны! Ты понял? Не потеряю! Она вцепилась в его плечи, трясла, смотрела в глаза безумным взглядом. — Кровь его в тебе — да. Но ты не он. Ты никогда не был им. Ты — мой сын. Мой, слышишь? И если ты посмеешь... если ты хоть подумаешь... Она не договорила. Разрыдалась, уткнувшись ему в грудь. Исо стоял неподвижно. Смотрел поверх её головы в окно, за которым шумело море. И чувствовал, как внутри всё сжимается от боли, от нежности, от ненависти, от любви — всего сразу, комом, который невозможно проглотить. — Что же мне теперь делать? Что мне делать... — прошептал он. Зарифе подняла голову. Посмотрела на него заплаканными глазами. — Жить, — сказала она просто. — Дышать. Идти дальше. А эту тайну... эту тайну мы похороним. Исо молчал. Он знал, что так просто не получится. Что правда уже вышла наружу и просто так не спрячется. Но сейчас, глядя на мать, такую сильную и такую разбитую одновременно, он кивнул. — Хорошо, мама, — сказал он тихо. — Хорошо. Они стояли посреди гостиной, обнявшись, и за окном шумело море. А на полу валялись клочки бумаги — той самой, что перечеркнула всю его жизнь.

***

Исо вышел из особняка и побрёл к берегу. Море было серым, неспокойным, ветер гнал волны на камни. Он сел на большой валун, обхватил голову руками и смотрел, как вода набегает и отступает, набегает и отступает. В голове был хаос. Шериф — отец. Фатих — изгой, который знал правду и сбежал. Мать лгала двадцать лет. И он сам — зачем-то отдавший часть себя человеку, который разрушил его семью ещё до того, как он родился. Зачем он это сделал? Почему согласился на операцию? Из жалости к бабушке? Из чувства долга? Или потому что где-то в глубине души всегда знал, что этот холодный, властный человек — не просто дядя? Ответа не было. Ветер усиливался, бросал в лицо солёные брызги. Исо не чувствовал холода. Внутри было пусто и больно. — Исо. Он обернулся. Фадиме стояла в нескольких шагах, кутаясь короткую куртку. Ветер трепал её волосы, но она не обращала внимания. Смотрела только на него. — Фадиме... Ты как здесь? — спросил он, поднимаясь на ноги. — Приехала за мужем. Она подошла ближе. Остановилась рядом, всмотрелась в его лицо. — Ты плакал? — Нет. Ветер. Она не поверила. Но ничего не сказала. Вместо этого сделала шаг, встала вплотную, взяла его руку и оплела её своими — тонкими, холодными пальцами. Прижалась щекой к его плечу. Исо замер. А потом медленно выдохнул — и позволил себе опереться на неё. Совсем чуть-чуть. Просто чтобы не упасть. Море шумело. Ветер стихал. Они стояли вдвоём на пустынном берегу, и тишина между ними была тяжёлой. Но Фадиме чувствовала, откуда-то знала наверняка, что сейчас Исо это про необходимо. Закрыть глаза и молчать вместе. А море всё шумело.