1608

Утро встретило Исо серым, тяжёлым небом. Он почти не спал. Всю ночь лежал на матрасе, слушал неровное дыхание Фадиме и смотрел в потолок, а в голове крутилось одно и то же: её губы, её дрожь, её испуганные глаза, когда она отшатнулась. И совсем скорое «завтра», которое разделит его жизнь на «до» и «после». Фадиме тоже не спала — он знал это по тому, как она ворочалась, как тихо вздыхала, как замирала, когда он шевелился. Каждый её вдох отдавался острым эхом ему в грудь, каждая секунда тишины длилась вечность. Ни один из них не проронил ни слова. Исо сжимал одеяло до побелевших костяшек и смотрел в потолок, проклиная себя за то, что позволил этому случиться. За то, что поцеловал её. За то, что не смог удержаться. За то, что теперь, когда всё рухнет, ей будет больно вдвойне. А Фадиме укрылась одеялом почти с головой и прокручивала в мыслях одно и то же снова и снова. Его губы на своих — осторожные, а потом отчаянные. Его руки, обхватившие её лицо. Его шёпот, которого она не расслышала, но почувствовала кожей. Сердце колотилось где-то в горле, и она улыбалась в темноту, как дурочка. А потом вспоминала его лицо — бледное, напряжённое, с тенью в глазах — и улыбка гасла. Что-то было не так. Что-то тяжёлое висело в воздухе, и она не знала, что это, но чувствовала каждой клеткой. Она боялась. Боялась, что утром он пожалеет. Боялась, что это был просто порыв, случайность, которую он захочет забыть. Боялась, что если всё повторится, она не сможет остановиться. Но ещё больше боялась, что не повторится.

***

Завтрак был приправлен гнетущим ощущением неотвратимости чего-то очень плохого. Тишина звенела в ушах, густая, как патока, и липкая, как страх. Зарифе была удивительно молчалива, молчание Ширин было ожидаемо, как и следы полной слёз бессонной ночи, на её лице. Фадиме без энтузиазма ковыряла яичницу, гоняя веточки зелени по кругу, Исо мрачно пил кофе, разглядывая мокрый след от чашки на скатерти. И лишь один Оруч был далёк от всего этого, потерявшись в активной переписке с Элени. Когда после Исо вышел во двор, Фадиме уже ждала у машины. — Ты чего? — удивился он. — Я же говорил, тебе не обязательно ехать. Посиди дома, отдохни. Или могу отвезти тебя к брату. — Я поеду, — отрезала она, запахивая короткую куртку плотнее. — Фадиме, правда, не надо. Будет лучше, если ты побудешь с бабушкой. Или поддержишь брата. Зачем тебе лишний раз... — Брата сейчас поддерживает любовь всей жизни и дочь, а я хочу лично проследить, чтобы ты Шерифу ещё что-нибудь не пожертвовал, — перебила она, глядя куда-то в сторону. — А то мало ли. Исо опешил. А потом вдруг усмехнулся — впервые за последние сутки. — То есть ты только ради этого едешь? Посмотреть, не отрежут ли чего лишнего? — А ты думал, из-за чего-то другого? — Она подняла на него глаза, и в них плясали чёртики. Сквозь усталость, сквозь неловкость, сквозь всё — пробивалось что-то живое, боевое. Исо моргнул. Он смотрел на неё и не мог сдержать улыбку. Она стояла перед ним — взъерошенная, с красными глазами, по привычке спрятав ладони поглубже в рукава, — и шутила. Ради него. Чтобы он перестал сходить с ума от страха и неизвестности. — Ладно. Поехали, — наконец кивнул Исо. Фадиме улыбнулась — уже не той вымученной улыбкой, а почти настоящей. — Вот это правильный ответ, мой противный муж. Он хмыкнул и открыл перед ней дверцу машины: — Прошу, моя дорогая жена. В машине первое время молчали. Между ними повисла неловкость — густая, осязаемая, как туман, в котором легко заблудиться и не найти дороги назад. Но теперь, после этой дурацкой перебранки, туман стал чуть прозрачнее. Фадиме смотрела в окно на проплывающие мимо улицы, но ничего не видела. Раз за разом возвращалась в темноту ночи, к тому поцелую, к тому, как Исо смотрел на неё потом. Исо сжимал руль сильнее, чем стоило бы, и чувствовал, как колотится сердце. От предстоящей операции. От того, что сказал вчера врач. От того, что Фадиме рядом. Её запах заполнял салон — ромашка и что-то ещё, тёплое, родное, от чего хотелось закрыть глаза и никогда не открывать. Он покосился на Фадиме. Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, что у него сжималось горло и внутри всё разрывалось от нежности и отчаяния. — Фадиме... — сказал он вдруг. Она повернулась. В её невоможных, огромных глазах — вопрос, надежда, страх. — Что? Исо медленно сглотнул. Он хотел взять её за руку. Сказать, что всё будет хорошо, даже если это ложь. Но вместо этого приходилось молчать, потому что правда жгла язык, а ложь была единственным, что он мог ей предложить. А лгать ей не хотелось. — Ничего. Просто... спасибо, что ты здесь. Фадиме улыбнулась — слабо, неуверенно, но всё же. — А где мне ещё быть? Исо отвернулся к дороге, чтобы она не увидела его лицо. Потому что если бы она увидела, то поняла бы всё. И ту боль, и ту нежность, и тот страх, который разъедал его изнутри. Он сжал руль и нажал на газ. Через несколько минут он узнает правду. А потом, возможно, потеряет её навсегда. И никто так и не сказал ни слова о том, что случилось ночью.

***

В ординаторской его ждал тот самый врач. Вчерашний. С толстыми очками и усталыми глазами человека, который давно привык к чужим трагедиям. При виде Исо он коротко кивнул и жестом указал на стул. — Присаживайтесь. Исо послушно сел, а сердце колотилось где-то в горле. Врач открыл ящик стола, достал конверт и протянул через стол. — Ваши результаты. Голос звучал ровно, буднично, словно речь шла о банальном анализе крови. Ни тени смущения, ни намёка на то, что содержимое этого конверта может перевернуть чью-то жизнь. Исо взял конверт. Пальцы не слушались, когда он вскрывал его. Бумага внутри была тонкой, казённой, с печатями и цифрами. Он пробежал глазами по строкам. Проценты. Маркеры. И в самом низу — заключение с кучей одинаковых жестоких цифр: Вероятность отцовства: 99.9% Исо смотрел на эти цифры и не мог понять, почему комната вдруг стала такой маленькой, а воздух — таким густым. Шериф Фуртуна — его... Нет-нет-нет. — Операция состоится сегодня в одиннадцать, — напомнил врач, бесстрастно заполняя какие-то бумаги. — Вы по-прежнему согласны? Имеете право отказаться. Исо поднял на него глаза. Свои собственные мысли казались чужими, далёкими. — Я согласен, — ответил он. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Врач кивнул, сделал пометку в документах и жестом указал на дверь. — Тогда оформляйтесь на стойке, а потом вас заберёт медсестра. Где-то через полчаса. Исо вышел из ординаторской. Конверт с результатами он сунул во внутренний карман куртки — туда же, где вчера лежали деньги. Тяжесть теперь была другой. Не горячая пустота ожидания, а ледяной камень правды. Фадиме ждала его в коридоре. Увидела его лицо — и встала, шагнула навстречу. — Исо? Что случилось? Ты белый как мел. — Я... — он запнулся, чувствуя, как воздух застревает в лёгких. — Я сейчас, мне надо... Он выбежал на улицу. Порыв ветра ударил в лицо, но подействовал странно — Исо чувствовал, что задыхается от этой удушливой правды. Та, казалось, была везде. Подмешалась в кровь, растеклась внутри, поджигала заживо, отравляла каждую клеточку его тела. — Исо! — Фадиме выбежала за ним и нагнала у вчерашней скамейки. — Ты чего? Он обернулся. Посмотрел на неё — и не мог сказать. И глаза у него были стеклянные, почти прозрачные и оттого такие чужие, что Фадиме вдруг очень испугалась по-настоящему. За Исо. — Исо, посмотри на меня, — сказала она твёрдо, разворачивая его к себе. Как могла обхватила его ладони своими — они были ледяными, хотя на улице было совсем не холодно. — Посмотри на меня. В глаза. Он смотрел. С трудом, словно сквозь толщу воды, но посмотрел. — Хорошо, — она сжала его пальцы. — А теперь дыши. Со мной, давай. Раз... два... три... Она считала медленно, глядя ему прямо в глаза, не отпуская его рук. Исо слушал её голос, чувствовал тепло её ладоней, и постепенно мир переставал вращаться с бешеной скоростью. — Четыре... пять... шесть... — она не отводила взгляда. В её глазах было столько света, что в нём можно было утонуть. Или спастись. — Семь... восемь... девять... десять, — закончила она. — Ты здесь. Ты со мной. Всё хорошо. Исо выдохнул — длинно, судорожно. Пальцы перестали дрожать. — Прости, — сказал он хрипло. — Я просто... — Ничего не говори, — перебила она мягко. — Потом. Сейчас просто дыши. Она не спрашивала, не требовала объяснений. Просто стояла рядом, держала за руки и смотрела так, словно он был самым важным человеком на земле. — Я просто испугался... наркоза, — зачем-то он всё-таки соврал. — Ясно. Понятно, — Фадиме посмотрела на него удивлённо и недоверчиво. В её глазах было столько вопросов, что он утонул бы в них, если бы позволил себе хоть на секунду остановиться. Но она не стала спрашивать. Вместо этого она ласково и, наверняка неосознанно, провела большими пальцами вдоль костяшек и мягко отняла свои руки, но сразу же резко обхватила его ладонь двумя руками. — Пойдём? Исо послушно пошёл следом, но в груди у него всё ещё саднило — от правды, от её взгляда, от данного бабушке слова, и от того, что через несколько часов ему предстоит отдать часть себя человеку, которого он ненавидит. Отцу.

***

Как-то незаметно в коридоре больницы образовалась целая толпа. Взволнованный Оруч появился сразу же, едва Исо забрали на стол. Не смог быть вдалеке от младшего брата, несмотря на данное тому утром обещание не приезжать. Причин такого странного желания, даже требования Исо оставить его со всем этим один на один, Оруч понять не мог, но согласился. И с Фадиме договорился. Потом появилась и Ширин, которую вдали от сына и внука дома не могли удержать ни высокое давление, ни больное сердце, ни Зарифе. После и Элени приехала, чтобы поддержать новоиспечённую тётю и... если получится посмотреть на Оруча. К тому моменту операция длилась уже три часа. Фадиме сидела на неудобном пластиковом стуле, то растягивала рукава кофты, то бесконечно растирала палец с обручальным кольцом, и смотрела на дверь операционной невидящим взглядом. Бабушка Ширин задремала рядом, уронив голову на грудь, чётки замерли в её сухих пальцах. Коридор больницы жил своей жизнью — сновали медсёстры, где-то плакал ребёнок, по радио объявили вызов для врача-реаниматолога. Фадиме ничего не замечала. — Фадиме? Она подняла голову. Элени стояла рядом с двумя стаканчиками кофе в руках и смотрела на неё с тревогой. — Ты как? — спросила Элени, протягивая один стакан. Фадиме взяла кофе, с благодарностью кивнула. — Спасибо.        Элени села рядом, на соседний стул, и тоже уставилась на дверь операционной. — Долго ещё? — Понятия не имею, — Фадиме пожала плечами. — Врач сказал, операция сложная, но у них всё под контролем. Я уже перестала понимать, где правда, а где просто успокаивают. — Это нормально, — Элени осторожно коснулась её руки. — Операция и правда сложная, но рядовая, риски для донора минимальны, у них и правда всё под контролем. Всё будет хорошо. — Да, да, конечно, — Фадиме вымученно улыбнулась краешком губ. Они обе помолчали, а потом Элени тихо спросила: — Это... А ты... ты не злишься? Что я появилась? Ну, что у Адиля теперь я, а не только ты? Фадиме посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. — Глупая, — сказала она мягко. — Я только рада. Мой брат страдал целых 20 лет, потом, даже не обретя, похоронил свою дочь... А теперь есть ты. И ты — лучшее, что могло с ним случиться. — Правда? — Правда. — Фадиме чуть наклонилась, заглядывая ей в глаза. — Знаешь, я когда узнала, что ты — та самая... я сначала растерялась. Думала, как теперь всё будет. А потом посмотрела на тебя и поняла: ты уже была нашей. Ты стала ею почти сразу, просто мы не знали, как это называется. У Элени на глазах выступили слёзы. — Фадиме... — Только не плачь, — Фадиме шутливо и совсем по-девчачьи замахала руками. — Я не умею утешать, я сразу сама реветь начинаю. А у меня глаза и так красные, Исо потом подумает, что я тут убивалась всё это время. Элени рассмеялась сквозь слёзы. Они сидели рядом, плечом к плечу, и смотрели на дверь операционной. В коридоре было тихо, только редкие шаги медсестёр нарушали эту напряжённую тишину. — Как у вас дела? — по скупым сообщениям от Эсме Фадиме знала лишь то, что они обосновались где-то в горах, пока всё не уляжется. И пока сердце её брата не смягчится до обещания не уничтожать Фуртуну по возвращению (хотя бы не всё) и клятвы никого не убивать (по возможности). — Адиль... Папа очень злится на Эс.. маму. И много плачет, они... мы много плачем, — Элени в задумчивости умолкла. — Я не знаю, что будет дальше, но я так счастлива. И... Фадиме... — М? — Я рада, что ты есть. Правда. Фадиме повернулась к ней и улыбнулась — той самой тёплой, «семейной» улыбкой.        — Я тоже, Элени. Я тоже.        Она обняла её одной рукой, притягивая ближе. Элени уткнулась носом ей в плечо, пахнущее ромашкой и больницей, и закрыла глаза.        В этот момент в конце коридора показался Оруч. Он шёл медленно, с пакетом в руках, и явно не ожидал увидеть Элени. Увидел — и замер на секунду, словно решая, подойти или лучше развернуться.        Элени почувствовала его взгляд раньше, чем увидела. Подняла голову, встретилась с ним глазами — и застыла. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Тоска. Нежность. Вопрос, на который никто не решался ответить.        Оруч первым отвернулся. Подошёл к бабушке, осторожно коснулся её плеча, разбудил, протянул пакет с едой. Делал вид, что ничего не случилось.        Элени снова уткнулась в плечо Фадиме. Та ничего не сказала. Только погладила её по голове, словно говорила: я вижу, я знаю, но это не мне решать. И то, о чём никто не говорил вслух, так и повисло между ними в больничном коридоре.        И наверное разорвалось бы чем-то, но у госпожи прокурора были другие планы. Она явилась аккурат к полуночи, когда истекал уже четвёртый операционный час. И явилась не одна: с верным помощником, списком вопросов и страстным желанием допросить всех, кого найдёт. Только вот люди были разные, а показания оказались до боли похожие — никто ничего не видел. И картина вырисовывалась очень странная и оттого неубедительная: в особняке Фуртуна была куча людей, но каждый внезапно был занят чем-то своим и вообще не знал, что там в Шерифом приключилось. Госпожа Ширин с давлением лежала у себя в комнате, госпожа Зарифе возилась со служанкой Мухсине на кухне, Оруч спал, молодожёны Исо и Фадиме любовались морем, госпожа Эсме (по их словам) любовалась морем и заодно ими с балкона своей комнаты, Элени вообще была на работе в медпункте и ни причём, а Адиль так совсем уехал в горы к давним друзьям-козоводам ещё два дня назад.        Ничего не добившись от этих людей, кроме потока удивительного и нескладного вранья, госпожа прокурор уехала. За ней Зарифе практически силой увезла спать Ширин. Потом за Элени приехал Гезеп, чтобы путанными дорогами и окольными путями увезти к родителям, и в больничном коридоре остались только Фадиме, Оруч и томительное ожидание. А ещё мысли. Фадиме думала об Исо. О том, какое у него было лицо, когда он вышел от врача. О том, что он что-то скрывает. О том, что этой ночью, когда они лежали совсем рядом, но как будто очень далеко, она чувствовала, что он не спит, и знала — он думает о ней. Так же, как она о нём. Тот поцелуй на кухне… она до сих пор чувствовала его на губах. И не знала, что делать. Сказать? Промолчать? Он не спрашивал, и она боялась, что если заговорит первой, всё разрушит. Но сейчас, когда он был под ножом хирурга, все эти страхи казались такими мелкими. Главное, чтобы он вернулся. Главное, чтобы был жив. Наконец дверь открылась. Вышел уставший хирург, стягивая маску, за ним ещё один и пара медсестёр. Фадиме мгновенно подскочила с места, Оруч тоже. — Для донора операция закончена и прошла успешно, — сказал он. — А можно? — Завтра, всё завтра. Он должен отдохнуть. Врачи ушли, за ними медсёстры. А потом и Оруч. Сначала, конечно, ободряюще погладил Фадиме по плечу и настойчиво предлагал увезти, но Фадиме отказалась. В Фуртуну, одна — никогда, в Кочари без Исо было не хотелось. Никуда без Исо не хотелось. И Фадиме осталась на неудобном стуле до утра.