there , where it became warmer

Это был последний апрельский день — тот самый рубеж, когда утомительная учеба наконец оставалась позади и начинались беззаботные каникулы, пахнущие свободой и солнцем. Но Майкл Уиллер так не считал. Вот уже два месяца он существовал в состоянии холодной войны с Уиллом Байерсом. Только вот незадача: Байерс, кажется, давно пережил их ссору, без сожалений перевернул эту страницу и нашел новую компанию. А Уиллер… Уиллер все еще задыхался в плену воспоминаний о шатене. — Боже, я так счастлива, что впереди целое лето! — провозгласила Макс, раскинув руки, будто пытаясь обнять надвигающееся тепло. — Это уж точно, — рассеянно кивнул Лукас, покрепче сжимая ее ладонь. Он покосился в сторону двух парней, держащихся особняком, и понизил голос до шепота: — Слушайте, Майк и Уилл все еще в ссоре? Ответ повис в воздухе тяжелой тишиной. Дастин лишь выразительно посмотрел на Синклера, и в его глазах читалась такая горечь, что Лукас пожалел о своем вопросе. Уилл ушел домой в компании своей «отличной» новой компании, но их голоса казались ему пустым шумом, фоновым радио, которое он не слушал. Дома его встретила тишина. Бродя по комнате, он наткнулся на старую фотографию, затерявшуюся среди книг. На снимке они с Майком были еще совсем детьми — лохматые, счастливые, не знающие, что время способно возводить между людьми стены выше любых монстров из Изнанки. Шатен пытался забыть Уиллера. Честно пытался. Он выкидывал подаренные мелочи, переставлял мебель в комнате, менял маршруты до школы. Но все попытки были тщетны. Где-то в самой глубокой и запретной части души он знал правду: он все еще любит этого брюнета. Любит до дрожи, до комка в горле. Любил Майка не за красивые глаза, а за ту невероятную доброту, которая пряталась за его угловатостью. Стоило Уиллу лишь заикнуться о подступающей тревоге, как Майк материализовывался рядом: готовый обнять, согреть, заслонить от всего мира своим худым, но таким надежным плечом. Уилл пытался стереть эти воспоминания ластиком рассудка, но сердце отказывалось подчиняться. Миссис Байерс часто заходила к Уиллерам — занести домашнее печенье с шоколадной крошкой, которое Джойс пекла лучше всех в Хокинсе. Уилл всегда находил предлог остаться дома. Но сегодня… сегодня что-то щелкнуло в нем. Какая-то отчаянная, мазохистская смелость. Он пошел с мамой. Когда дверь открыла Карен с ее неизменной сияющей улыбкой, на душе у Уилла предательски потеплело. Перешагнув порог, он словно актер играл роль чужого человека, делая вид, что не знает здесь каждую половицу, не помнит запах этого дома, смешанный с ароматом маминой выпечки и духов миссис Уиллер. Его тянуло взглядом к лестнице, ведущей в подвал — в их с Майком личную вселенную, где они столько раз устраивали ночевки, сражались с драконами в D&D, клялись не спать всю ночь, а через двадцать минут проваливались в сон, уткнувшись друг в друга. А потом время будто схлопнулось. Уилл поднял глаза и встретился с ним взглядом. Майк замер на лестнице, словно наступил в лужу ледяной воды. Его рука непроизвольно сжала перила. — О… здравствуйте, миссис Байерс, — выдохнул брюнет, и его голос прозвучал хрипловато. Он отчаянно пытался игнорировать присутствие Уилла, сканировать взглядом пустоту за его спиной, но это было подобно попытке не замечать солнца в безоблачный день. Их взгляды пересеклись. Случайно. На одно бесконечное мгновение. Карие глаза Уилла распахнулись шире, зрачки дрогнули. Он первым не выдержал — резко отвернулся, но было поздно. Он физически ощущал, как краска стыда и надежды заливает его щеки, поднимается к ушам, делает его прозрачным для всех секретов. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и больно. Что касалось Майка, то он не просто удивился. Он был ошеломлен. Стоя на лестнице, он смотрел на покрасневшего Уилла и чувствовал, как внутри него, в груди, там, где последние два месяца было пусто и холодно, вдруг начало разгораться тепло. Оно было робким, почти забытым, но неоспоримым. И в этом тепле, как ни странно, не было места ссоре. Было только одно: он здесь. Он пришел. Он покраснел.