Ледяная Исповедь

***

От лица Александры Игнатовой Магазин встретил меня прохладой и тишиной. Кондиционер гудел где-то под потолком, смешиваясь с приглушённой музыкой и звоном стеклянных витрин. Пахло дорогим деревом, кожей и чем-то сладким. Я вошла, толкая перед собой коляску. Миша уже начинал капризничать — устал от солнца, от ярких впечатлений, тёр кулачками глаза. Я присела на корточки, поправила ему съехавшую панамку, сунула в руку прорезыватель. Он засопел, но затих. Продавец — мужчина лет пятидесяти в безупречном тёмно-синем костюме — тут же оказался рядом. Улыбнулся и что-то сказал по-английски. Я растерялась. — Sorry, I don't… — начала я и запнулась. — Я не понимаю. По-русски? Он вежливо развёл руками, продолжая улыбаться, и повторил что-то жестом приглашая меня к витринам. Я пошла за ним, чувствуя себя неловко. Нужно было брать Макара с собой, он хоть как-то говорит на этом языке. А я... я могла только смотреть и показывать пальцем. Он показывал на часы. Дорогие, массивные, с хронографами и сапфировыми стёклами. Потом на запонки — платиновые, с гравировкой. Потом на цепи из жёлтого золота. Я качала головой. Не то. Всё не то. Продавец не сдавался. Он перешёл к следующей витрине, и я увидела их. Браслеты, не золотые, не массивные, а из тёмной кожи, с серебряными вставками. Я ткнула пальцем в один. Он кивнул, достал его и положил на бархатную подушечку. Я взяла браслет в руки. Кожа была мягкой, гладкой. На серебряной пластине — волна. Изящная, изогнутая, с мелкими брызгами-точками, которые будто застыли в воздухе. Продавец что-то говорил, жестикулировал, проводил пальцем по волне, потом показывал на небо, на море за окном. Я не понимала слов, но смысл был ясен. Волна. Я смотрела на браслет, и внутри что-то ёкало. Он назвал меня штормом в том сообщении. «Ты — шторм, который нельзя приручить». Я тогда не ответила, растерялась. А потом всё-таки написала ему — поблагодарила, пожелала удачи. И он промолчал, прочитал и не ответил. Но я всё равно помню. И, кажется, не могу забыть. — Этот, — сказала я твёрдо. Продавец улыбнулся, быстро упаковал коробочку в чёрный пакет с логотипом магазина. Я расплатилась картой. Я вышла на улицу, щурясь от солнца, сжимая в руке пакет с подарком. А когда глаза привыкли — мир вокруг застыл. В тени раскидистого платана, у самого входа в кафе, я увидела их. Сначала я не поверила себе. Подумала, что это просто показалось — слишком уж обыденно, слишком просто для человека, которого весь мир знает как «Бога квадов». Но нет, это был он. Илья Малинин. Они стояли у пластикового столика, но не сидели. Илья, Дэнни и Эван сгрудились втроём, наклонившись над чем-то, и я не сразу поняла, что происходит. Потом Илья выпрямился, и я увидела. Маленький, тощий, грязно-рыжий котёнок сидел на корточках у ног Дэнни и жадно тыкался носом в кусочек хлеба, который тот держал на ладони. Котёнок был совсем крошечным — лапки тонкие, шерсть свалялась, одно ухо прижато, другое торчит. Он дрожал, даже когда ел, и от этого дрожания у меня сжалось сердце. — Easy, he's scared, — сказал Илья тихо. (Осторожно, он боится) Эван протянул руку, пытаясь погладить котёнка, но тот шарахнулся, прижался к стене. Илья опустился на корточки — медленно, осторожно, не делая резких движений. Он порылся в кармане шорт, достал что-то — кусочек утреннего сэндвича, наверное. Покрошил на плитку и отодвинулся, давая котёнку пространство. — Eat, — сказал он совсем тихо. — Don't be afraid. (Ешь. Не бойся) Котёнок смотрел на него секунду, потом снова кинулся к еде. Илья улыбнулся — той самой открытой, тёплой улыбкой, которую я уже узнала. Дэнни что-то сказал, усмехнувшись, похлопал Илью по плечу. Я стояла и смотрела на этого парня — чемпиона мира, «Бога квадов», который только что кормил бездомного котёнка на турецкой жаре. Который не прошёл мимо. Который опустился на корточки и крошил хлеб дрожащему комочку шерсти. Внутри меня что-то перевернулось. И в этот момент Илья поднял голову. Его взгляд скользнул в сторону и наткнулся на меня. Он замер на секунду, а потом улыбнулся — чуть смущённо, будто его застали за чем-то несерьёзным, не «чемпионским». — Саша, — сказал он, подходя ко мне ближе и переходя на русский. — Привет еще раз. Я не знала, что ответить. В горле стоял ком. — Привет, — выдавила я. Дэнни что-то сказал по-английски, я не разобрала, но интонация была вопросительной. Илья ответил коротко, я услышала только «Yeah, I'll be back». (Да, я вернусь) Потом перевёл взгляд на коляску, на пакет в моей руке, на Мишу, который уже тянул ручки к фонтану. Сделал шаг ко мне. — Помочь? Я хотела сказать «нет, не надо, я сама». Но Миша в этот момент закапризничал громче, выронил прорезыватель и потянулся ко мне, хныча. Я наклонилась, чтобы его успокоить, и сумка снова сползла с плеча. Пакет с браслетом выскользнул из руки, стукнулся о плитку, и коробочка приоткрылась. Я увидела край серебряной волны, блеснувшей на солнце. — Чёрт, — прошептала я, приседая. Но Илья уже был рядом. Он опустился на корточки, поднял коробочку, аккуратно закрыл её и протянул мне. — Держи. Кажется, не разбилось. — Спасибо, — выдохнула я, забирая подарок. Наши пальцы снова встретились. На секунду дольше, чем нужно. — Ты одна? — спросил он. — Где Макар? Я почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно. — В клубе. Играет. Илья не спросил «в каком». Не удивился, не осудил. Просто кивнул, как будто всё понял без слов. — Давай я помогу, — продолжил Малинин. — Подержать Мишу? — Если не сложно. Он улыбнулся — светло, по-мальчишески. Илья наклонился к коляске, осторожно подхватил Мишу на руки. Малыш не заплакал — наоборот, ухватил Илью за футболку и заулыбался, показывая два маленьких зуба. — Привет, Мишка, — тихо сказал Малинин. — Опять я. Помнить меня? Что это у тебя там, зубки болит? Миша что-то загулил в ответ, схватил Илью за нос. Тот только фыркнул, но не отстранился. Я стояла рядом, складывая вещи обратно в сумку, и краем глаза смотрела на них. На то, как бережно он держит моего сына. Как Миша тянет его за волосы, а он только улыбается. Дэнни и Эван остались за столиком. Я видела, как они переглянулись, как Дэнни что-то сказал, усмехнувшись, но никто не позвал Илью обратно. Когда я закончила, Илья всё ещё держал Мишу. Я посмотрела на него, потом на пакет в своей руке. — Это тебе, — сказала я, протягивая коробочку. Он удивился. — Мне? — Ты помог мне с акселем. И вообще... — я отвела взгляд. — На память. Он взял коробочку, открыл её одной рукой — второй продолжал придерживать Мишу. Браслет лежал на чёрном бархате — кожаный, тёмный, с серебряной волной. Илья замер. Пальцы осторожно коснулись подвески. — Волна, — тихо сказал он. — Да, — ответила я, не объясняя больше ничего. Он поднял на меня глаза. В них было столько света, что у меня перехватило дыхание. — Саша... это... Он хотел что-то спросить. Я видела, как его губы дрогнули, но он не договорил. Просто достал браслет и надел его на руку, прямо поверх часов. Кожа обхватила запястье, волна блеснула на солнце. — Спасибо, — выдохнул он. — Правда. Это... очень много для меня значит. Он улыбался — широко, по-мальчишески, счастливо. А потом его лицо на секунду изменилось. Будто какая-то тень пробежала по нему — боль, или страх, или что-то ещё, что я не смогла прочитать. — Илья? Он моргнул, и тень исчезла. Улыбка вернулась, но уже не такая яркая. — Всё хорошо, — сказал он. — Пойдём. Ты хотела к фонтану? — Да, но твои друзья… — ответила я, хотя уже не была уверена, куда мы шли. — Они подождут. Всё нормально. Он взял коляску свободной рукой и покатил её вперёд. Я шла рядом и всё смотрела на его профиль — светлые волосы, твёрдую линию челюсти, браслет, обхвативший запястье.Он надел его сразу, даже не снял часы — просто застегнул кожаную полоску поверх. Волна блестела на солнце, и почему-то от этого у меня внутри становилось тепло. Макар выбрал игры, а этот парень выбрал помочь мне. Мы шли молча. Не потому что не о чем было говорить — а потому что слова были не нужны. Миша что-то лепетал, тыкая пальцем в пролетающих голубей. — Саша, — Илья остановился. Я подняла голову. Он кивнул в сторону маленького кафе — несколько столиков под полосатым тентом, доска с меню на турецком и английском, запах свежего теста и зелени. Изнутри доносился тихий звон посуды и голоса — кто-то говорил по-турецки, кто-то по-английски, кто-то смеялся. — Ты голодна? — спросил он. — Я видел, они свежие пекут. Липётки…лепёшки. Я невольно улыбнулась. — Ты угощаешь? — Да, — он улыбнулся в ответ. — Я должен. Ты купила мне подарок. Я должен купить тебе лепёшку. — Это нечестный обмен, — заметила я. — Не в этом дело, — сказал он серьёзно. — Дело в внимании. Я не нашлась, что ответить. Мы свернули к кафе, сели за столик в тени, под большим пёстрым зонтом, который трепетал на ветру. Я поставила коляску рядом, поправила Мише панамку — он уже начал тереть глаза, устал от впечатлений. Илья отодвинул мне стул, сел напротив. Продавец — молодой парень в фартуке, с быстрой улыбкой и тёмными кудрями — подошёл почти сразу. Он что-то сказал по-турецки, потом, заметив наши растерянные лица, перешёл на английский. Быстро, легко, с акцентом. Я уставилась на него, как баран на новые ворота. — Я не понимаю, — шепнула я Илье. — Вообще ни слова. Он едва заметно улыбнулся, наклонился ко мне и перевёл шёпотом, прямо на ухо: — Он спрашивает, что мы будем заказывать. — Я не знаю Английский, — вздохнула я. — В школе учила, но всё забыла. Макар надо мной смеётся. Говорит: «Ты на льду — ракета, а в языках — тормоз». Илья хмыкнул. — Твой муж не прав. — В чём? — Ты не тормоз. Ты просто… не учила. Это разные вещи. Я посмотрела на него с подозрением. — Ты меня утешаешь? — Нет, — он улыбнулся, и в его глазах запрыгали искры. — Это факт. Ты быстро учишься на льду. Значит, можешь учиться и в языках. Просто не пробовала. Продавец терпеливо ждал. Илья повернулся к нему и заговорил быстро, легко — я не понимала слов, но смотрела, как он жестикулирует, улыбается, показывает на меня, на Мишу. Продавец кивнул, что-то спросил, Малинин ответил, потом повернулся ко мне. — Ты любишь сыр? — Люблю. — Зелень? — Тоже люблю. — Чай? — Люблю. — Хорошо, — он снова повернулся к продавцу и закончил заказ. Продавец ушёл. Илья откинулся на стуле, положил руки на стол. Браслет съехал чуть ниже, открывая часы, но волна всё равно блестела на солнце. — Что ты заказал? — спросила я. — Лепёшки с сыром и зеленью. Gözleme. Это по-турецки. — Gözleme, — повторила я, старательно выговаривая, — ты что, еще и турецкий знаешь? — Продавец сказал, как они называются. У тебя получается хорошо, — одобрил он. — Ты быстро учишь. — Я уже говорила: на льду — да. — И не только, — сказал он, и в его голосе было что-то тёплое, отчего я снова отвела взгляд. Принесли лепёшки. Они были горячими, с хрустящей корочкой, пахли сыром и свежей зеленью, и от этого запаха у меня заурчало в животе. Илья откусил большой кусок. — Очень вкусно, — сказал Малинин довольно. — Попробуй. Я откусила от своей лепёшки, кивнула — действительно вкусно — и снова посмотрела на него. Мы ели, болтали о пустяках. Илья откусил ещё кусок лепёшки, прожевал и вдруг сказал: — А давай я научу тебя английскому. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Самое нужное слово. — Какое? — Delicious, — он произнёс это медленно, по слогам. — Де-ли-ши-ес. Вкусно. — Де-ши-ши-ес, — повторила я, чувствуя, как язык спотыкается о незнакомые звуки. — Неправильно, — он улыбнулся. — Не «ши», а «ли». Delicious. — Delicious, — попробовала снова. — Лучше. Ещё раз. — Delicious. — Почти идеально. — А ты говорил, я быстро учусь, — усмехнулась я. — Ты учишься, — он откусил ещё кусок. — Просто не сдавайся. Он научил меня ещё нескольким словам. «Beautiful» — красивый. «Sun» — солнце. «Smile» — улыбка. — Smile, — повторила я, глядя на него. — Вот, — сказал он. — Ты сейчас улыбнулась. Это smile. Я рассмеялась. — Ты издеваешься? — Нет, — он улыбнулся в ответ. — Я учу тебя английскому. Миша, услышав смех, загулил и захлопал в ладошки. Илья отщипнул маленький кусочек лепёшки, подул на него и протянул малышу. Тот схватил его в кулак, сжал — крошки посыпались на слюнявчик. — Delicious? — спросил Илья у Миши. Миша загулил громче. — Он сказал «да», — перевела я. — Ты уже понимаешь по-английски? — Я понимаю своего сына, — усмехнулась я. — Это разные вещи. Илья откусил кусочек, и в тот же момент капля соуса — ярко-зелёного, с вкраплениями трав — шлёпнулась ему на подбородок. Он не заметил. Соус медленно полз по его подбородку вниз, к шее. — Илья, — сказала я. — Мм? — У тебя… — я показала пальцем на свой подбородок. — Там. Он провёл ладонью по лицу, размазывая соус ещё больше. Теперь зелёная полоса красовалась на щеке, почти у самого рта. — Я вытер? — спросил он. Я с трудом сдерживала смех. — Нет. Ты размазал. Малинин попробовал ещё раз — теперь соус оказался на носу. Миша, который наблюдал за этим представлением с коляски, загулил и захлопал в ладошки. — Он смеяться надо мной, — констатировал Илья. — Мы оба смеёмся, — сказала я, уже не сдерживая улыбку. Он искал глазами салфетку, но на столике их не было — только пустые стаканы из-под чая и крошки от лепёшки. Продавец куда-то отошёл. Илья начал шарить по карманам. — Не надо, — сказала я. Он замер. Я взяла салфетку из своей сумки — единственную, которая осталась после того, как я вытирала Мишу,— развернула, наклонилась через столик и осторожно провела по его щеке, потом по подбородку, потом по носу. Я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке, слышала, как Илья дышит — ровно, но с задержкой, будто боялся спугнуть момент. Я провела салфеткой по его щеке — осторожно, медленно. Соус не хотел стираться, и я надавила чуть сильнее, чувствуя под пальцами его кожу — горячую и мягкую. Малинин не двигался, даже не моргал. Только смотрел на меня — не на салфетку, не на мои руки, а в глаза. И в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — Готово, — сказала я, чуть отодвигаясь. — Спасибо, — выдохнул он. Наши лица были всё ещё слишком близко. Я видела каждую ресницу, каждый лучик в его глазах — светло-голубых, почти прозрачных, как лёд на рассвете. Я улыбнулась и хотела что-то сказать, но в этот момент его лицо изменилось. Не резко — нет, скорее как облако, которое набегает на солнце. Улыбка ещё держалась, но глаза стали другими. Пустыми, что ли. Малинин отодвинулся, не сильно — всего на несколько сантиметров, но я почувствовала это движение всем телом. — Илья? — позвала я. — Всё хорошо, — сказал он, и голос его звучал ровно, без той теплоты, что была минуту назад. — Просто задумался. Он не смотрел на меня. Смотрел куда-то в сторону, на прохожих, на фонтаны, на что угодно, только не на меня. — Завтра в шесть? — спросил он, выпрямляясь. — Завтра в шесть, — кивнула я. — Я принесу колонку для музыка…У Дэнни есть маленькая с собой. Снимем твоё видео для Бенуа. — Хорошо. Он улыбнулся — но не той открытой, мальчишеской улыбкой, а тихой, почти грустной. Потом посмотрел на часы, и его лицо снова стало серьёзным. — Мне пора, — сказал он. Я кивнула. Не спрашивала, куда. Не спрашивала, к кому. Это было не моё дело. Он взялся за ручку коляски, но я покачала головой. — Дальше я сама. Спасибо. Малинин отпустил, сделал шаг назад, потом ещё один. — До встречи, Саша. — До встречи, Илья. Он развернулся и пошёл в сторону отеля. Не оборачивался. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Браслет блеснул на солнце в последний раз — и пропал. Я посидела за столиком ещё минуту, держась за ручку коляски. Ветер шевелил пальмовые листья, где-то кричали чайки. В кармане вдруг завибрировал телефон. Я достала. Макар. — Саш, вы где? — голос у него был весёлый, довольный. — Я всё! Тут такая катка была — уши разрывает! Я посмотрела на пустой столик, на недоеденную лепёшку, на две чашки чая — одну допитую до дна, другую почти полную. — В кафе, — сказала я. — Недалеко от твоего клуба. — А, ну я сейчас выйду. Идите навстречу. — Идём. Я убрала телефон. Поправила Мише панамку, хотя в этом не было нужды, взялась за ручку коляски. — Ну что, Мишаня, — сказала я тихо. — Пошли встречать папу.