Ледяная Исповедь

***

18 июля 2026 года От лица Александры Игнатовой: Вечерний воздух, пахнущий солью и жасмином, всё ещё вибрировал от его голосая «Я один… Совсем один», — вспоминала я. Эти слова сидели во мне глубоко, заставляя верить, что этот парень с глазами цвета льда — человек, который понимает, что такое настоящий полет. Я смотрела на Илью, и мне казалось, что между нами, в этой турецкой ночи, возникло что-то чистое, не требующее доказательств. Я улыбалась, глядя на его искреннюю улыбку и вспоминала, как он, никого не замечая, присел на корточки посередине улицы, чтобы покормить бездомного котенка. Как он бережно достал из кармана кусочек еды, и как при этом он улыбался — не в камеру, не судьям, а просто так. Светло и искренне. Я тогда стояла в тени и думала: «Вот он какой — настоящий. Без мишуры. Добрый и одинокий». А в следующий миг этот «настоящий» Илья рассыпался в прах. Я увидела её сразу. Ту самую брюнетку, которую уже встречала на пляже и в баре. Я видела её несколько раз рядом с американской командой и Ильёй, но… боже, какая же я была наивная. Я думала, это просто подруга, какая-то знакомая из их сборной. Я ни на секунду не допустила мысли, что «одинокий гений» может так нагло врать. Она шла к нашему столику уверенно, почти хищно. Яркое платье, сияющий загар и взгляд человека, который вернулся за своим. Илья замер. Я видела, как побелели его костяшки, когда он вцепился в край стола. Весь его возвышенный образ, все его слова о «гравитации» и «полете ради одного человека» вдруг показались мне дешевой театральной декорацией, которая рушится от одного дуновения ветра. Она не стала ждать. Она подошла к нему, обхватила его лицо ладонями и, заставив его запрокинуть голову, поцеловала. Это был долгий, демонстративный поцелуй — жадный и собственнический. Я видела, как её пальцы зарылись в его кудри, как она чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза, и снова прильнула к его губам. В этот момент я почувствовала, как по моей спине пробежал ледяной холод. Это была не просто ревность — это было омерзительное чувство разочарования. Он смотрел мне в глаза, он говорил про одиночество, он заставлял меня смеяться… пока его девушка просто ждала нужного момента, чтобы эффектно появиться. Тишина прервалась тихим шелестом голосов вокруг, приглушенными смешками. Гости отеля за соседними столиками повскакивали с мест, вытягивая шеи. Повсюду зажглись экраны смартфонов. Я заставляла себя смотреть на то, как они целуются, не отводя взгляда, потому что это наконец вернуло меня в чувства. — Look, it’s him! Quad God! — зашептали за соседним столиком. — And his girlfriend! So cute! (Смотрите, это он! Бог квадов! И его девушка! Такие милые!) Илья отстранился. Его лицо в свете гирлянд казалось мертвенным. Он мельком взглянул на меня, и в его глазах я увидела то, что ударило сильнее самого поцелуя — неловкость. Ему было не больно, ему было стыдно, что его поймали. — I missed you, baby! (Я скучала по тебе, малыш!) — её голос был звонким и радостным. Я не понимала перевода, но одного слова «baby» было достаточно. Она наконец повернулась ко мне. Её взгляд был оценивающим, но дружелюбным. Она протянула мне руку, сверкнув идеальной улыбкой. — Hello! I’m Abby. Ilia’s girlfriend. (Привет! Я Эбби. Девушка Ильи). Это слово — «girlfriend» — я знала слишком хорошо. Оно прозвучало как приговор. Я смотрела на её ладонь и не могла пошевелиться. В голове пульсировала только одна мысль: «Он врал. Каждое слово было ложью. Каждая улыбка. Каждый жест». — Саша, Миша в порядке. Спит. Голос Макара раздался за спиной, заставив меня вздрогнуть. Он вернулся от Миши — спокойный, уверенный, ни о чем не подозревающий. Он подошел к нашему столу, бросил взгляд на Эбби и улыбнулся. Эбби тут же защебетала на английском. Макар ответил ей — легко, на безупречном языке. Илья сидел, не поднимая головы, его пальцы нервно теребили салфетку. Я видела, как он сглатывает, как дергается его кадык. Он хотел что-то сказать, но Эбби не давала ему вставить ни слова, по-хозяйски положив руку ему на плечо. — Саш, представь, — Макар перевел мне, его рука привычно легла на мою спину. — Эбби говорит, что она тоже фигуристка. Она плохо себя чувствовала, но не смогла бросить Илью в такой веселый вечер одного. Они вместе уже давно. Настоящая группа поддержки. Я посмотрела на Илью. В этот раз он поднял взгляд. В нем была такая невыносимая тоска, такая мольба о понимании, что на мгновение мне сталоего жаль. Но жалость тут же сменилась ледяной яростью. «Я один… Совсем один». Как он мог? Я перевела взгляд на друзей Ильи. Они сидели чуть поодаль. Алиса отвела глаза, а Дэнни просто молча смотрел в свой стакан. В этот момент я поняла всё. Илья не скрывал Эбби от своих, он скрывал её только от меня. Пока он танцевал со мной, его друзья, должно быть, смотрели на нас и посмеивались над тем, как ловко «Бог квадов» вешает лапшу на уши замужней русской чемпионке. — Понятно, — сказала я. Мой голос был ровным, сухим, как треск льда под коньком. Я встала. Медленно, расправляя плечи. Я Александра Трусова, Русская Ракета. Я не имела права на эту слабость, на эту дурацкую обиду из-за слов мальчишки, который просто заигрался в…кого? В романтика? В веселого и доброго человека? Я уже не знала. Рядом стоял мой муж — человек, который был моей опорой, в отеле спал мой сын — мой смысл жизни. А я… я ревновала чужого парня, который просто технично меня обманул. — Макар, я устала. Пойдем в номер. Пора забирать Мишу. Я не смотрела на Илью. Я видела только довольную Эбби и спокойного Макара. — Хорошо. Илья, ребята — goodbye.(До свидания) — Goodbye! (До свидания!)— весело отозвалась Эбби, помахав нам рукой. Малинин промолчал. Он провожал меня взглядом, и я чувствовала этот взгляд кожей — жгучий, отчаянный. Но я не обернулась. Макар что-то рассказывал про американцев, про их манеру везде устраивать шоу, а я слушала шум моря и думала о том, что гравитация — это не потеря контроля. Гравитация — это когда ты падаешь на землю и понимаешь, что крылья, которые ты себе вообразила, были сделаны из бумаги. Мы забрали Мишу из детской комнаты и пошли к лифту. Я прижимала своего сына к себе так крепко, как могла. — Красивая они пара, да? — заметил Макар, глядя на цифры этажей. — Жаль, что он раньше нас с Эбби не познакомил. — Очень, — ответила я. Внутри меня полыхала ярость. Не на него — на саму себя. Как я могла? Как я, Александра Игнатова, мать, жена, позволила себе растаять от слов мальчишки? Мне было больно, и эта боль бесила меня больше всего. Я не имела права на эту обиду. Как только двери номера закрылись, я сразу ушла в ванную. Включила воду — ледяную, запустила её на полную мощь, чтобы шум заглушил всё — собственное дыхание, биение сердца, и, главное, тихий, но назойливый голос разума, который уже начал подбрасывать мне самые неприятные мысли. Я смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Мокрое, растрепанное, с красными от холода щеками. И ненавидела себя. «Дура. Какая же ты дура, Саша». Зачем я вообще открылась ему? Надеялась на что? На искренность от парня, у которого на первом месте карьера, шоу и, судя по всему, целая вереница девушек? Он, наверное, в душе смеялся над моей наивностью.Его друзья наверняка обсуждали, как легко меня обвести вокруг пальца. Я вспомнила, как он краснел, когда у него не получалось выговорить русское слово… Как неловко смеялся, когда я пыталась его подколоть. Еще и этот половник. — Это всё было игрой, — шептала я себе, и каждое слово было как укол. — Игра. Может быть, он действительно… просто так. Сегодня с одной, завтра с другой. Может, поэтому он и не сказал про эту Эбби? Он же знал, что я только вернулась в спорт. Знал, что я стараюсь что-то вернуть, что-то доказать себе и всем. Может, он просто решил этим воспользоваться? Решил войти в доверие, чтобы потом просто… поглумиться? Поиздеваться над мамой, которая пытается вернуться на прежний уровень и уже ни на то не годится? Он ведь мог специально написать мне тогда, в марте, про этот шторм. А Турция — еще один отличный шанс поиздеваться над моей слабостью, над моей наивностью, над моим прошлым, которое я так старательно пытаюсь переписать. Мысль о том, что он мог так цинично поиграть моими чувствами, было почти невыносимой. Гораздо хуже, чем видеть его с другой. Я вышла из ванной, вытирая лицо полотенцем. Кожа горела от ледяной воды, но внутри всё равно было душно. В номере стоял полумрак, только тускло светился ночник у кроватки Миши и голубоватый свет от экрана телефона падал на лицо Макара. Он полулежал на кровати, сосредоточенно водя пальцем по стеклу. Я замерла у края кровати, глядя на мужа. В горле стоял комок. Мне отчаянно, до дрожи хотелось выплеснуть всё. Сказать: «Макар, когда ты уходил к сыну, мы танцевали. И это был не просто танец. Я смотрела на него так, как не должна была смотреть. Я верила ему. Я чуть не потеряла голову». Мне нужно было, чтобы Макар отбросил телефон, чтобы он разозлился. Чтобы он схватил меня за плечи и заставил вспомнить, что я — его жена. Мне нужно было это «отрезвление», этот рывок назад, к нему. Но Макар даже не поднял головы. — Слушай, Саш, — пробормотал он, не отрываясь от игры. — Я тут подумал… Может Малинин подскажет какие-нибудь новые элементы для тебя? Так, чтобы эффектно смотрелось. Надо же чем-то зрителей удивлять. Ты бы спросила у него. Слова застряли у меня в горле. Я смотрела на него и понимала: если я сейчас признаюсь, он не ударит кулаком по столу. Он не устроит сцену. Он просто улыбнется своей спокойной, рассудительной улыбкой и скажет: «Ну и что, Саша? Это же отличная возможность подружиться с Богом Квадов». От этой мысли стало тошно. Я была для Макара слишком «своей», слишком предсказуемой. Ему даже в голову не могло прийти, что я могу чувствовать что-то, кроме спортивного азарта. — Да, — тихо сказала я, подходя к окну. — Отличная идея. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, у бассейна, всё еще горели огни. Наверное, они сейчас там. Илья и Эбби. Сидят под теми же гирляндами, и он, возможно, рассказывает ей ту же сказку про гравитацию и нелепо улыбается. А я стояла здесь, в тишине дорогого номера, и чувствовала себя абсолютно пустой. Макар не будет ревновать. Он не спасет меня от самой себя, потому что он не видит опасности. В этот момент, всего на секунду, я допустила в себе страшную, запретную мысль: «А Илья?..» Если бы на месте Макара сейчас был он. Если бы я сказала ему, что танцевала с другим, что позволила другому прикасаться к себе, смотреть на себя так, как он смотрел на меня на катке. Илья бы не стал рассуждать об «эффектности». Тот Малинин, которого я себе придумала — порывистый до безумия, не принадлежащий себе в своем полете — он бы не выдержал. Он бы сгорел от этой ревности. Он бы перевернул этот номер, он бы кричал, он бы требовал, чтобы я смотрела только на него. Для него это не было бы «пиаром». Для него это было бы крушением мира. Его любовь была бы разрушительной стихией, а не тихим домом. Я зажмурилась, отгоняя это видение. Мне стало страшно от того, что в тихом, правильном Макаре мне сейчас так отчаянно не хватало этой готовности Ильи — пусть даже выдуманной — разбиться вдребезги ради одного человека. И в этот момент я разозлилась на себя еще сильнее. За то, что мне не хватало этой ревности. За то, что я вообще сравнивала их. «Доверять можно только родным», — твердила я себе, глядя на спящего Мишу. — «Макар — твой дом. Макар — твоя реальность. А Илья… Илья — это просто прыжок, после которого всегда болят колени».

***

От лица Ильи Малинина: Музыка гремела, но для меня она превратилась в оглушительную тишину в тот самый момент, когда Саша повернулась и пошла прочь. Я видел только её спину, удаляющуюся в толпе, и с каждым её шагом что-то внутри меня обрывалось, падало вниз, разбиваясь вдребезги. В ушах всё ещё звенели её слова про «честность до конца». Я не видел её лица, но её уход был красноречивее любых обвинений. Саша даже не обернулась. Эбби висла на моем плече, что-то щебетала Алисе и Кристине, но я не слышал ни слова. Я слышал лишь шепот людей вокруг: «Quad God», «Champion». Эти слова, когда-то льстившие мне, сейчас звучали как приговор. — Hey, Ilia, are you even breathing? — негромко спросил Дэнни, подходя ближе, когда Эбби на секунду отвлеклась на Алису. (Илья, ты вообще дышишь?) — What did you expect, man? — Дэнни покачал головой. — We all saw you blushing like a teenager every time she passed by. You were playing with fire, and now you’re surprised you got burned? (Чего ты ожидал, чувак? Мы все видели, как ты краснел как подросток каждый раз, когда она проходила мимо. Ты играл с огнем, а теперь удивляешься, что обжегся?) — I didn't know Abby would come out, — огрызнулся я, но мой голос звучал слабо, неубедительно.(Я не знал, что Эбби придет) — Come on... — Дэнни хмыкнул. — You knew this was coming. You can’t hide a girl like Abby and a crush like that at the same time. You’re lucky that Russian guy didn't punch you. (Да ладно... Ты знал, что к этому всё придет. Нельзя прятать такую девушку, как Эбби, и такую симпатию одновременно. Тебе повезло, что тот русский тебе не врезал). Я ничего не ответил.

***

Как только за нами захлопнулась дверь номера, я наконец смог выплеснуть то, что душило меня последний час. Я сбросил руку Эбби со своего плеча и сделал шаг назад. — What the hell was that?! You said you were sick! (Какого чёрта это было?! Ты сказала, что больна!) Я швырнул ключи на стол, так что они со звоном отскочили. Эбби вздрогнула, её глаза мгновенно стали огромными и влажными. Она замерла у двери, выглядя такой хрупкой и беззащитной в этом ярком платье, что любой посторонний человек сейчас счел бы меня монстром. — I wanted to see you. I missed you. (Я хотела тебя увидеть. Я скучала.) — You kissed me in front of everyone! People were filming! Now it's all over the internet! (Ты поцеловала меня при всех! Люди снимали! Теперь это в интернете!) — I'm sorry. I wasn't thinking. (Прости. Я не подумала.) — You ruined everything! (Ты всё испортила!) Эбби смотрела на меня с таким видом, будто я — центр её вселенной. Но я смотрел в её глаза и видел там что-то еще. Она прекрасно знала, что делает. Я не мог это доказать, но был уверен, что всё это она сделала не просто так. — What did I ruin? It's just a video. (Что я испортила? Это просто видео.) Меня волновала не публика, меня волновало только одно — её зеленые глаза. Саши. Как она смотрела на этот поцелуй. Как она потом ушла. — Just don't do it again, — сказал я глухо. (Просто не делай так больше.) — I won't. I promise, my champion. (Не буду. Обещаю, мой чемпион.) Эбби обняла меня. Я не оттолкнул. Но и не ответил. — I need some air. (Мне нужно проветриться.)

***

Я вышел из отеля, ноги сами понесли меня на пляж. Туда, где я впервые увидел Сашу. В тумане, на рассвете, с распущенными волосами, похожую на привидение или на мечту. Тогда я испугался и убежал. Сейчас бежать было некуда. Весь мир сузился до этой полоски песка. Я сел у самой воды, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду. Сжал запястье, нащупав браслет. Море было тёмным, почти чёрным. Где-то на самом краю горизонта, там, где небо срасталось с водой, мерцали холодные огни яхт. Я смотрел на отель. На ряды освещенных и темных окон. На одно из них — то, за которым, наверное, спала она. Саша, должно быть, очень зла на меня сейчас. Она сейчас там, в номере, рядом с ним. С её мужем. А я что? Что я? Просто фигурист, который помог ей с акселем, а теперь сидит тут, ревнуя к тому, что ему никогда не принадлежало и не будет принадлежать. Эта злость была направлена на него, на себя, на всю несправедливость мира. Я ждал. Глупо, по-детски надеялся, что она придёт, как в то утро. Я увижу её и не испугаюсь. Не сбегу. Останусь. Объясню. Попрошу прощения. Я тут же горько усмехнулся. Что я ей скажу? «Прости, что я целовал свою девушку»? Или «Уходи от своего любимого мужа»? В голове всплыли слова Дэнни. «What did you expect, man? You were playing with fire. We all saw you blushing like a teenager every time she passed by. («Чего ты ожидал, чувак? Ты играл с огнем. Мы все видели, как ты краснел как подросток каждый раз, когда она проходила мимо») Я тогда промолчал. Злился на него, на себя, на весь мир. А теперь, сидя здесь в одиночестве, понял: я действительно знал, чем это кончится. Это я виноват, а не Эбби. Я знал, что огонь рано или поздно превратит всё в пепел. Но всё равно надеялся на чудо. На что? Что она бросит мужа? Что оставит ребёнка ради какого-то фигуриста, который сам не знает, чего хочет? Нет. Я не был настолько безумцем. Я просто хотел… быть рядом. Ещё немного. Ещё один танец, где я могу законно держать её за талию. Ещё одно утро на катке, где мы одни против всего мира. Я сжал браслет так, что металл впился в кожу. Провёл пальцем по гравировке — маленькой волне. Я знал, что у нас не было шанса. Никогда. Она замужем, у неё маленький сын. Она никогда не была бы моей. Но были моменты. Её улыбка, предназначенная только мне. Её тихое «я не хочу уходить», когда тренировка закончилась. Её пальцы, вытирающие соус с моей щеки в том дурацком кафе. Кривая коса, которую я ей заплел. Серый камешек, который я нашел на дорожке и отдал ей, а она сжала его так, будто это был алмаз. Эти моменты были. И они были настоящими. Самыми настоящими в моей жизни. Я сидел на песке до самого рассвета. Ждал. Надеялся, что туман снова принесет её ко мне. Она не пришла. Когда над водой поднялось серое марево и небо стало стальным, я наконец осознал: сегодня она уедет. Через несколько часов её самолет оторвется от земли, и я больше никогда её не увижу. Вспомнив ее взгляд, я подумал о том, что обязан с ней встретиться еще раз и объяснить ей всё, подумал о том, что она, наверное, ненавидит меня сейчас. Думает, что я лжец, что я играл с ней. Но это не так. Я встал, медленно отряхнул песок с джинсов.Я больше не могу просто сидеть здесь. Не могу ждать, пока она уедет, и ничего не сделать. Я не знал, что скажу. Не знал, как она примет. Но знал, что должен попытаться всё объяснить. Я пошёл к отелю. Быстро, почти бегом. Ресепшен встретил меня искусственным светом и запахом кофе. Девушка за стойкой профессионально улыбнулась. — Good morning. How can I help you?(Доброе утро. Как я могу Вам помочь?) — I'm looking for the Ignatovs. Russian family. A skater. She's… she's a colleague. (Я ищу Игнатовых. Русская семья. Фигуристка. Она… моя коллега). — I'm sorry, sir. I can't give out guest information. (Простите, сэр, я не могу выдавать информацию о гостях). — Please. It's important. (Пожалуйста. Это важно). Я даже предложил автограф, нацарапал его на салфетке. Она улыбнулась, приняла бумажку, но вежливо отказала. Я побежал в столовую. Вглядывался в каждое лицо, в каждый пучок волос. Увидел девушку со спины — длинные волосы. Сердце подскочило к горлу. Я подошел, коснулся плеча. Она обернулась. Не та, даже не похожа. Бассейн. Шезлонги. Сотни отдыхающих. Я бродил по коридорам, как сумасшедший. Прислушивался к детскому плачу за закрытыми дверями. Каждый раз сердце замирало — мне казалось, это Миша. Но плач был чужой. Отель был огромным лабиринтом, и я понимал — найти её вслепую, когда она не хочет, чтобы её нашли, невозможно.

***

Рекомендую надеть наушники и включить Dedublüman — «Belki (Akustik) К обеду я, в полуобморочном состоянии, вернулся к нашей компании. Кристина лениво потягивала сок через трубочку. — That Trusova is weird. She just walked past a moment ago. I wanted to say goodbye, and she didn't even respond. Just nodded and that was it. Maybe her English is really bad. (Странная эта Трусова.Прошла мимо только что, я хотела попрощаться, а она даже не ответила. Просто кивнула и всё. Наверное, с английским совсем плохо),— бросила Кристина, поправляя очки. — You saw her?! Where?(Ты её видела?! Где?)— я чуть не перевернул стол. — By the exit. She was getting into a taxi with her husband. (У выхода. Она садилась в такси с мужем) Я не ответил. Я сорвался с места так, будто это был финал Гран-при. Бежал через лобби, расталкивая туристов, не чувствуя ног. Вылетел на улицу, в раскаленный турецкий полдень. И увидел их. Черный седан стоял у самого края парковки. Макар с Мишей уже сидели в машине. Саша как раз закрывала багажник. — Саша! — крикнул я, срывая голос. Она подняла голову. Посмотрела на меня. Как на чужого. В её глазах не было ни вспышки узнавания, ни тени эмоций — лишь усталая пустота, сквозь которую она смотрела на мир. Из припаркованной рядом машины на всю улицу играла музыка на турецком. Я не понимал ни слова, но на душе стало еще тяжелее. «Omzumda işlemediğim günahlar» (На моих плечах грехи, которые я не совершал) «Sözlerimde riya var» (В моих словах есть лицемерие) В голове пульсировало, как набат: «Она уезжает. Сейчас. Если я не скажу сейчас — не скажу никогда. Если я не сделаю что-то — я исчезну для неё навсегда». Это был последний шанс, последний клочок надежды. Я подбежал, перехватил её руку, когда она уже взялась за дверцу такси. Мои пальцы впились в её запястье. — Ты даже не попрощаешься? — мой голос был хриплым, ломающимся от отчаяния. Она посмотрела на мои пальцы на своей руке, как на что-то неприятное, что нужно стряхнуть. Потом подняла глаза — спокойно, устало. В этом взгляде не было злости, только безмерное равнодушие. — Я еще вчера сказала «пока». Этого достаточно. — Она говорила тихо, так, словно обсуждала стоимость билета. — Нет. Не достаточно. Ты не можешь просто уйти. Не после всего. Я не хочу… — я опустил голову, не зная, что сказать, — мне хорошо с тобой, Саша. Я не хочу, чтобы ты уходила. — После чего, Илья? — Саша выдернула руку, легко, будто скидывая сухую ветку. В её голосе не было ни капли раздражения, лишь лёгкое недоумение. — После того, как мы пару раз покатались? Ты драматизируешь. Мы не лучшие друзья, Илья. Ты мне ничего не должен, а я тебе тоже ничего не должна. — Я не драматизирую, — у меня перехватило дыхание. — Ты знаешь, что это было не «пару раз». Я могу всё объяснить…Эбби…она… Саша вздохнула. Посмотрела на меня с лёгкой, почти покровительственной жалостью. Как на ребёнка, который не понимает очевидных вещей, которые для неё были аксиомой. — Илья, я замужем. У меня сын. Ты хороший парень. Правда. Но не надо ничего придумывать. Саша улыбнулась. Вежливо. Чуть виновато, как будто это она меня обидела, а не я разбил её мир своей ложью. В этой улыбке не было тепла, только холодная отстранённость. — Я рада за тебя. У тебя красивая девушка. Вы хорошо смотритесь вместе. Эти слова пронзили меня насквозь. Не потому, что были злыми, а потому, что были такими искренними…И потому, что они ставили между нами неразрушимую стену. — Жаль только, — добавила она, уже почти садясь, не глядя на меня, — я думала, мы можем быть друзьями. Ну… коллеги. Общие интересы. Но теперь между нами дружбы не может быть, я поняла, что ты за человек. И твоя девушка…она будет против нашего общения. Береги её. Она пожала плечами, и этот жест означал окончательное прощание. Фразы, сказанные ею, отдавались эхом в голове, каждая — как упавший камень в пустой колодец. Ей было всё равно. Она даже злилась. Равнодушие, которое она излучала, было абсолютным, всепоглощающим. От отчаяния я шагнул вперёд, перехватил её руку, когда она уже собиралась открыть дверцу машины. Не сильно, нежно. — Саша… подожди. Она замерла. Посмотрела на мои пальцы на своей руке, потом на меня. Устало. — Что ещё, Илья? Меня муж ждет. Снова пощечина. Я вздохнул. — Я не хочу, чтобы ты уезжала вот так. Не хочу, чтобы мы… чтобы ты забыла. Мы можем хотя бы…хотя бы обменяться номерами? «Я готов на всё, — кричало внутри. — На унижение. На боль. На то, чтобы ты меня ненавидела. Только не исчезай. Только оставь хоть что-то. Номер телефона. Обещание, что ты ответишь. Хотя бы «до свидания», а не «прощай». Я буду ждать год, десять лет. Только дай мне надежду. Хотя бы маленькую. Хотя бы ложную. Дай мне шанс быть достойным тебя». — Забыла что? — Всё. Меня. Наши… Я не договорил. Саша убрала мою руку. — Прощай, Илья. «Öldürdüm çiçeğimi, yaşatamadım» (Убил свой цветок, не смог оживить) «Duyamadım, gidişin sessizdi» (Не смог услышать, твой уход был беззвучным) Она сказала: «Ты мне не нужен». Она просто перечеркнула всё: каток, танец, камешек. Всё. Я для неё — пустое место. Она села в машину. Дверца захлопнулась, такси тронулось. Я готов был стать кем угодно. Другом, знакомым, врагом, тенью. Только не пустым местом. Но она не оставила мне даже этого. Может быть, если бы я сказал ей правду в первый же день. Может быть, если бы не было Эбби. Может быть, если бы Саша была свободна. Может быть, если бы она тогда ответила мне…Может быть… Я стоял на парковке, сжимал браслет и смотрел вслед. Такси скрылось за поворотом. Потом медленно пошёл к отелю. У входа стояла мусорка, я остановился. Поднял руку с браслетом. Провёл пальцем по волне. «Сними. Брось. Прямо сейчас». Она уехала, ей всё равно. Я сжал браслет. Я не мог. Я опустил руку. Прошёл мимо мусорки. Не снял. Не смог, потому что камешек остался у неё. Браслет — у меня. Может быть, это ничего не значит. А может быть, значит всё.

***

От лица Александры Игнатовой: Такси отъехало от отеля. Макар что-то говорил про погоду. Я кивала, не слушая. Потом опустила руку в карман джинсовой куртки и нащупала камешек. Гладкий, серый, с белой прожилкой, похожей на волну. «Выброси, — сказала я себе. — Открой окно и выброси. Всё, что было — ложь. Он — ложь. И этот камень — ложь». Он нашептал мне сказку про гравитацию и полёт. Про то, что он один. Про то, что я — шторм, который нельзя приручить. А сам… у него есть девушка. «Выброси». Я сжала камешек сильнее. Он больно впился в ладонь, но пальцы не разжались. Я спрятала камешек обратно в карман. Макар взял меня за руку. — Всё хорошо, Саш? — Да, — ответила я. — Всё хорошо. Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и обнял меня за плечи. Миша в кресле захохотал, глядя на нас. Я не выбросила его. Не смогла.